Сломанный дом

Подавленные эмоции никуда не деваются. Их хоронят заживо, но со временем Они обязательно прорвутся наружу В куда более отвратительном виде. Фрейд

      Настоящее время. Йокогама       Сейчас около часу ночи. Полутьма номера дешёвого придорожного мотеля. Внимательно всматриваюсь в неё. В неясном лунном свете, что так услужливо предоставляет затворенное окно, удаётся разглядеть не молодое, бледное лицо.       — Я за тобой гнался, как последний дурак, — с укором начинает, снобистски отряхивая свою одежду. — Павлиньи пёрышки твоего самолюбия не помялись, а, Анзу? — поднимает вопрошающие глаза на меня. — Хоть бы раз назад взглянула, звезда моя. Я что, такое пустое место для тебя?       — Говорят, бег успокаивает. Что ж. Удалось найти утешение? — бесстрастно спрашиваю, ничуть не удивлённая его появлением здесь. Это я позволила следовать за мной. Это я того хотела. Чувствовала его присутствие. Оглядываться не было надобности.       Дёргает щекой, дескать, нет, не успокоило. Передо мною измождённое, худое лицо со строгими алыми глазами и нервным ртом. В его манерах нет ни отголоска той вопиющей дерзости, что имела место быть несколько необоснованных часов назад. Скорее, он сдержанный, тихий, даже — немного печальный. Мы будто местами поменялись: он притупленно смотрит в пол, не намереваясь поднять надолго взгляда. И не босс мафии, но и не простолюдинка: что-то между. Так или иначе, интуиция подсказывает, робко поднимая руку, что рецидив сих встреч не сулит никаких примирений, ведь тучи — они чересчур сгустились.       — Что ж, я повёл себя неоправданно глупо, признаю. — Взмахивает руками в белоснежных перчатках, делая пару шагов вглубь столь крохотного помещения. С пренебрежительной небрежностью осматривается. Любовь к престижу и воспитание не позволяют ему упрекнуть меня в своеобразном месте дислокации. Но, у меня ведь больше нет дома. — Без оправданий, Анзу, как видишь. Мне, право, стыдно.       — М-м, теперь-то все знают. Особенно — Йосано. — Делаю вид, будто меня крайне интересует пуговица на его чёрном пальто. — Я и не представляю, насколько она сейчас меня ненавидит. — Продолжаю смотреть на пуговицу. — Хотя, я же не виновата в её мучениях. В отличии от тебя — военного врача, сержанта первого класса войска национальной обороны, пехотной дивизии, подразделения триста пятьдесят шесть. — Перемещаюсь на брюки, словно спрашивая у них: — Остров Токоями-Дзима, да?       — Злопамятная моя. Да, теперь все знают, — со вздохом утверждает. — Особенно — Йосано. Жаль её, хорошая женщина. Но, так или иначе, ты хочешь, чтобы я тебе что-то рассказал, — продолжает, самолично меняя не шибко комфортную тему, как бы сминая всё прошедшее в бумагу, делая его абсолютно неважным. В наигранном принятии сей многообещающей информации вздымаю бровь. Расскажет? Не расскажет? — Но, мне нечего тебе сказать. Тебя окружают безумцы! Тяжело не сойти с ума, куколка, когда все сумасшедшие. И не делай такое лицо, будто я — клоун. Я не могу подарить тебе спокойную жизнь, как видишь, но и отказываться от тебя не в силах. Впервые, скажем, нахожусь в смятении. «Так что мне делать?» — спрашиваю себя, а ответов, которые меня удовлетворят, нет.       Всё-таки, это идеальное место, чтобы устраивать тайные и не самые искренние свидания: попытки измен или связей без обязательств и всё такое. А ещё — дабы свести счёты с жизнью. О! Нужно обязательно рассказать Дазаю, он будет неслыханно рад. Эта бордовая обивка на мебели просто вопиющая дань старомодным любителям извращённых разнообразий. Хочется выколоть себе глаза за две тысячи иен в сутки и истечь кровью четвёртой отрицательной. А шторы-то все в пыли, давящие своею спёртостью, сыростью и чем-то ещё. Чихаю, слыша учтивое, никуда не годное — «будь здорова».       — Вот как, — спустя паузу хмыкаю, вытирая и так сухой нос ребром ладони. Разводы на лакированной прикроватной тумбочке кажутся занятными: провожу по ним пальцами, лишь бы меньше смотреть на Мори, который одним своим фундаментальным видом вызывает у меня ностальгию по личной утопии. Иногда хочется просто обнять его. Но, этот человек больше не кажется мне — моим: столь чужой, инородный, что хочется вырезать и сразу же зашить рану. — Ты ко мне пришёл грехи замаливать, скажи честно? Я, разве, похожа на пастора?       — Не совсем, не совсем… а скажи, будь добра, — как-то резко переходит в другую степь, разминая между прочим плечо, — ты ведь задумывалась, я точно знаю… по-твоему, лучше закончить это всё? — улыбается, учтиво пряча руки за спину.       — Закончить… — с непониманием вздымаю бровь. — Что ты имеешь в виду под словом «закончить», Мори? — Прищуриваю глаза. Разводы больше не кажутся такими завлекательными. — Не нервируй меня, хорошо? Ты и так многое для этого сделал.       С натянутыми губами, он закатывает глаза, продолжая улыбаться краешками губ, будто в неумолимом желании рассмеяться чему-то крайне занимательному.       — Не делай вид, что не понимаешь, Анзу. Отношения, — говорит, делая широкий жест одной рукой, словно охватывая всю южную часть Японии. Отношения. Он акцентирует это, будто подчёркивает слово невидимым пером. — Наши с тобой взаимные, великие, легендарные отношения. Понимаешь, я всё время думал об этом. — Он останавливается, пытаясь жестами подобрать правильные слова. — Насколько правильно то, что я делал с тобой? Чем больше привязывался, тем чаще эти мысли приходили и мешали. Странно, что я вообще попался на эту ерунду, начнём с этого… — прикладывает указательный палец к губам. — Поздравляю, ты меня поймала, маленькая ищейка. Ещё девять лет назад.       