Сломанный дом

      За несколько лет до основных событий. Йокогама       — …так получилось, в общем, что она оказалась любовницей одного из мафиози, — заканчивает свою историю Одасаку — буднично и утомлённо. Его помятый, потёртый взгляд устремлён в горлышко стакана, который он придерживает обеими руками, изредка постукивая по граненому стеклу пальцами. — Если что, — поднимает руки, дескать, он здесь не при чём, — я предупреждал, что история не интересная. Они-то привыкли. — С небрежной улыбкой кивает на вовлечённых в свой спор Дазая с Анго. Дух захватывает. Подумать только! Шкет знакомит меня со своими друзьями! И теперь я знаю двоих: Оду Сакуноске и Сакагучи Анго. Где последний не жалует меня с первых же секунд встречи.       С приоткрытым ртом слежу за движениями предплечий Одасаку. Дёргаю кольцо на пальце. Ну-ну, что там говорил мне Ринтаро? — «Я только стетоскопом слышу, как бьётся сердце. А ты слышишь его в воздухе. Я же не деспот какой-то. Поэтому, вполне не против, куколка, если ты проявишь симпатию, — но я говорю только о симпатии, Анзу-чан, — к кому-то другому. Во всём остальном — у тебя есть я и только я. Ну, не закатывай же глаза, милая, о чём ещё можно мечтать?». Несмотря на столь яркие разглагольствования о правилах совместной жизни, моего бывшего в городе никто доселе и не видел. Сам Мори с завидной энергичностью изображает, что, конечно же, не в курсе, о ком идёт речь. Действительно, ведь — «О, Анзу! Я вовсе не ревнив! У реальности есть границы, а воображение — безгранично. Все эти мальчики — лишь жалкие мальчики. Я же твой первый и последний мужчина, моя драгоценная.». Подпись: «Золотой фонд изречений Дьявольского Доктора». Или же — Доктора Смерти, там, Йокогамского Потрошителя…       Всё это, конечно, хорошо, да. Но, я прямо-таки чувствую, как неприятно затекает задница: давит этот чёртов деревянный табурет. Локоть, который опирается о столешницу барной стойки и подпирает подбородок, зудит. Глаза — высыхают. Одасаку рассказывал о своей работе по моей смущённой просьбе не менее сконфуженно. Говоря, ко всему прочему, утрированно цензурно: без кровавых деталей, в которые я и так посвящена благодаря вмешательству Мори. Видать, Оде не ясно, чёртова ли я неженка, или, того хуже, — долбанный эскорт босса, которого он даже не видел. Знать бы точно, что Дазай обо мне наговорил… зная Дазая…       Так или иначе, скрывать сей дурацкий розовый блеск в глазах получается из рук вон плохо. Я слишком засматриваюсь и отмалчиваюсь. В глазах Ода-сана прыгают разного рода вопросы. Судя по движениям его губ и наклоне головы, он спрашивает, всё ли в порядке. А зачем тогда я смотрю на губы? Несомненно, этот друг Дазая — абсолютно, без преувеличений и формальностей, — мой типаж. Типаж, скажем, несколько упрощенный и, даже, перспективный, но — лишь в извилистом плане относительно спокойной и счастливой жизни. В конце-концов, я не последняя дура. По-ребячески пытаться обратить на себя внимание Мори симпатиями, подставляя хорошего человека непотребным поведением, — дурно. Ежу понятно, Ода-сан беседует со мною из-за тривиальной вежливости. Из-за того, что наш общий друг — чёртов малолетка Дазай, который меня сюда и привёл. Я должна понимать, что все нелепые игры давно закончились, ведь я, — насколько бы это непривычно не звучало, — жена босса мафии. Как это получилось, что произошло, чем я думала, и думала ли вообще, когда говорила ему «да» и «я согласна, конечно же, что за вопросы», — не откопать даже бурильной установкой.       Мысли свою работу всё же делают: извилины проводят необходимую механику, запуская общий механизм.       — Мне пора, простите. — Подрываюсь из-за барной стойки, чуть не опрокидывая к чёрту на пол все стаканы. Одасаку приходится моментом их попридержать: свой — с алкоголем, мой — с обычной содовой. Цепляясь ногой за перемычку табурета, мало не падаю. Ода намеревается помочь, но я не даюсь и тяну бедный стул на несколько шагов за собой. Что? Это мне так неудобно за непотребство в мыслях? Просто обыкновенные предположения о том, что я могла бы быть с кем-то другим и не страдать, как последняя сука. Резко останавливаюсь у двери и поворачиваюсь к Одасаку, который, вероятно, активно думает, что я — странная. Дазай и Анго, к счастью, так же заняты. Выставляю руку, дескать, стой, Ода-сан, где стоишь. Пожалуйста. — Извините, мне как-то нехорошо. Мне… правда было очень приятно познакомиться с вами, Ода-сан! — Резкий, быстрый кивок типичной школьницы. — Надеюсь, мы ещё встретимся… когда-то! — Второй кивок. Засим, наконец, вынужденный побег. Выбегаю на улицу, глубоко вдыхая воздух. Становится проще, легче. До того момента, как слышу звук отворяющейся двери позади и, одновременно, ощутимую вибрацию своего телефона.       — Анзу, вы забыли. — Смотрит на меня тёмно-карими глазами. Такое чувство, будто этой тяжестью во взгляде он пытается просканировать меня на предмет «опасности». — Кольцо. — Протягивает мне его. — Вы всё время теребили его на пальце. Вы чем-то обеспокоены? — Выдерживает паузу, пока я размышляю, отвечать ли мне на звонок, или просто выбросить телефон в воду. Но, мобильник уже разрывается по второму кругу. — Анзу? Ответите? — спрашивает, кивая на мой телефон так, словно я забыла о нём.       Смотрю на экран. Это Мори. Явно хочет снизойти до уровня простого смертного и предупредить, что дома ночевать не будет. В который раз. В лучшем случае, за этот месяц я видела его лишь единожды — сегодня; да и вынужденно — из-за проблем с курсами. Мотаю головой, преспокойно пряча телефон в сумку. Молча забираю у Одасаку кольцо, делая удрученное выражение лица. Бросаю его в карман, словно рыбью мелочь, а не золото. А если он мне изменяет? А?.. ох, чёрт, да вряд ли у него на это вообще время имеется. Ему, для начала, уладить бы свои проблемы с мафией. Но, а вдруг? Одно другому не мешает. За всё время дальше поцелуев у нас с ним не заходило; он меня почти не касался. На женских форумах, за неимением людей, кому могу пожаловаться, я вычитала, что это — прямой признак измен. На мой анонимный вопрос мне даже ответили: «ваш муж, скорее всего, больше не ваш муж». Не буду же я у Куми спрашивать: почему мой бывший начальник не трахает меня даже после свадьбы, о которой я тебе, своей лучшей подруге, не говорила? Парадокс. Она явно мне врежет.       — Не сильно хороший день, правда? — со всей имеющейся по опыту поддержкой спрашивает Одасаку, преспокойно пряча руки в карманы брюк. Смотрит куда-то в даль. Так, словно я — его сосед, что вышел на одну и ту же лестничную площадку, дабы покурить и перемыть жильцам кости. Я поджимаю губы, шаркая носками туфель. Он едва заметно кивает. — Понимаю, — продолжает, возвращаясь взглядом ко мне. — За вами приедут? Или лучше вызвать машину? Пожалуй, должны приехать… нет? Прошу меня извинить, я и так непозволительно много спрашивал.       Мне кажется, или я сейчас разревусь? Это даже смешно — ощущать одиночество тогда, когда ощущать его не должен. Это как включать ночью свет в призрачной надежде, что утром кто-то придёт. Но, свет так и останется включенным, ведь никто не вернётся. Подушка рядом не будет мягкой. Таковы реалии.       — Я лучше сама, это не сложно, ноги у меня есть. Мне до автобусной остановки. — Указываю пальцем в сторону своего транспорта. — Там, недалеко… к дому недалеко, имею в виду. Пару остановок. — Пытаюсь выдавить из себя что-то вроде улыбки, но выходит как-то так себе. Одасаку молчаливо указывает подбородком в направлении остановки и сам двигается с места. Делаю пару шагов за ним, несколько теряясь.       — Хочу провести вас к остановке, если вы не против. Здесь много пьяниц, — тут же объясняется. — Можно кое-что сказать? — После моего опасливого кивка продолжает: — Я приятно удивлён, ведь представлял вас иначе. Дазай описывал что-то вроде… — он откашливается в кулак, цитируя шкета, — «высокая блондинка с голубыми глазами и четвёртым размером груди из кабаре». Прошу прощения за детали, было лишним… несомненно, я буду держать вашу личность в строгой тайне.       — Всё нормально, не стоит переживать. Вы можете говорить со мной менее формально. — Издаю смешок, впервые, за долгое время, искренне улыбаясь. Хочется рассказывать ему всякие мелочи из своей жизни, но, стоит ли вестись на это? Будет импульсивно, не правильно. — Я раньше была блондинкой. Красилась. Так или иначе, Дазай слишком хорошего мнения обо мне. Кабаре… вот же, придумал. — Не могу снять с себя эту дурацкую улыбку. Смотрю под ноги, неуверенно шествующие по асфальту. — Он очень дорожит вашей дружбой, — говорю лишь после продолжительной паузы.       — Вашей тоже.       Машинально вношу мелкого в чёрный список ручкой. Значит, высокая блондинка с четвёртым размером? Понятно, что он лишь хотел пошутить, не пытаясь как-то задеть или что-то вроде этого. Но, ведь не без доли правды в мире. Он взял собирательный, всем понятный образ, вяжущийся с картинкой типичной жены криминального авторитета. Если подумать, все эти люди, — наподобие того же Мори, — всецело умного, видавшего жизнь, всего из себя, привлекательного мужчины с деньгами и связями, чёрт возьми, он босс подпольного мира Йокогамы, — действительно бесконечное количество раз женятся на сногсшибательных моделях и распрекрасных певицах, танцовщицах, возможно, на крайний случай, — пианистках с сомнительным прошлым; все под гребёнку: одна лучше другой. Красота и секс в обмен на деньги, власть и положение в обществе, что развращают. Обыкновенная дань взаимному самолюбию. Свобода — простыми словами.       — Что ж, — он останавливается, — был рад пройтись с вами в дружном молчании, Анзу. Это ваш автобус? Точно не стоит вызвать машину?       — А? — резко поворачиваю на него голову. Вот же дура.       Он указывает на электронное табло автобуса. Ещё раз произношу, что была рада знакомству. И мы, в итоге, как и положено, — прощаемся. После чего я еду не совсем домой.       