Сломанный дом

      Настоящее время. Тюрьма Мерсо. Франция       Она… заснула? Да? Неужели?       — Ты ведь не здесь? — тихонько спрашиваю саму себя, держа подушечку большого пальца на губе. Стучу ногтем по зубной эмали, опасаясь пошевелиться сильнее, ведь всё это может исчезнуть так же быстро, как и появиться. Чувствую возбуждение от радости, мелкое-мелкое, лёгкими токовыми касаниями пробирающее всё тело. — М-м? Здесь? Не здесь?..       И я рада бы сказать, что «опять», но, увы и к сожалению, доселе существуют некоторые трудности. Хотя, я больше не чувствую той терпкости на языке. Что, дитятко забыло выпить микстуру? Устроило своему родителю бунт? Сбежало? А как же?.. дотрагиваюсь солёными пальцами к языку. После её таблеток, как водится, всё немеет, но — не сейчас. Расплываясь в широкой улыбке, я более не должна молчать.       — Моя же ты булочка, — лелейно отзываюсь о той, с кем вынуждена делить тело. — Моя же ты сладкая. Неужели перестала травить нас тем химозным дерьмом? Наконе-е-е-ц. — Расправляю хрустящие плечи, в сладчайшей истоме потягиваясь в шее, руках и рёбрах. Конечно же, не без удручающих проблем. Заметная тяжесть в голове и ужасная слабость в теле, будто после продолжительной болезни, говорят об очередной драме. Готова поспорить, маленькое золотце всё никак не наиграется со своим плюшевым чудовищем. Что ж, я ей и с этим помогу. — Ничего без меня не может, так ведь, — с улыбкой до ушей поворачиваюсь, видя перед собою знаковое зрелище, вносящее лепту праздника в маскарад этих серых стен, — Николай? — Такое же улыбчивое, лучезарно обезумевшее лицо, в абсолютно сумасшедшей среде нахождения смотрит на меня несколько мстительно да с подрагивающим веком одного из развесёлых глаз. — Боюсь помыслить, — цокаю языком, отсчитывая секунды, словно в игре про детектива и его неотъемлемую дедукцию, — что же могло свести нас в одном месте, да и ещё столь… — в действительности, нужно некоторое время, дабы понять, где я и что происходит, — неотдалённом. — Итак, на мне — медицинский халат и бейдж с корейским именем, а ещё — дурацкий короткий парик. Обвожу взглядом длинный коридор, обитый сверхпрочным, судя по моим профессиональным наблюдениям, металлом, название которого ещё предстоит вспомнить. Приглушенные визги сирен не удивляют, ведь здесь же он — Гоголь. А на литой поверхности гладкой стены выбито мелким шрифтом дежурное: «Мерсо». Немного смахивает на чей-то побег, не так ли? Но, вопросы ведь обычно задаёт Гоголь.       — Спрашиваешь, что же могло нас здесь с тобой свести? Позволь исправить твою банальную ошибку: кто. — Далеко не с добрыми намерениями усмехается, но мне — столь привычно, сколь приятно быть жертвой таких незавидных обстоятельств. — Попробуй угадать с одного раза, не то я тебя располосую, Анна. — Чего не скажешь об этом.       Отхожу от стены весьма прогулочным шагом, как для Мерсо и нечаянной встречи с Гоголем. Стягиваю парик, освобождая родные волосы. Запускаю в них пальцы: часть остаётся в руках, другая — ломается на концах. Жуть. И она хочет сказать, что этим соблазнила босса мафии? Что?.. а так разве можно было? С уклончивым интересом тереблю в руках парик, пытаясь придумать, как же избежать искусства быть осмеянной.       Вероятно, напасть первой? Николай недолюбливает похожих на него.       — Да не напрягайся ты так. Смотри, аж перекосило бедного. Но, я попробую с первого раза, так уж и быть. Кто же, кто же… — Годы взаперти одной черепной коробки на двоих дают о себе знать разговорами с самой собой, а старая память — к игнорированию эксцентричных забав Гоголя. Я решаю отойти подальше, дабы незаметно смыться, но в лицо внезапно начинает светить полированный серебристый револьвер. Отодвигаю дуло указательным пальцем, возвращаясь обратно к собеседнику. — Дос-кун, что ли? — Кажется, с этой моей фразой он воспрял, но, точно не со следующей: — Вы оба мне не интересны. Меня интересует одно: Анзу в моей голове. Пока незваная гостья уступила мне тело, я могу искать способы того, как от неё избавиться. Или, хотя бы, создать ей стопку проблем, с которыми она будет разбираться до того, как я появлюсь снова. В случае проигрыша, естественно.       — Я бы сказал — очередного проигрыша! — добавляет под аккомпанемент моего оскала на его дурацкую не то прямолинейность, не то непосредственность. Доволен самим собой, судя по смеху и страшно счастливым глазам. — Ну-ну, — с подковыркой прикидывает Гоголь, подходя пружинистым шагом ко мне. Смотрю на него, не снимая улыбки, что режет уголки губ перочинным ножом, оставляя кровавые заеды-звёзды на них. Он берёт меня за подбородок, заглядывая в такие же смеющиеся глаза, словно пытается там что-то найти, достать пальцами прямо из глазного дна длинными, тянущимися кровью кусками мяса. — Вы ещё подеритесь, а я погляжу — как это будет выглядеть. — Отпускает, жизнерадостно хмыкая. — Так что, есть предположения? Нет?       Николай. Мой отрадный Николай. Имеет все признаки не совсем нормального человека. Иногда цитирует сам себя. Проповедует мир в огне революционного катаклизма. Мессия с безрассудным нравом. Что-то точно забыла упомянуть.       