Моргаю в полутемноту. Сердце отдаётся стуками у барабанной перепонки, вызывая ноющую тяжесть в животе. Становится несколько душно. Я вздыхаю, пытаясь вязкой, тяжёлой слюной прочистить горло. В такие моменты пульс учащается как при влюблённости, имея, правда, несколько иной характер. Открываю с резким скрипом окно, впуская в ноздри колючий ночной воздух. Прислоняюсь щекой к фрамуге.       — Ну, продолжай, — через силу, едва слышно выдавливаю из своей глотки. Он галантно кивает головой, словно принимая моё приглашение.       — Благодарю. Сначала мне было весело и интересно, ведь ты очень забавная. Я был обязан помнить своё место и не давать волю чувствам, что с зубодробильным успехом делал до тебя, оставляя все симпатии, какие вообще были, позади. Благоразумие и опытность, скажем, впервые покинули меня где-то между твоим переездом и нашим милым браком. Всё это было запланировано мною задолго до этого, естественно, поэтому прости, Анзу. Хотя, уважаемые господа агностики называют подобное судьбой. Я делал это с огромной радостью, а не из-под палки, так или иначе… получается, я восстаю против фатума, да? Да. Разреши. — Делает несколько шагов ко мне и останавливается прямо напротив, с заботливой нежностью запуская ладонь в мои волосы. Отбирает пальцем небольшую прядь. Его запах, приятный, родной, такой привычный, делает мне больно тем, что попросту существует. Ощущать его снова и снова — будто раздирать щемящую рану на колене. — Как их там описывают поэты, чёрт возьми, — внимательно смотрит на пряди, — эти дурацкие волосы? Они у тебя не самые шелковистые, не золотые и не блестящие, скорее — испорченные до невозможности. Но, ты и так знаешь, что они значат для меня. Всё, — практически беззвучно шепчет, вздымая брови. — Значат всё. Сколько жизней понадобится, чтобы забыть тебя, как думаешь?       — Ты пытаешься сразить меня наповал своими сложными оборотами речи? В твоём стиле романтизировать дерьмо, Ринтаро. Скажи прямо: ты пришёл, чтобы расстаться? — дрожь в голосе выдаёт моё подвешенное на петле состояние. А ножки-то уже дёргаются, левитируют над полом, и шея — безвозвратно сломана. — Отпусти мои волосы, если хочешь уйти. И не касайся меня.       — Не хочу расстраивать тебя ещё больше, — коротко кивает головой в стороны, оставаясь всё таким же серьёзным и задумчивым. Бросает прядь, как песок. — Озвучивать тоже не горю желанием. Может, ты скажешь? Что-то наподобие, — на секунду задумывается, — Ринтаро, ты мне надоел, старый больной идиот, давай расстанемся?       Он опускает лоб на мой висок, ведь я несколько ниже его. Едва касается мизинцем моего. Ткань перчаток шершавая. Если это произойдёт, если он бросит меня, — это чертовски сильно меня ожесточит. Я больше не буду той доброй, податливой Анзу, которая слушает всё и всех. И, если у меня-таки есть способность, я обязательно воспользуюсь ею, дабы отомстить за дырку в сердце, которая не поспевает заживать.       — Хочешь передать всю ответственность на мои плечи? Как-то не похоже на тебя, — протягиваю в наигранном раздумии, всё так же силясь унять неприятные, давящие ощущения в груди и животе. — Дерьмово как-то выходит, не находишь? — хмыкаю. Мой голос дрожит, словно больная, умирающая на обочине птичка. Выдаю себя дребезжащими перьями. Оправдываю ситуацию, к которой не готова, физическими эмоциями, — в руках, во всём теле. Хочу податься к нему, в тепло, в уют, в эти руки, грудь, но, просто сжимаю себя ладонями. В полнейшем, дерьмовом, бесконечном одиночестве. — Б… больно как-то… аха-ха-ха. — Криво улыбаюсь, широко раскрывая пустые глаза, чтоб не допустить слёз. И, после всего, после абсолютно всего, я понимаю, что не могу его потерять. — Скажи, ты настолько меня не любил? Я была настолько тебе неприятна? Противна? Что из этого?       — Анзу. Ты и дальше можешь рассчитывать на мою поддержку, если волнуешься, — игнорирует мои вопросы, делая свой голос более официальным. — Можешь никогда в жизни не работать и жить в своё удовольствие, я всё устрою наилучшим образом. И, клянусь способностью, что никогда не откажу тебе в помощи и гарантирую вообще всё, что есть в этом мире. Только представь. Для тебя — весь мир. Но, именно это… — он роняет голову мне на плечо, нежно, даже бережно проводя носом по шее. Берёт мою руку в свою в точной имитации недвижимого танца джентльмена со скелетом. — Это. — Сжимает мою ладонь до хруста в костях. — Это надо закончить. Господи, ха-ха-ха! — Приглушённо смеётся мне в шею, обдавая тёплым дыханием. — Я слишком неизменный в своих пороках и мне жаль, что в жизни, где такая чудесная женщина является мне женой, я руковожу мафией. Слишком далеко зашёл и могу зайти ещё дальше, понимаешь? Когда мне в голову приходят мысли о том, чего бы я мог добиться с твоей помощью, Анзу… я просто хочу, чтобы пришёл Дазай и перерезал мне горло. Кстати, Дазай…       — …а, стой. А можешь продолжить вот так вот говорить мне губами в шею? — перебиваю его, так и не дослушав про Дазая. — Оно отвлекает от подтекста. Ведь ты ужасный. Сто раз ужасный. Я ненавижу тот день, когда увидела твоё лицо впервые. Будь он проклят. И ты тоже, Ринтаро. Будь ты проклят. Я тебя ненавижу.       — Тот день… это уже не удовольствие, а издевательство, моя милая.       — Не люблю твои искромётные искренности, — произношу, находясь столь близко. — Просто продолжай лить грязь в уши, как и делал, когда был моложе. Ты бы мог просто бросить меня даже не говоря об этом, не распинаясь передо мной вот так. Но — ты здесь. Почему? Ха, что, хочешь переспать со мной, раз подвернулся случай и мы вдвоём? Почему бы не снять шлюху в таком случае? У тебя есть деньги. Много денег. Много власти. Вероятно, ты не раз проделывал это за четыре года. А, может, и раньше дело было? Что, Ринтаро, чего же ты молчишь? Я сама времени зря не теряла, можешь мне всё рассказать в мельчайших деталях.       