А в закрытую больницу, где чувствовала себя на седьмом небе от счастья, хоть — и относительно недолгое время. Мне нужно побыть там, одной. Бывает же, как хитро играет злосчастная судьба: летишь настолько высоко, настолько хорошо и прекрасно, легко и беспечно, что после — очень долго и болезненно падаешь, ломая все кости. Я любила врача, а не босса мафии.       — Врач. Босс. Это один и тот же человек, — говорю себе же хриплым полушепотом, опуская лоб на заколоченный вход в некогда подпольную больницу. Провожу пальцами по влажной древесине, как замысловатым узорам раздробленного стекла. Знаю здесь лазейку, через которую можно попасть внутрь. Вскоре пыль, паутина и капли мерзкой влаги с потолка оказываются на мне. Холод от каменных стен стоит мертвецкий, как в вековом склепу. Иду давно пустыми коридорами, освещая путь фонариком телефона. Свисающий брелок отбрасывает длинные тени. Тут всё выглядит, словно после зомби-апокалипсиса. Лишь трава, единственное, не пробивается сквозь зазоры плитки. Здесь мало чего осталось. Мори имел неосторожность предложить мне забрать всё, что хочу. Я взяла Ксанакс. Что с аппаратурой — не знаю. Скорее, утилизирована. О, а вот и кабинет, где мы так мило язвили друг другу. Сердце пропускает один большой, круглый удар. Почему мне кажется, что уже ничего не будет прежним? Некоторые помещения, на удивление, не потерпели изменений. Остаться здесь на ночь? В сумке есть тёплая кофта. Через дней двадцать Мори вспомнит о какой-то Анзу, и, возможно, через тридцать прикажет кому-то найти её. Всё происходит явно не так, как я мечтала. Если бы только он не обращался со мною, как с малым дитём. Если бы мы стояли плечом к плечу, рука об руку, как настоящие муж и жена, а не похлопать по плечу и сказать — не мешай, пожалуйста. Если бы он разделял со мною личные тайны, дела, тревоги… если бы.       Залажу на железную, высокую кушетку: видимо, её подняли, дабы использовать в качестве вспомогательной подставки. Заржавелые колёсики монотонно звучат под моим весом. Ноги свисают, болтаясь тяжёлыми, толстыми каблуками. Здесь всегда была сильная влажность — не спасала даже хорошая вентиляция. Без присмотра всё, непременно, портится. Отношения — тоже. Щека касается холодного, липкого металла, отдающего чем-то исконно «больничным». Скулу жжёт. Неплохо было бы накрыть себя. Закрываю глаза, скручиваясь в холоде калачиком. Даже во сне я ощущаю тревогу. Даже… во сне…       — Вот когда я работаю, — громко пережёвывает, — то зарабатываю нам на пончики. Вкуснотища. Особенно этот, мой, с ликёром. — Мужчина смеётся, поглаживая выращенные с любовью усы. Его, вероятно, дочь обеими руками держит свою сладость, уплетая с уже набитым ртом тот самый заветный кусок, что едва влезает. Её рот в сахарной пудре, а аккуратный воротничок синего платьица — весь белый. Мужчина не отводит от неё, по-детски занятой, взгляда. Где я видела столько родительской любви в глазах? Где? Да нигде. — А если остаётся, то я… э-э… ну, — неуклюже чешет макушку, — для этого ты ещё маленькая, ладно… а ремонт! Как хорошо, что мы сейчас постоянно нигде не живём. А машина? Машину иметь дороже, чем жену, земля ей, шлюхе, «прахом». Кушай, золотко, кушай… ты самое дорогое, что есть у папы. — Хлопает своей большой ладонью девочку по спине, что та аж начинает кашлять и крутить пальчиком у виска. — Правда, ничерта от отца не взяла. Кроме характера. Такая сопля, а уже язвит.       Папа… папочка. Сон. Опять обрывки. Опять мокрые следы под глазами. Я завидую той девочке, кем бы она ни была.       Казалось, прошло минут двадцать. На самом деле — куда больше. Просыпаюсь от фонового шума неясного мне происхождения. Тяжесть чего-то тёплого на мне заставляет мозг думать: ах, покрывало! Носом чувствуется пыль. Но, я ведь точно не укрывалась — было нечем. Спросонья спрашиваю — «папа?». Нащупываю. Папа, чёрт. У тебя нет отца после всего, глупая Анзу. Ситуация несколько пугает. Я вздрагиваю и подрываюсь, принимая сидячее положение. Голову простреливает болью у висков. Берусь за неё руками, постанывая. Передо мною, на вращающемся стуле, как когда-то, сидит человек, что вовсе не вяжется со здешним, серым интерьером, прогнившим насквозь формальдегидом. Больше не вяжется. Ринтаро. Он откладывает книгу, кажется, «Основы ЭКГ».       — То есть, на мне какие-то жучки, да? — с хрипотцой после беспокойного сна вопрошаю, понимая, что никак иначе он бы меня здесь не нашёл. Только бы догадался, что — ну, маловероятно. Ибо, с какой стати мне здесь быть?       — Что ты, милая, — сразу же отвечает. — Только моя беспробудная любовь да и только. — Делает паузу, скользя выразительными глазами по моим ногам. — Ладно-ладно, сдаюсь. — В задумчивом выражении сжимает губы и цокает, ознаменовав этим начало окологневной тирады: — Тут такое дело… Анзу-чан, а тебе напомнить о небольшой смене твоего положения? Ты, кажется, не понимаешь одной ма-а-а-аленькой такой вещи, всей серьёзности! — акцентирует, повышая тон. — Поблагодари, пожалуйста, будь так добра, своего любящего несчастного мужа за то, что он приставил к своей единственной красоте Дазая, а не… — вращательно жестикулирует запястьем — кого-то другого, погрубее и повзрослее. К тому же, Дазай мне нашептал, что вы вдвоём отдыхали, а потом — ты исчезла. И, заметь, я даже не лезу в подробности, но, кажется, вы оба выпивали, а тебе, насколько я знаю, нельзя.       — А ты прирезал прошлого босса мафии, — преспокойно парирую ему прямо в лицо. — Мне продолжить? И так… — картинно выставляю руки, дабы загибать пальцы по мере перечисления всех его грехов, но он оперативно перебивает мои разоблачения:       — Давай не раздувать проблем из мелочей, солнышко. Я деловой человек. Если бы этого не произошло — пострадала бы вся Йокогама. Ба-а-а-м! Вынужденный ход, так сказать. Такова стратегия. Мне ведь даже пришлось бросить карьеру врача и-и…       — Какая широкая душа! Браво! Каков размах великодушия! — выкрикиваю, больно хлопая ладонями по железной койке. — Ты меня в упор не видишь. — Указываю двумя пальцами одной руки на свои оба глаза. — Знаешь, Ринтаро, если я тебе не нужна, ты лучше скажи сразу. Чтобы я не тратила драгоценное время! Потому что… — открываю рот, ища что добавить к этому задыхающемуся «потому что», и, нахожу: — потому что я кое-кого себе уже присмотрела! — Частично правда, частично — нет. — Вместо тебя. Да. Но, я больше ничего тебе не скажу. Поэтому, просто живи с этим.       Настороженное, короткое мгновение, и, Мори заливается идиотским смехом: пустые склянки и голые стены отбивают привычный звук безудержного, искреннего хохота. Смотрит мне в глаза своими слезящимися от смеха, лишь немного унимая своё безумное настроение кашлем в кулак. Напрочь выжидающе вздымаю бровь, с вызовом скрещивая руки.       — Боюсь, милая, я, ха-ха-ха-ха, — опускает голову, содрогаясь в плечах от приступов безудержного смеха и кашля, — не переживу этого. Серьёзно. Я буду плакать и тосковать. Тосковать и плакать. О, Анзу! — не прекращает. — Это как ребёнка у матери забрать, ведь да? Ужасно! — Выравнивает спину, поправляя волосы. Его стул скрипит. Он ловко встаёт и подходит ко мне, по привычке заправляя за ухо пряди моих выбившихся за день волос. — Боюсь поинтересоваться, но, кто этот редкий счастливец? — Отдёргиваю его. Стул в стороне кружится. — Ну же, какая милашка. — Нагло перехватывает моё запястье, мягко целуя в косточку.       Всё во мне кипит. Ему же становится веселее с каждой секундой моей злости: в алых глазах пляшут недобрые огоньки, в коих каждый раз приходиться возрождаться, аки долбаному фениксу. Он сильно сжимает обе мои руки и упирает их в кушетку. Опускается к уху, враз, с налёта нашёптывая разные вкрадчивые — «а помнишь?». «А помнишь, как я привязал тебя к этой кушетке, когда ты только-только сюда пришла?», «А помнишь, как хотел убить тебя?», «Как касался твоих плечей, когда смотрелась в зеркало?», «Как слизывал кровь с губ?». Воспоминания не являются иллюзорными, ведь прямо сейчас он в наиболее наглой форме повторяет жест с филигранным слизыванием — медленно и нахально. Вдруг, отстраняется и тяжко вздыхает, выравниваясь в полный рост. Снимает пальто, отбрасывая его на стул. Машинально открывает какую-то шухляду рядом с нами, даже не смотря в ту сторону. Несколько секунд в задумчивом выражении что-то активно нащупывает белоснежными перчатками. Собирает пыль?       — Что ты делаешь? — интересуюсь, бросая взгляды то на его удрученное лицо, то на шухляду. В итоге, он находит то, что так внимательно искал. Моё удивление возрастает ещё пуще, когда вижу до чего странную находку. Спрашиваю: — А зачем тебе спирт?       — Какая радость, — про себя проговаривает, держа пузырёк между натянутыми большим и указательным пальцами. Рассматривает его, словно ювелир драгоценный камень. Живо снимает перчатки — одну рукою, другую — с помощью зубов. Неожиданно для меня, выливает часть спирта себе на руки. — А! — вспоминает о моём существовании. — Ты спрашивала зачем, моя дорогая? Как зачем, — хитро усмехается, — для процедуры, вот зачем. — Какой процедуры? — Дефлорации, — тут же поспевает с ответом. — Не труднее, чем достать пулю из лёгкого, знаешь… я отличный врач. Во многом другом тоже — не плох.       Э-э-э, pardon? Что за очередной сюрприз от «папочки»? Не то, чтобы я не знала значения слова «дефлорация», но-о…       — Ринтаро, я-я… э-э… — Чешу затылок, зажёвывая все слова глубоко внутри себя, хороня их — в цинковом гробу. Нечего сказать, просто — нечего. Несмотря на мой скукоженный вид несчастного комка психической усталости и вопросов, чёртов Ринтаро как обычно полностью спокоен и уверен в себе. Пытаюсь перевести дух из-за участившегося сердцебиения и нарастающей в грудной клетке тревоги. — Здесь, что ли? Ты с ума сошёл? — Смотрю по сторонам, скомкано сглатывая слюну. Потираю горло холодными пальцами. Намереваюсь незаметно сползти с этой кушетки, но, он ловит меня за талию, усаживая обратно.       — Сошёл ли я с ума? Да. Если будет слишком больно — скажи, — шепчет на ухо. — Я не кусаюсь. Придумала такое — бояться. — Хлопает зубами прям у моего уха, тихо посмеиваясь с собственной грязной иронии. Касаюсь его рукава, чтобы оттолкнуть граничащий с издёвкой смех. Так или иначе, зачем себе врать? Я от него без ума. От этого бесовского шлейфа движений, от бархатистого голоса и, даже, направления чёртового взгляда по мне. Он мягко касается моих губ, целует, пока я не смотрю, нежно поглаживая щеку костяшками пальцев с каждым плавным скольжением языка. — Дрожишь, как птичка на морозе. Хочешь фокус? — Отвлекается и улыбается мне в губы, дабы снять предохранитель с железных ножек кушетки. Она резко опускается на несколько десятков сантиметров. Успеваю лишь вдохнуть, но кавалькада эмоций на моём лицо, видимо, его только забавляет. Сижу на долбанной кушетке, словно мне собираются пробивать пазухи через нос огромной иглой. Мои ноги так и свешены. Ринтаро преспокойно стоит между ними. Оно и понятно: мы ведь не чужие, так ведь можно, правда? — Мы так с тобой чуть ли не с первого дня знакомства время проводили, да? М-м-м, только несколько сдержаннее, конечно же. Мне приходилось сублимировать свою вспыхнувшую симпатию в зашивание твоих милых ранок. Кто бы мог подумать, кто бы мог… давай-ка избавимся от этого. — Он снимает с меня верх; стягивает всё до последнего, даже ничего не спрашивая, лишь — сухо, молча утверждая. От холода тело покрывается мурашками. Особенно — в районе груди. И я начинаю стучать зубами. Шумно дыша, он сжимает мои рёбра, целует в шею тихой поступью мокрых следов, медленно переходя до безумия горячим дыханием на плечо. С рёбер рука перемещается и по-свойски сжимает покрытую гусиной кожей грудь. Выдыхаю носом, опрокидывая голову назад: мигающий свет больно бьёт по глазницам. Чувствую себя неловко. Не знаю, куда смотреть, или вовсе — не смотреть, а к чёрту закрыть глаза и позволить делать всё, что угодно, лишь бы не посвящаться в прямое созерцание. С особым упором ведя лихорадящими поцелуями по телу, он задирает мою юбку, и, без прелюдий, кои в книгах обычно длятся неправдоподобную вечность, касается меня пальцами через колготки. Моё дыхание искажается в нервной дрожи, вызывая громкий стон, за который становится тысячекратно стыдно. Ринтаро же это наоборот — только больше заводит. Он запрокидывает мою ногу себе на бедро, подвигаясь чуть ли не впритык. С вызовом смотрит на меня, дескать, ты вся в моей власти, милая. В безраздельном, единоличном абсолютизме.       Некоторое время он забалтывает меня всякой грязной чушью, пошлыми речами, заставляющими погибать в смущении. Но вслушиваюсь и впитываю, аки губка, дабы ни за что не пропустить ни слова. Трудно поверить, что всё это касается меня, нас, и того, что происходит в стенах закрытой подпольной больницы. Казалось бы, от одного сбивчивого, возбуждённого шёпота и дыхания единственного любимого мужчины у себя на коже можно сойти с ума. Внутреннюю часть бедра располосовывает натиском ткани — он рвёт колготы одной рукой. Бельё аккуратно снимает. Поднимаю на него затуманенный, к чёрту смущённый взгляд, который до этого контакта замешательства с гиперуверенностью держала опущенным. Он улыбается мне и бросает очередную ерунду, наподобие «самой прекрасной в его жизни». Крепко прижимает к себе, совсем неглубоко проникая двумя пальцами, поглаживая и надавливая. Хватаю воздух буквально порциями, пока его пальцы плавно скользят по влажным припухшим тканям. Волшебно. Чёрт, как же хорошо. Свободной рукой он обнимает меня, держа лоб на моём плече, и немножечко дрожит: точно не от холода. Продолжая нести различные глупости, он, такое чувство, пытается отвлечь от чего-то, что до меня самой отчётливо доходит лишь тогда, когда его рука больше не ласкает меня там. На смену ей является ощущение жуткой боли и полной, паралитической заполненности, что разрывает. От фей с цветами до смерти с косой. Я слышала об этой боли ранее, читала о ней, но до реальной правды готова не была. Стискиваю челюсти, выдавая громкий, истошный крик из горла. Будто режут заживо или колют лезвиями изнутри, разрывая, горя и изжигая. Это всё длится несколько невозможных толчков и я не выдерживаю.       — С-сильно больно, — еле выдавливаю. — П-пожалуйста…       — Знаю. Всё-всё, я не двигаюсь, ш-ш-ш-ш, — проговаривает, нежно целуя моё уже полностью красное и заплаканное лицо. Он останавливается, но остаётся там же, внутри. Такая себе квинтэссенция любви и боли в моём понимании. Обещая себе не реветь в свой первый раз, думая, что все эти рассказы о боли — лишь шуточки и пустые утрирования, я всё-таки не смогла сдержать слово. Мои болтающиеся, расставленные ноги дрожат. Мне больше не холодно, мне — никак. Да и слёзы как физраствор — пустые, не солёные; непонятные. Такое чувство, что ещё секунда — и там всё к чёрту разорвётся, я истеку кровью и умру. Меня начинает дико мутить, я слабею, мышцы шеи почти не держат. Он крепко обнимает моё тело, словно кукольное, успокаивая тихими, милыми словами. И, это начинается снова. Не спеша возобновляет движения, — взад и вперёд, — кончиками пальцев лаская мои предплечья, спину, живот, бёдра… с каждым небольшим, едва заметным толчком острая, дикая боль разгорается всё пуще. Во рту пересыхает. Чувствую едкий запах крови. Слышу ропот капель, стекающих на пол — раз, два. Дрожь в теле, озноб, тремор становятся настолько сильными, что я не могу сомкнуть челюсть. Ласки, желающие хоть как-то усладить ситуацию, больше не работают. Голова кружится. Роняю свой лоб ему на грудь, измазывая рубашку потёкшей косметикой.       — Не надо… хватит. Болит. Очень.       Неудачно.       Он выходит из меня, всё ещё твёрдый и крепкий. Слышу звук бляхи. Спешный шорох одежды. По внутренней стороне бёдер так и хлещет кровь — горячая и липкая. Он поднимает мою голову сгибом пальца за подбородок, насильно открывает мне рот и заставляет прожевать какую-то таблетку, предположительно — обезбол из того же места, где находился спирт, а может — что-то, что сворачивает кровь. Или нечто другое — чёрт знает. Осторожно, заботливо прижимает там стерильными бинтами, валяющимися до этого в одном из шкафов с медицинскими, оставшимися с того времени мелочами. Совсем трепетно, без секса, похоти и пошлости, обнимает, поглаживая по голове. Тишину нарушают лишь мои несчастные всхлипывания, звуки частого, взволнованного дыхания Ринтаро, натягивания на меня одежды и тихого, успокаивающего голоса. Кажется, это произошло.       — Всё закончилось. Видишь, ты большая умница. — Ловлю в его голосе нечто странное — спазматическое, увлечённое. — Ещё несколько раз будет больно, но потом — о нет, нет, совсем ничего болеть не будет. Я обожаю тебя, Анзу, — говорит всё это как-то пылко, несколько неуравновешенно, обеими руками касаясь моего лица, где кожа натянута из-за только что высохших слёз, что за этот вечер высохнут, вероятно, ещё сотню раз. — Я обожаю тебя, — повторяет ещё. — Обожаю. Всё позади.       Ещё после получаса клятв о том, насколько я прекрасна, он усаживает меня, заботливо одетую им самим, на какой-то стол у выхода и говорит, чтобы была умницей и подождала. Сам же что-то делает снаружи: кажется, звонит кому-то. Плевать. Я, кренясь головой, понимаю, что меня всё ещё жутко тошнит. Не хотелось бы блевать на виду. С силой слезаю со скользкой поверхности, немного подворачиваю ногу, и, держась за шершавые, пыльные стены, плетусь к больничной душевой, уповая на то, что вода не будет перекрытой. Глухо стону от боли в промежности. Кровь пробирается сквозь багровые бинты и остальную, измазанную одежду, оставляя за мною следы, как от подбитого животного. В глазах всё размывается: освещение от фонарика телефона превращается в часы Сальвадора Дали. Всё плывёт. С трудом нахожу душевую. Буквально падаю в кабинку, задевая рукой горячий кран из которого сильным давлением вырывается ледяная, грязная вода. Колющим льдом на голову, тело, — на всё. Одежда прилипает, вызывая болевой приступ дрожи. В воде размывается яркая кровь, к спуску становится бурой. Озноб ощущается непередаваемым, сплошным заморозком. Такова реакция психики? Физики? Так случается. Всё было абсолютно нормальным. Он это делал, потому что должен был.       — Анзу-чан! Да честное слово!.. на секунду оставил одну, называется. Что за детский сад, — через напор ржавой воды слышу раздосадованные причитания Мори. Потом — быстрые стуки ботинок по белому кафелю. Ещё — прикручивание крана. Он достаёт меня, полностью мокрую, холодную, с полузакрытыми глазами, всю дрожащую оттуда. Набрасывает свою верхнюю одежду. Прижимает к себе крепко-накрепко, поднимая на руки. — Я виноват. Это я виноват. О, почему было не сделать это консервативно — дома в тепле и уюте? — говорит несколько неровно из-за быстрой ходьбы по коридору. — Ты такая милая, что не дала дураку шанса дойти до дома.       — Тогда я бы не запомнила это дерьмо на всю жизнь, Ринтаро, — с закрытыми глазами измученно улыбаюсь, сильнее утыкаясь в его успокаивающее тепло головой. Он приятно пахнет даже будучи измазанным кровью. Даже тогда, когда прирезал бывшего босса, — его запах был родным мне. — Ты и правда очень хорош в том, чтобы приносить мне страдания. Насколько больно ты сделаешь мне в будущем, а, как думаешь?       — Что ты такое говоришь, Анзу? — непонимающе, через какое-то время уточняет. — Брось. У тебя жар. Я не буду отходить от тебя, пока всё это не пройдёт. Слышишь, милая? Прости меня за всё, моя принцесса. Боюсь, тебе так трудно со мной… и, эти стены. Я очень рад, что встретил тебя в них. Пускай случится что-угодно, я всегда буду счастлив от этого, — спустя какое-то время, очень тихо, словно какую-то грустную песню себе под нос, добавляет.       