Горько усмехаюсь, желая наговорить ему кучу-кучу гадостей, уколоть как можно больнее. Но, он больше не даст слабины, ведь уже сделал это: сегодня, когда набросился своими неуместными речами у руин моего дома. Глаза, словно стаканы с водой, выливающейся за ободки. Отхожу от него, оставляя смотреть в неизвестную точку на полу. Закрываю рот рукой, предвидя наступающую, как цунами, истерику. Рука влажная и слегка онемевшая, столь горячая от моего рваного дыхания. На что я надеялась, чёрт возьми? Что мы будем жить долго и счастливо? Что умрём в один день? Что он меня по-настоящему любит? Что однажды не скажет, что я ему надоела? Босс мафии? Серьёзно? Счастливый конец? Видела ли я себя в зеркало? Привычка — ещё не любовь. Возможно, ему меня жалко. На этом — всё. Он не пришёл, чтобы вернуть назад наше время. Он пришёл, чтобы поставить точку.       — Я тебя так сильно люблю.       Мои слова.       Он отворачивает голову, громко вдыхая и выдыхая, словно проглатывая речь, какую обязан был произнести, но, по какой-то причине, не изрёк.       — Мне больно, — беззвучно кричу, держась рукою за сердце. Лицо — искривлено гримасой боли. — Болит. Вот здесь, — сжимаю там кожу, царапая, оставляя красные линии ногтями, — Ринтаро, всё нахрен болит! Ты просто убиваешь меня! Как же… как же ж-жалко это выглядит. Я… прекрати просто говорить это, а? — Вновь смотрю на него, метаясь и мыслями, и — взглядами. Его глаза — красные и бесстрастные, как у дерьмового Достоевского. Если бы я знала, что будет так больно. — Перестань, пожалуйста, я прошу тебя. Ты же не думаешь так? Нет же? Не думаешь? Я права, что ты не думаешь? — через слёзы пытаюсь говорить, моргая, моргая и моргая. Ресницы уже вовсю тяжёлые от влаги, а зуб не попадает на зуб. Челюсть находится в каком-то натянутом положении, мешая говорить внятно.       Всего лишь какая-то жалкая, напряжённая секунда, ничтожное мгновение, и он сокращает расстояние между нами, чтобы мучительно, в который раз оказаться рядом. Хватает меня за запястье своей шершавой, ненавистной перчаткой и притягивает к себе, по-настоящему больно, ужасно обнимая, как это делают на перроне перед долгой разлукой, а может — и целой вечностью. Сдавленно, практически беззвучно кричу ему в плечо, потому что сил сдерживать эмоции больше нет. И правда — это больно. Больно, больно, больно, больно, больно… он прижимает мои вздымающиеся плечи, заглушая крики своей одеждой. Всё сильнее и сильнее. Наконец, столь долгожданное, эфемерное тепло.       — Четыре года? — хмыкает. — Хочешь спросить, как доверять людям после всего этого, да? — молвит мне в макушку тихим, прекрасным голосом. — О, моя девочка. Весьма болезненная рана. Если бы я знал, что будет так больно, я бы выставил тебя из больницы вон, как обыкновенную хулиганку. Ничего бы не было. Агентства бы не было. Фукудзава не такой дурак, как я. Тебя бы никто не втянул в эти игры тысячи фракций. — Останавливается, шумно, громко вздыхая. — Дерьмо, да кому я вру… я бы тебя из-под земли достал. Понимаешь? Анзу, понимаешь? — Трясёт меня. — Я бы вырыл тебя из любой почвы, из бетона, из всего. Видишь, какой я ужасный?       Готова поклясться, он сам говорит это через силу, что слышно по надтреснутому, ненастоящему голосу. Пытаюсь поднять голову, но он не даёт, сжимая меня в руках ещё крепче, до боли в костях.       — О, да, да, оно. Кажется, это разбитое сердце. Я весь в крови от твоих осколков, Анзу. Это ты меня убиваешь. Почему ты так вырываешься, а? Если хочешь узнать, есть ли слёзы на моих глазах, то нет, их — нет. Я о тебе лить слёзы не буду.       Я, вся красная, в отчаянных слезах, растекшихся по всему лицу чёрными акварелями туши для ресниц. Он сильнее сжимает меня за плечи, целуя в макушку, потом, раз десять, — в висок. Поддевает пальцем мой подбородок, носом — влажный нос, а затем — впивается, буквально — вгрызается в мои губы, напропалую сминая язык. Я уже и стоять-то то толком не в силах: колени подкашиваются, он меня держит. Сердце отчаянно пытается проделать путь наружу, мешая лёгким дышать. Почему он целует меня так неистово? Столь нещадно? Чувствую эту неприятную, дробящую пульсацию в рёбрах, как при пальпации очень воспалённого участка. Отталкиваю его, дотрагиваясь пальцами к колючим от его раздирательных поцелуев губам. Они опухают. Крупными, тяжёлыми каплями стелются горячими дорожками слёзы. Смотрю на пол, словно там не дешёвый ковролин, а лужа крови и часть гниющего пищевода. Это напоминает больницу. Нашу с ним больницу. И её больше нет. Всё выжжено.       Один раз закончила я. Теперь, по логике, — его черёд. А после… после уже ничего не будет: лишь безнадёжная всепоглощающая дыра. Мужчин много, но его место никто и никогда не займёт. Я делала попытки. Я знаю, о чём думаю.       — Ты говоришь, тебе больно? — небрежно продолжает свой печальный монолог, смотря на меня глянцевыми глазами с покрасневшими белками. — Я же будто умер. Без кожи, костей, одна паутина из нервных окончаний. Я не знаю, кто более несчастен в этих отношениях: ты? Быть может — я?       Ситуация, когда больны оба. Когда сносит остатки разума, хоть и вполне взрослые люди. Кровь бурлит в самой шее, поднимаясь к вискам. Ударяюсь спиной в кровать. Комната переворачивается. Его тело, такое мёртвое по своей сути, столь бесчувственное и жестокое, нависает сверху. Старые, замасленные окна пропускают многочисленные отблески света фар с шоссе, очерчивая острые линии лица, скул, влажных не от пота. Какая-то искалеченная ересь. Завороженно, убито смотрю на его кожу, ощупывая подушечками пальцев бесконечное количество раз, чтобы запомнить каждую его изящную черту. Он убирает эту несчастную руку, грубо, небрежно сжимая мою шею, будто в горячем желании убить. Таково решение проблем? Мне было бы чертовски приятно умереть в его безупречных руках, мня себя любимой им. Опрокидываю голову, инстинктивно вдыхая воздух грудной клеткой. Пускай теряет контроль, пускай сходит с ума, пускай делает хуже только себе. Через открытый, пытающийся ухватить воздух рот, он запускает свой язык снова. Колено, находящееся между моими бёдрами, разводит их сильнее в стороны. Прекращая истязать мой рот, убирает руку с горла, но вгрызается в него, параллельно, в спешке, стягивая с меня низ в этом немом танце сумасшествия. Звон бляхи ремня весьма прямолинейно говорит о намерениях чьей-то агонии пуститься на дно. Что-то щёлкает в моей голове выключателем.       — Как занятно выходит, мистер доктор, — говорю через вдохи, безэмоционально смотря в потолок. Иногда мне кажется, что нечто говорит вместо меня. И это нечто повторяется всё чаще и чаще, моим, но другим голосом, другими мыслями, иными ощущениями, иной любовью. — Всё так циклично. Вы отчаянно пытаетесь противиться себе, подавить себя. Впервые в жизни, наверное. Если кто-то узнает, как вы страдаете, босс мафии, то репутация пойдёт ко дну, словно тот Титаник — со всеми почестями на дно да с музыкой. Задеть вашу гордость? Сказать вам? Вам так идут эти милые рожки.       — Ты можешь перестать разговаривать таким тоном? — возвращается к моему лицу, целуя каждый его сантиметр. — Я очень занят и совсем не думаю головой. И есть ещё кое-что, Анзу. Тебя зовут Анзу. — Он обеими руками берёт меня за бёдра и агрессивно подтягивает вплотную к себе. Гаденько насмешничаю, наблюдая за происходящим. Вместо красивого, плутоватого цвета его глаз вижу блеклую, слепую пелену. Отрываюсь ягодицами от кровати. Он резко, полностью и без подготовки входит. Вскрикиваю, потому что, чёрт возьми, это больно. — Прошу извинить манеры, мисс, очень плохой день, — аффектированно говорит, словно ненавидя себя за то, что снизошёл трахнуть меня по своему же циничному желанию. Былое ехидство исчезает с моего лица с каждым последующим, сильным толчком. Склоняясь, неторопливо проводит языком по подбородку, губам, прикусывая их до крови и пульсирующих резей. Боль в губе, внутри живота, дерьмовая сладкая заполненность, в конце-концов — это чертовски отнимает силы и давит на рассудок. Он доводит меня до панической дрожи своими неблаговидными действиями. — А знаешь, через что я прошёл с тобой, Анзу? Хотя, о чём я, дурак, спрашиваю. Откуда тебе знать, моя милая, если ты ничерта не помнишь. О-о, она сбежала из сумасшедшего дома! Ха-ха-ха! Когда в твоей голове есть Анзу — с ней ещё можно говорить. Но, другая временами поражает своею жестокостью. Она не ведётся на комплименты, представляешь? И тогда я попросту безоружен. Это как самому драться с Элис — и ударить неблагородно, и попасться — нельзя.       — Я в порядке со своей головой, в отличии от тебя, — злостно выпаливаю, параллельно пытаясь придержать его грубые движения касаниями пальцев к его выпирающим тазобедренным костям. Кровь тем временем перемешивается на зубах.       — О-о, как ты ошибаешься, моя странная девочка. — И он опять со всей жадностью впивается в мои губы, собирая крики от острой боли, мучительные вдохи и выдохи, сталкиваясь с зубами и грубо подминая язык. Его изнуряющие руки, которые не знают, какой участок тела заласкать своей театральной жестокостью, хаотично, с напором сжимают всё, до чего дотрагиваются. Как, вдруг, он выходит из меня. Но, только, чтобы перевернуть на живот, — так же грубо и не осторожно. Наклоняется к уху, лихорадочно нашёптывая чувственным, возбуждённым тембром: — Ты можешь задать мне один, абсолютно любой вопрос, и я отвечу на него предельно честно. О чём спросишь, родная? Да о чём-угодно! Кто взорвал дом, какова причина твоих снов, кто ты, кто твои родители, что случилось с твоей подругой Куми, в конце-концов, да хоть о способностях спрашивай. Буквально — всё. Лишь один вопрос, и я отвечу. Только выбирай с умом, Анзу. Другого такого шанса не будет.       Долго думать не приходится. В этом анатомическом спектакле витает не только жар и аромат металла, но и:       — Скажи, ты меня любишь? Любил вообще когда-то? Хотя бы немного?       — У тебя есть возможность спросить…       — Ты меня любишь, чёрт бы тебя побрал?!       Слышу его одинокий, сдавленный смешок. Я готова на любой ответ: на нет и никогда, лишь бы он только прозвучал и оставил мою растерзанную душу в покое. Если он своими губами произнесёт: «я тебя не люблю и никогда не любил»… честность ведь — чересчур азартная игра. Спрашивающий может потерять всё, а отвечающий — заиграться. Поэтому, пускай всё станет известным сейчас. Остальное я узнаю с меньшей кровью.       — Ты ломаешь просто все мои логические устои, милая, — хмыкает, опуская свою голову рядом с моей. Ощущаю ещё более мощный, влажный толчок сзади, будто он специально хочет сделать мне больно за то, чего я даже не знаю. Снова шикаю, прикусывая уцелевшую часть губы. — Вместо того, — он, находясь сзади, туго проводит пальцами по моей щеке, небрежно сжимая скулы, — чтобы узнать что-то новое, — засовывает их мне, солёные, в рот, бесцеремонно надавливая на язык, — спрашивать о достопримечательно известном старом. — Просовывает дальше, вызывая обильное слюноотделение и желание выблевать. — Почему я позволяю так туго натягивать поводья, а, моя дурочка?       