До охоты на Тигра. Место неизвестно       Дрожащими глазами смотрю на селёдку, мирно лежащую в рассоле. Мягкая, блестящая, маслянистая. Фу. Ощущаю в горле рефлекс, который удачно сдерживаю где-то на уровне щитовидного хряща. Я голодна, но — не настолько. А мне говорили, что «она», Анна, это любила. Как ещё разбудить «её», чтобы увидеть? От этого запаха бы и мёртвый проснулся. Чёрт, зачем я на это подписалась… как вдруг, слышу шаги. Срабатывает рефлекс и вилка в моей руке отскакивает. Быстро собираю себя по крупицам, делая вид, что столовому прибору как раз самое место на полу.       — Ты пришёл, — подражая его флегме, бесполезно подтверждаю то, что он только что сделал. Напевая незамысловатую японскую песенку, делаю вид, что чем-то занята. Слышу бумажный шорох его тёплых одежд: наклоняется, дабы поднять вилку. — Не скажу, что рада. — Но не слышу, чтобы он клал её на стол. Рассматривает? Или хочет воткнуть мне её в глаз?       — О, как грубо, Анна, — со скользкой обидой в голосе отвечает. Меня коробит от этой «Анны», но иначе он отказывается называть меня. — Ты всегда занята мыслями. «Поцелуем её не разбудишь».       — Поцелуем? — не понимаю. — О чём ты?       — Объяснюсь. Это то, о чём я думал, когда поднимался на второй этаж — как вернуть тебе память. Кстати говоря, тебе так полюбилась эта столовая, — мягко произносит Достоевский, всё ещё подозрительно находясь вне моего поля зрения. Вернулся через неделю, как и обещал: ни больше, ни меньше. Я здесь — четырнадцать дней. Тем не менее, мои ноги словно к полу прирастают в его присутствии: не могу и сдвинуться. Складываю руки перед собой, в который раз пытаясь всё переварить.       Не перевариваемое. Прийти в сознание в другой стране, на пороге именно этого дома — не совсем то, чего я ожидала в отпуске. Психическое здоровье после расставания с Мори стало настолько ущербным? Или, можно предположить, что всё это чёртовы проделки «крыс»? Так или иначе, всё оказывается куда прозаичнее, если снизойти и заставить себя поверить Достоевскому хотя бы на секунду. По его словам, я вполне осознанно искала отца. Хотя, отец у меня есть, и он — в Японии, мирно закрытый в рехабе по моей же просьбе. Но, Фёдор всё же утверждает, что: раз — все близкие мне врут, два — я страдаю раздвоением личности. И всё это в манере высоких философий без особой конкретики. Ко всему этому, у меня должен был быть отпуск с матерью на Окинаве. Я не могла оказаться здесь, если только конкретно не поехала головой.       — Мне, на самом деле, плевать на столовую. Даже больше — я её ненавижу. Здесь просто тепло, — проговариваю, кривясь на сельдь. Фёдор, судя по звукам, длинными, смертельно бледными пальцами старательно расстёгивает пальто. Не выдерживаю и поворачиваю на него голову, правда, не видя ничего нового: скучающий вид, полная расслабленность и владение ситуацией делают его человеком, о котором говорят, что этот парень явно до ужаса лениво оценивает вселенную, находя её достойной лишь собственной иронии.       — Про бумажечки, которые ты писала и бросала в камин, Анна… я смог найти эспера, который вернул их в прежний вид. Насколько это поможет тебе поверить мне — не мне судить, я не бог. Но, на них всё ещё твой почерк. — Он достаёт из кармана жёлтые стикеры, очень смутно мне знакомые. — Я прочту? — не дожидаясь моего ответа, начинает: — «Анна — плохая», — линейно читает, отдавая по очереди прочитанное, — «Я, Анзу, всё забываю», «Анна, чёрт бы её побрал, конченная стерва». — Продолжает класть листочки на стол. — И вот, главный листок, о котором ты, в силу наложенной на тебя способности, забудешь завтра же, если не раньше. Настоящее открытие, только вслушайся. — Декламирует: — «Анна и Анзу — один и тот же человек». — Бросает этот листок на стол, как карту в покере. Думает, что я поверила? Что он — выиграл? Отнюдь, но я послушаю. — Феномен психики, который не под силу исправить даже твоему хвалёному врачу, Анна. — Становится позади меня, опускаясь на спинку моего стула предплечьями. Ощущаю вибрации его занятного голоса макушкой. — Побочный эффект способности человека, который стёр память о твоём отце, о прошлом и о способности, которую я не считаю таковой. Анна пытается спасти тебя от того, во что тебя втянули, поэтому — ты, к счастью, здесь. Но, я доселе опасаюсь, что ты можешь скверно закончить, если не упокоишь в себе одну из личностей — не сделаешь выбор. Безумие — лучший исход, если они обе останутся в одной голове. Дай-ка загляну в будущее и немного поворошу прошлое. — С напором, он отталкивается от спинки стула, на котором сижу, и проходит вперёд, оставаясь стоять тощей спиной ко мне. Свисающие рукава его пальто задели меня: влажные. Опять дождь? И вправду. — Ты надоела своему покровителю, но ему всё ещё нужна твоя способность, как и агентству. А здесь всем нужна Анна. Так что?       