Не выдерживая этой пытки, сдавливаю его запястье. Он перемещает влажную ладонь на мою грудь и стискивает её, прижимаясь всецело к спине. Двигается медленно, но во всю амплитуду: от начала и до конца. Из моего рта обильно стекает слюна, а в глазах всё расплывается от помрачения. Мне хочется просто слышать его сдержанные стоны, его удовольствие, его страдание, то, как он трётся щетиной о мои лопатки, целует позвоночник, с глухой, протяжной истомой выдыхая в кожу. Медленные движения стремительно набирают скорость. Он вгоняет свой твёрдый орган до самого исконного, чувствительного предела своим биением вен вокруг. Я вскрикиваю, закатываю глаза, сжимая подушку. Это продолжается долго какой-то блаженной инквизицией, а не трепетным сближением тел. Небольшие разрывы, мелкие повреждения мягких тканей… что ещё? Бог мафии хочет крови? Отключаюсь. Спустя несколько секунд прихожу в себя, лежа на спине, на той же кровати. Он — всё ещё во мне: жёстко, отрешенно, как никогда. Я — как одна кровоточащая стигмата. Гудящая боль внутри перемешивается с неизъяснимым, садистским удовольствием. Он бьётся о мои бёдра с предельной скоростью, оставляя мокрые, безумные следы, многочисленные укусы на теле, раны и ссадины. Пытаюсь его остановить, что-то сказать, но он только сжимает меня за шею, проклиная о том, что ненавидит больше всего на свете.       — Ещё жива? — слышу явную насмешку, словно из-под воды. Мычу что-то невнятное под продолжающийся шум в ушах. Настолько больно, что сейчас я не чувствую буквально — ничего, словно полностью облитая лидокаином. — Мне нравится делать это с тобой, только — не так грубо… м-м-м, — гортанно протягивает, содрогаясь в теле. Демонические движения теряют былой темп, вскоре — полностью останавливаясь. Ощущаю внутри очень горячее, вязкое тепло, обильно вытекающее наружу. Пытаюсь восстановить дыхание, но вместо этого дрожу грудью. — Уверен, этого достаточно, чтобы ты перестала хотеть меня видеть и начала ненавидеть ещё больше. — Он слазит с меня, ложась рядом. Поворачивает голову. Касается моей заплаканной, пунцовой щеки костяшками пальцев. Что мне вообще о нём теперь думать? Слёзы не останавливаются. — Я обещал тебе правду, так вот. Чтобы твоя ненависть взлетела до небес: я люблю тебя. И я умру с этой любовью.       Настоящее время. Тюрьма Мерсо. Франция       «Ни в коем случае не возвращайся в Японию. По крайней мере — сейчас» — степенно напечатано в письме, которое я получила, находясь непосредственно в Мерсо. — «Новости лгут. Закончи то, за чем приехала. Это поможет агентству. Повторяю — не думай ни о чём, кроме своего дела». Жгу письмо спичкой. Занятная штука выходит. Единственный, кто мог отправить его — это тот, благодаря кому я здесь. А новости-то и вправду не могут быть правдой. Но, как об этом всём не думать?..       Порция ксанакса опять летит в рот. Палец задевает шов на нижней губе. Его давно пора снять, а не оставлять на скверную память, — загноит.       Анго сделал всё наилучшим образом: аккуратно, чётко, без сучка и без задоринки. И, конечно же, не без своей гремучей мести мне. Очкарик — тот ещё фантазёр. Липовые документы на корейское имя Кан Сын Мин (спасибо, что не Ким Ман Да) шли в приложении с фотографией, где красовалось рыжее идиотское каре вышедшей из 60-х разведённой особы с кредитом за придорожный магазин автомобильных товаров. Глаза же чёрные, как смоль. Мои настоящие — куда светлее. Парик был найден за рекордный час, ибо вылет из «Ханэда» был слишком скорым. Линзы удалось наспех нацепить в туалете аэропорта. Несколько волнуясь, что кто-то обязательно сорвёт моё путешествие, я, так или иначе, долетела без приключений. По заверениям самого Сакагучи, отследить местонахождение являлось практически невозможным. В некоторой степени, благодаря помощи его министерских доверенных эсперов. До чего же хитрый, умный, но невозможный тип, — остаётся только восхищаться.       К тому же, Анго создал какую-то ядерную документацию, — мечту любого отличника, — где чуть ли не лучшие специалисты психиатрических лечебниц мира, истинные светилы доказательной медицины, рекомендовали меня в Мерсо как психиатра с особенным подходом, способным излечить и исправить любого, даже самого отъявленного преступника. Звучит легко, но мои глаза лезут на лоб: не представляю, какие шаманские танцы нужно сплясать, дабы меня там не раскусили. Быстро беря ситуацию в руки, я расположила к себе главного врача Мерсо — господина Дюбуа, с которым мы оба общались на английском с явным идиотским акцентом. Он — французским, я — японским. Дородный, невысокий мужчина, более похож на примерного семьянина и чьего-то заботливого, переживающего отца, чем на главного врача тюрьмы для эсперов, сразу нашёл во мне родственную душу не только из-за смешного акцента. Он любил рыбалку, а ещё — разводился с женой. Я посоветовала ему повременить с разводом, и, на удивление, семейство Дюбуа оказалось снова вместе. Мои же бумаги о разводе заверены двумя сторонами.       Но, довольно о грустном. Запрос сегодняшнего дня: разговорить пациента, что благоговейно молчит, заглядывая в саму душу. Что ж. В психиатрической практике таким дают время, дабы привыкнуть к лечащему врачу, довериться ему, осмотреться, открыться и так далее. Такое как раз работает с социофобным типом больных, но — не с социопатичными маньяками вроде него. Поднимаю взгляд с пока что пустой тетради в клетку. Этот одиозный, неприятный человек дал достаточно времени, чтобы я покопалась в своих мыслях. Но, кажется, теперь он хочет попробовать их на вкус лично.       — Дейзи, Дейзи… дай мне ответ, дорогая, — с тоскливым выражением декламирования стиха начинает Достоевский, смотря куда-то выше моей головы, столь пространственно, сколь отрешенно. На часы? Потолок? Раздражает. Он занимался молчаливым катанием на стуле добрый час, делая вид, что я — это не я. — Я схожу с ума, от любви умираю. Мы не сможем шикарную свадьбу сыграть — нету денег карету нанять. — С часов, тех самых, которые выше моей головы, его стеклянные, полностью флегматичные глаза, будто накачанные каким-то транквилизатором, делают медленный полукруг на угол, где висит камера наблюдения. Чувствую себя несколько уставшей после его «ни гласа ни воздыхания». Он же продолжает, так и рассказывая самому себе сиё чудное произведение: — Но ты будешь милее невест других на велосипеде, созданном для двоих. Генри Декер, — финализирует, наконец, именем автора. А мне что сделать? Похлопать ему?       — Отличный стих, Фёдор, браво, — немного погодя отвечаю, кривя душой. Моё сердце учащённо бьётся, ведь я добралась до него, а значит — до ответов. Единственное, нужно понять, как сделать это несколько незаметно, ведь сессии прослушивают специальные наблюдатели Мерсо — таковы правила. — Как вы себя чувствуете? Вам не холодно? Может, немножко убавить кондиционер? — лукавлю, всё же следуя психиатрической этике. Из-за того, что этот урод пырнул кое-кого ножом, я готова утопить его в Сене, что впадает в Ла-Манш.       Вздыхаю, натягивая измученную улыбку чересчур вежливого доктора. Достоевский, с которым нас разделяет всего ничего, а то есть — лишь небольшой железный стол, восседает завязанным на стуле напротив. Его лицо и фигура освещаются призрачным светом лампочки, делая его кожу ещё более прозрачной, чем есть на самом деле. Тюремная одежда выглядит ужасно беспорядочно на нём. Одно плечо почти обнажено, выделяя острую косточку нездоровой худобы. Тёмные, распущенные волосы метаются по лбу: он не может поправить их из-за связанных рук, бестолково сдувая пряди ртом. Я ему, конечно, не помогу. По спине пробегает лёгкий холодок, плечи реагируют мелким содроганием. Он же ничего мне не сделает? Как вдруг мертвенно-бледное лицо Достоевского, словно какая-то пугающая сила высосала из него всю жизненную энергию, приобретает таинственное тёплое выражение. Уголки губ едва заметно поднимаются, но улыбаются более всего — бессмысленные глаза. Слышу, как он сглатывает слюну и выдыхает немного заложенным носом воздух. Степенно, едва слышно, покашливает.       Нет, я не убавлю кондиционер.       — Вы похожи на человека, который не ищет лёгких путей, мисс… э-э, — пробегает глазами по бейджу с выдуманной Анго фамилией, — Кан. Мне везёт даже с психиатрами. Что за занятная лечебница в Европе. У нас таких нет, господи. Прямо «Глас, над Эдемом прозвучавший…», — страстно начинает, не заканчивая стихотворение. Останавливается и спокойно выдыхает. Его бесплотный взгляд мечтательно рассматривает стены, которые он здесь явно видел не раз с другими врачами — до меня. Позже, его блуждающий взгляд цепляется за кольцо на безымянном пальце. Достоевский склоняет голову, всё ещё с укором смотря на мой палец. Главный врач Мерсо сказал, чтобы на первой встрече я позволила пациенту вести себя свободно, дабы он мог привыкнуть ко мне, поверить. — Мне так нравится новый врач, спасибо большое, господин Дюбуа, — говорит, саркастично улыбчиво смотря в камеру. — Кстати, спасибо за заботу, мисс Кан, — каждый раз смотрит на бейдж, улыбаясь моей авантюре. — Мне не холодно. Напротив, я чувствую прилив крови в теле. — Шмыгает носом. — Что случилось с вашей губой? — несколько ревностно спрашивает.       — Упала, ничего серьёзного. Это славно, что вы чувствуете прилив крови, когда в вашем анамнезе — анемия, — общаюсь с ним, слыша отголоски собственного голоса от гладких стен. Стоит отдать должное Достоевскому — он крайне спокоен и уравновешен. Его мимика не выдаёт того, что он меня знает. — Малокровие — неприятная хворь.       — Упали?.. а вы знаете, мисс Кан, — и снова ненормальная улыбка, — что стоит в вашем анамнезе? Позвольте догадаться. Не диссоциативное ли расстройство идентичности? — с насмешкой, но столь безжизненной, вопрошает. После резко дёргает головой, дабы опять убрать с глаз непослушные волосы. — Не обращайте внимания. Плохо парирую.       — Мы все в некоторой мере имеем альтер-личности, Фёдор, — спокойно веду, не теряя напущенной улыбки. А теперь, по методичке, нужно спросить что-то простое: — У вас есть кумир, Фёдор?       — Кумир? — Недоумевающе поднимает брови. — Хм… кумир… стоит отдать должное разрезу ваших глаз, мисс… Кан. Как насчёт, — прикусывая губу, он смотрит вверх, словно пытается кого-то вспомнить, — Очи Фукучи? Этот актёр популярен чуть ли не в каждом чайнике. Я вспомнил, потому что… в мягком освещении этого уютного помещения ваши с ним лица кажутся мне похожими. Во всяком случае, их объединяет общее выражение. Не могу найти объяснений отдалённому внешнему сходству. Возможно, вы тоже хорошая актриса. В вашей семье были актёры, мисс Кан? Готов поспорить — безусловно. Несмотря на разницу темпераментов, вы с ним одного поля ягода. Истинные собиратели лиц. Я прав? Гениальный, незаурядный актёр и талантливый, искусный врач.       После его информативной тирады натягиваю улыбку ещё шире. Теперь она кажется ещё более не искренней.       — Если вам так хочется, я не против собрать лица, только если это поможет нашей с вами работе, Фёдор. Я здесь не для того, чтобы обвинять вас в преступлениях, имейте это в виду.       Замечаю ускользающую улыбку на его лице. С усилием сжимаю губы, а пальцы — ногтями в кожу, потому что хочу впечатать его бескровное лицо в этот железный, полированный стол. Принимая всё тот же скучающий вид, он пытается расправить затёкшие плечи. Специальные ленты, накрученные вокруг его рук и торса, очевидно, до розовых отметин сжимают бледное, мраморное тело. Чуть ниже голого плеча вижу небольшое кровоизлияние под кожей. Довольно слаб здоровьем, но — чертовски силён умом.       — Почему вы стали психиатром? — вдруг спрашивает, точно зная, что я не являюсь таковым. Улыбаясь его претенциозному вопросу, в наигранном незнании фактов пожимаю плечами, куда более дышащими жизнью, нежели его.       — Хочу помогать людям. В некоторой степени мы, психиатры, все надломлены.       — Ах, — утвердительно один раз кивает, — попытка излечить себя… вот поэтому вы здесь. Быть может, вы ходили из аптеки в аптеку, скупая… успокоительное?       — Не совсем, Фёдор, не совсем, — степенно продолжаю отвечать, — но, я прекрасно улавливаю нить нашего разговора. Вы очень добры, и я приятно удивлена, что так дружелюбно поддерживаете нашу с вами беседу. Нам будет легко работать вместе, не так ли? — В каждом, чёрт возьми, в каждом своём предложении он передаёт мне завуалированную информацию. Нас ведь прослушивают, а он — совсем не прост. Абсолютно все слова, использованные им в нашей беседе, — это сообщения, адресованные моим старым, неразрешённым вопросам. Но, что мне необходимо выделить для себя? Его стишки про невесту и велосипед? Отнюдь. В срочном порядке нужна автограф-сессия с этим Фукучи, или Очи, как его, — это понятно. Он мне как кость в горле. А что с остальным-то? Анамнез? Тот же стих, который он рассказывал с выражением первоклассника?       — Вы выглядите расстроенной, — с какой-то грустью указывает на меня подбородком. — Неужели проблемы с мужем? — Опять эта улыбка дьявола.       — С его отсутствием, скорее. Вы хорошо читаете людей, Фёдор. — Для видимости делаю записи в блокноте. «Показывает сочувствие, участие…» — пишу для галочки. «Проницателен», «чёрт» — зачёркнуто.       — Приятно удивлён… своей особой наблюдательности. У меня тоже проблемы. С наречённой. В этом мы с вами похожи, мисс Кан.       — Как её зовут, если не секрет? — как бы между прочим спрашиваю, продолжая чёркать в блокноте то, как я его убиваю.       — А, нет, не секрет, почему же… Анна. — Пожимает плечами. Да настолько спокойно, будто это имя и не гонится за мной, аки бешеная лисица в ночном лесу, где из душ — лишь мёртвые. — Союз, благословленный, как никак, самим богом. Правда, она, моя ненаглядная Анна, слегка ветрена. Но, я готов ей это прощать, хоть и ужасно ревнив.       — И-и… кхм, — откашливаюсь в кулак с ручкой, откладывая тетрадь, куда тут же смотрит Фёдор, — как долго вы вместе? — осторожничая, спрашиваю, мелкими шагами подходя к чему-то столь страшному, к чему не хочется и ненароком даже взглядом касаться. Блефует, дьявол? Не стоит же верить каждому слову Достоевского. Но, от этого мне не становится легче.       — О, казалось, что целую вечность. Она на вас похожа, мисс Кан. Как две сестры. Только вы холодная, неприступная зима, а она — удушливое, знойное лето. О, вам нехорошо? — участливо спрашивает, видя моё секундное замешательство. С одной стороны, это кажется бредом, с другой… — У вас, мисс Кан, анемия? Астма? Альтер-личность? Искривлённая носовая перегородка? А может, родинка под ребром стала меланомой? Ваш отец, наверняка, очень скучает. Навестите его, ладно? Мисс Кан, вы побледнели.       Шум — от него, от стен, от мыслей. Сейчас взорвётся голова. Судорожно вдыхаю холодный воздух помещения. Вздрагиваю от обычного грохота открывающейся железной двери, выдавая неподдельный испуг. Казалось, на меня обрушивается целая снежная лавина, а это входит всего лишь главный врач — господин Дюбуа. Смотрю на него, скрещивая пальцы. Нить на губе чешется: сниму её сегодня же.       — На сегодня всё, — поздравительно произносит. — У-у, вы вспотели, mademoiselle Кан, лучше переодеться, чтоб не заболеть. А вот Фёдор сегодня уж больно разговорчив, смотрю. Как никогда! — Смеётся, словно Достоевский — не один из самых опасных эсперов. Он проходит в помещение, кладя полную руку на спинку стула Достоевского, но, не касаясь его самого. Таки опасается дьявола. — Вынужден признать, мисс Кан, никто его так не располагал к себе. С ним работали мужчины. Видимо, здесь замешана какая-то внутренняя тяга к maman… ладно, опустим психиатрию. — Хлопает по железной спинке, словно по плечу человека. — Теперь он садится вам на шею! Точно, это тяга к матери. Не позволяйте ему этого. Так или иначе, прекрасная работа. Уведите его, живенько, — добродушно обращается к охране. Те грубо поднимают его. — Синергия! — а теперь — ко мне. Железная дверь за Достоевским и до зубов вооружёнными охранниками закрывается. — Брависсимо! Прошлые психиатры отказывались работать с ним: он либо всё время молчал, либо — доводил их до слёз. Были даже случаи сильных истерик со стороны врачей. Жутко. — Показывает наигранную дрожь.       — О, господин Дюбуа, — несколько пространственно произношу, всё так же сидя за столом и обмахиваясь тетрадью. — Если бы вы не подоспели, уверена, он бы и меня до слёз довёл. По крайней мере, был близок к этому. Вы же слышали? Лез в душу, чёртов псих! — делаю вид, будто всё сказанное Фёдором меня не касалось. — А если бы что-то из его речей оказалось правдой? А? Что тогда? Я бы ушла отсюда с опечаленным платком! Бежала бы, куда глаза глядят. — Утрирую.       — Уж не отвертитесь, non-non-non, — смеётся. — Я заверил мокрой печатью, что этот пациент — полностью и всецело ваш. Теперь развлекайтесь с сумасшедшим любителем преступлений и наказаний как вам угодно. Жуткий, конечно, да. Но, не самый страшный в этих стенах.       — Есть кто-то хуже Достоевского? — с подозрением кошусь на Дюбуа. — В моей стране он устроил настоящий дебош.       — Ох, Сын Мин, — обращается по выдуманному имени, неформально, — мы никогда не знаем, кто хуже. Возможно — это вы. Возможно — я. Быть может — во-о-он та la personne, что охраняет двери. Я тридцать лет в этой профессии — меня ничем не удивить. Повар, который готовил пирожки всю жизнь, однажды вырезал всех посетителей ресторана. Всегда помните это, когда смотритесь в зеркало. Шутка.       — Ох уж этот врачебный юмор, господин Дюбуа. К сожалению, он мне знаком. Был один врач, который стал поваром… — Дюбуа смотрит, желая продолжения рассказа. — Грустная история. Не сегодня. — Машу головой, напоследок — с грустью улыбаясь.       Всю следующую неделю я занимала Достоевского практиками из книг по тяжёлой психиатрии: возилась с ним, как с малым дитём в песочнице. Он, вероятно, подыгрывая, радушно шёл навстречу и делал всё, чего я от него требовала. При этом, никакой новой информации не давал: говорил лишь отрешенно о литературе, картинах периода романтизма и о том, что никогда не был во Франции, хотя язык знает хорошо. Я ужасно сильно пыталась унять маячивший в его бескровном лице собирательный образ Ринтаро, ведь внешняя схожесть поражала. Меня, в итоге, выдавала осевшая в радужке щемящая, тихая грусть.       — Скоро у вас будет настроение, мисс Кан, — слова Достоевского. — Я обещаю. — И полная чертовщина не заставила себя долго ждать.       Мерно стуча высокими каблуками по коридору, я направляюсь туда, где обычно провожу психиатрические сессии с Достоевским. Странное, иррациональное чувство останавливает, заставляя прекратить ходьбу и прислушаться к волнующим ощущениям, витающим в воздухе чем-то электрическим. Тюремный, мигающий коридор давит отсутствием людей в нём, удлиняется, словно тоннель, идущий в тревожное никуда. Что-то едва заметно утяжеляет мой карман. Сердце пропускает удар, я опять потею. Хлопками ладоней касаясь карманов, ощущаю внутри одного нечто плоское и совсем гладкое, вроде согнутой купюры. Становится дурно. Кровь кипуче подступает к вискам. Достаю невесть откуда взявшуюся карту: Джокер. Проворачиваю её в пальцах, осматривая. Но, она никак не могла оказаться у меня в кармане…       — А теперь вопрос: а кто же это? Ха! — не пойми откуда, не пойми как, чёрт его возьми, появляется мужская, ловкая рука и по-свойски хватает из моей эту проклятую карту, исчезая в дыре, которой только что не было. Отскакиваю, как от огня. Оборачиваюсь. Где он?! — Не ждали? — взбалмошный, ненормальный смех звучит, кажется, прямо мне в темечко. — А я пришёл!       Медленно, осторожно поворачиваюсь лицом к обладателю сего необузданного настроения. Картина вовсе не радует. Так выглядят настоящие проблемы — нарисованная через левый глаз чёрная прорезь да сумасшедшая улыбка буйного потерпевшего. Цирковой манежник в полосатых брюках собственной персоной воспроизводит мне церемонный поклон. Из какой он камеры, чёрт бы его побрал? Незаметно пытаюсь найти кнопку экстренного вызова охраны в своём кармане, но её — нет. Исчезла. Испарилась.       — Ай, — безэмоционально имитирую испуг, — как страшно! Ой-ой. — Поднимаю руки. После всех этих ужасных эсперов, наподобие Мори и Достоевского, меня уже никем и ничем не запугать. Особенно — этим психом в смешных штанах. Моя жизнь преисполнена плохими парнями на девять реинкарнаций вперёд. Минус только в том, что манежник слишком молод, а подход у меня, всё же, выработан к более опытному контингенту. — Вы кем будете-то, молодой интересный человек? О, — не даю ему ничего сказать, хотя он собирался это сделать, — я бы богохульно процитировала господа бога, потому что мой единственный пациент весьма религиозен, а вот я — нет. Тогда, поступим следующим образом: о, господи, кто же вы?! — претенциозно смеюсь над ним, хотя, с моей стороны это выглядит крайне опрометчиво. И, всё верно, ведь через жалкое мгновение его глаза, ещё более безумные, чем у кого-либо, сумасшедшие и абсолютно невменяемые своим видом, широко-широко всматриваются, таращатся, касаясь моих ресниц своими — длинными и мягкими. Затем, он хохочет мне прямо в лицо, отходя немного назад. Горбится, состязаясь с собственным смехом. А потом выжидающе смотрит, словно это я должна ему что-то сказать. И опять заходится в заливистой хохотне.       — Аннушка. Ты это серьёзно?! Головушку совсем потеряла? ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! Тук-тук! — Стучит по своему безумному котелку, смотря на меня со счастливым оскалом. — Здравствуйте, а Анна выйдет? Нет — её загонят!       ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!       Свет в коридоре пугающе мигает, после чего появляется оглушительная, страшная сирена. Кровь застывает в жилах. Я никогда не слышала звука, столь жуткого. Из внешних динамиков где-то на стенах слышно внятное, громкое: «Внимание! Внимание! Объявляется чрезвычайная ситуация… нарушитель на первом ярусе. Внимание! Внимание!.. первый ярус…». Сглатываю. Ведь мы — на первом ярусе. Делаю несколько нетвёрдых шагов назад, спотыкаясь в своих же каблуках. Падаю на задницу, больно ударяясь копчиком об пол. Беру свои слова про Мори и Достоевского обратно — адекватный эспер никогда бы не пробрался в Мерсо, если он не полностью отбитый, ненормальный безумец.       — Анн-у-у-у-шка-а-а-ха-ха-ха-ха!       Первая ситуация в моей жизни, где я жалею, что не знаю ни одной молитвы.