Больно сглатываю, испепеляя его спину. Слишком много грубой информации, брошенной в лицо. Не ему судить о причинах того, почему мы с Ринтаро порвали: я не могла больше мириться с тем, кто он; попросту не была готова. А Фёдор играет на моих эмоциях — и всё, ведь я как-то попалась, как-то угодила в эту ловушку.       — Что — так что? — По всему телу пробегает неприятный могильный холодок. С озлоблением отталкиваю от себя тарелку с едой, громко, шумно вздыхая — больше от нервной усталости, нежели от чего-то другого. Всё, с меня хватит. Пора заканчивать этот цирк, пока не появились клоуны. — Я хочу уехать. Завтра, — отчётливо добавляю. — Я не могу здесь оставаться. Я должна быть с матерью, в своём отпуске, на Окинаве. Где и была, чёрт возьми, до всего этого!       — Анна, успокойся, ты нервничаешь, тебе же нельзя, — отвечает мне с неопровержимой логикой в голосе. — У тебя есть шанс спастись, если доверишься мне. А есть шанс погубить себя, если подавишь Анну… точнее, знаешь ли ты, кто твою способность подавляет? Ты ведь член агентства. Вот тебе ещё один ответ. Это твой директор.       — Купи мне билеты, — выпаливаю, не желая слушать его россказни дальше. Пожалуйста, — осторожно добавляю, всё ещё опасаясь не дожить до утра. До этого мне уже было известно о «крысах» и Достоевском — благодаря Дазаю. Я тотально рискую головой, находясь здесь. И он ещё приплетает в эту историю Фукудзаву. Порочить имя директора — значит быть врагом в моих глазах. — Я не знаю языка. Просто купи мне чёртовы билеты домой, пожалуйста. — Несколько погодя добавляю: — Я тебе деньги верну.       — О, господь бог, ты слышал это? — смеётся, счастливо глядя на большую, богато убранную картину с драгоценными камнями. Кажется — икону. — Она вернёт мне деньги. Брось это. Может, погостишь ещё? — Выжидающе смотрит, но я вот-вот расплачусь. — Ну, нет так нет. Жаль. Не трясись. Я не собираюсь насиловать из тебя Анну. Ибо, если она разозлится, то от этого прекрасного места останутся руины. Кстати говоря, о руинах. Давай поговорим о твоей способности? Хорошая способность. — Задумывается, кладя указательный палец себе на нижнюю губу. — Как ты её назвала, напомни? «Сломанный дом»? Да-да, именно так. Сподручно контролировать материалы, из которых состоят все окружающие предметы. Только бы знать, с чего они конкретно состоят? Если тебе известно, что асфальт — это горная, минеральная смола, ты сможешь поднять его лишь мановением руки и убить кого-то, например, тяжёлым ударом по голове. Разрушить дороги. Преградить кому-то путь балками. Защитить себя, в конце-концов. Посмотри на это. — Он достаёт из кармана кусок чего-то, вероятно — колотого асфальта. — Твой доктор не выпускал тебя из больницы, пока ты не пересказывала ему всю таблицу Менделеева наизусть. После таблицы — пошли иные знания. Как думаешь, почему он впихивал в обычную помощницу всё, что только мог?       — Ну, — наигранно шумно вздыхая, я встаю со стула, подходя к Достоевскому. Моё предплечье касается его рукава. Он специально пытается задеть меня, упоминая Мори? Для чего? — Допустим, я смотрю на эту каменюку. — Показательно склоняюсь над тем, что он держит в руке. Прицениваюсь, вспоминая. Вспоминаю: — Разновидность природного битума. Плавится при ста градусах по Цельсию. Что ещё? Растворяется в терпентинном масле. Нефти. Бен… зине…       Камень, который Достоевский только что просто держал в руке, на который я только что смотрела, превращается в мелкую труху после слова «нефть», осыпаясь на пол через его костистые пальцы. Я всё ещё могу согнать это на шутку. На очень плохую шутку.       Я могу. Согнать это. На шутку.       — Ох, Алёне Фроловне не понравится мусор, — проговаривает, затирая носком сапога труху на полу. Он поворачивается лицом ко мне и резко хватает за запястье, продолжая лихорадочно твердить мне в глаза, расширяя свои: — Кирпич, керамоблок, каркас… ты знаешь лучше меня. Тебе стоит только подумать, из чего состоит газоблок, что входит в фундамент, и домик сложится как карточный. Ты всё забудешь, но в самой плохой ситуации память может вернуться. И тогда будет поздно. А может — и нет. Кто знает?..       Повисает молчание, которое нарушается однотипными перезвонами кастрюль где-то внизу. Несколько секунд он держит меня за запястье, смотрит внимательно в глаза, но после, как ни в чём не бывало, медленно, как на прогулке, подходит к граммофону. Ставит пластинку. После скрежета и шума слышу звуки медленного, мелодичного вальса: раз-два-три, — повторяя шелест дождя за окном, — раз-два-три.       — Это немного шокирует. — Произносит, не спеша заговаривать меня дальше. — Потанцуешь со мной? — неожиданно задаёт вопрос, подавая мне руку. Смотрю на его ладонь, пытаясь понять, из каких химических соединений состоит граммофон, чтобы сделать с ним то же, что и с куском асфальта. Эбонит? Цинк? — Ну же, не отказывай мне в этом комплименте в виде танца, раз уж скоро уедешь. Всё равно забудешь. Тогда ведь можно делать, что угодно. Так ведь, Анна?