Дабы не отставать от данного претенциозного безумия, хватаю его за руку и, ловя секундный растерянный взгляд, его же рукой даю себе крепкую затрещину. Радикально отрезвляет. Вспоминаю половину того, что нужно: Анзу ехала сюда из-за Фёдора. Упустив однажды Дос-куна, она могла встретить его здесь и узнать что-то о себе. Что все и так, кроме неё, отлично знают. Оскорбительный и желчный реверанс Дос-куну за то, что, судя по всему, всё ей растрепал.       — Что вылупился? — С откровенным непониманием поднимаю бровь, дескать, не происходит ничего более странного и неестественного, нежели есть он сам. Настроение Николая немножечко сходит на нет, ведь я пользуюсь его же оружием. — Она и так ввела в вечное уныние это тело, — объясняюсь вполне резонно, дабы не возникало вопросов. Но, здесь сам Гоголь едва меня понимает. Что касается Дос-куна — зачастую, он просто с умным видом слушает, изредка кивая. Бывает, опирается на локти и придерживает голову ладонями, молчаливо внимая моим верлибрам с полным упадничеством каких-либо метрических размеров. — О, а как думаешь, мне следует записаться к гинекологу? Да? Нет? Ну и не отвечай… господь правый! — вскрикиваю во всю силу голоса, заставляя его вздрогнуть в плечах от гула и моих вздёрнутых к потолку рук. — Представляешь? Из всех красавцев, что окружали её, она выбрала двоих пенсионеров, члены которых перестанут вставать уже лет через пять, — вдалбливаю ему эту ненужную информацию, словно она ему интересна. — Будь моя воля, которую она, кстати, у меня отобрала, — акцентирую эту боль утраты, — я бы приструнила мальчишку и заставила его умереть на себе.       Готова поставить жизнь Анзу на кон, но Николай несколько раз моргает в пустоту, пытаясь понять, что от него, на самом деле, хотят. Переиграть его тяжело, но запутать — возможно. Нужно только верить в себя, так ведь говорят?       — Ты закончила? — уже поверженный Гоголь уточняет у меня детали минутного монолога. Судя по нервным ноткам, играющим в его голосе, он планирует очередную каверзу в стенах тюрьмы для эсперов, а я вот — беру и мешаю.       — Мне так жаль. Но, я только начала… — склоняю голову, говоря лелейно-ехидным тоном, не терпящим каких-либо возражений.       Мысли, неконтролируемые, обрывками тянутся то вниз, то вверх. Шелестят, как сухие листья. Как старые шкафы, что трескают ночью. Как мыши, что прогрызают мешки с рисом. Те короткие моменты, когда мне удавалось «поглотить» Анзу, когда её таблетки не действовали, а самурай в отставке был слишком далеко, дабы контролировать мою способность, — просыпалась я. И, как истинная душа физического тела, пользовалась им всласть: тасовала карты, подтрунивала саму Анзу к безрассудным поступкам, приближая такой желанный сиюминутный конец, что разрушит и уничтожит её импульсы. Тело было моим не долго — до одного дня, когда некогда любящий отец совершил грубейшую ошибку, лишившую его дочь любых выигрышных карт на будущее. Он думал, что спасал. Но, сделал хуже. Как итог, появилась она. Та назвала себя Анзу, или её так назвали. После чего всё рухнуло, собравшись в гармошку где-то у подножия Фудзиямы. Нервная система этой дуры оказалась слабее всего, что происходило: детство, влюблённости, мафия, агентство, эсперы, мафия, мафия, мафия, ещё раз — мафия…       Обладай целиком и полностью здоровым, сильным телом, не изувеченным вечными крестными страданиями и таблетками, я бы могла примкнуть к отцу, стать той, с кем считаются. Стать кем-то весомым, а не подстилкой преступника и щитом шайки филантропов. Анзу выбрала путь пресмыкания. Очи Фукучи — путь наименьшего сопротивления. Слабая, бесхарактерная, погрязшая в… в чём только не погрязшая! Я бы с непреодолимой радостью уничтожила её. Но, все способы, о которых я знаю, убьют нас обоих.       «Кто-то из вас в конце-концов погибнет: либо ты, либо она» — последние слова эспера, сделавшего это со мной по просьбе родного отца, что предал так подло, низко и безрассудно.       Несмотря на всё, мне бывает её жаль. Глупая, она нашла этого Мори, целиком и полностью отдала ему себя, оставив меня плеваться в те самые моменты, когда я просыпалась не тогда, когда нужно. По началу, её поддержанный мешок с мечеными купюрами не понимал ничего и думал, что попытки заколоть его ножом в шею — это обыкновенные супружеские игры в постели или маленькие обиды его «заколдованной принцессы». Как бы не так, но я совершила идиотскую ошибку, что стоила мне многого: выдала себя. Играй бы я в Анзу от начала и до конца — от него можно было бы избавиться в два счёта. Но, столь острая антипатия к этому человеку взяла верх. Не такой взгляд, другой тон голоса, непривычное поведение, совсем другие мимика, жесты, движения, желание задеть и ранить — всё это дало понять, что перед ним далеко не привычная, как стакан воды, Анзу, а кто-то другой. Кто-то, кто изначально был ему нужен в качестве очередного оружия.       Всё упиралось в способность, которая могла как разрушать, так и созидать. Отменное сокровище в мире тяжёлого криминала.       Но, и здесь стоит отдать должное великому и страшному боссу йокогамского подполья: Огай чертовски хитёр, умён и расчётлив. Я просчиталась, а он переиграл и уничтожил, синтетически подавляя меня медикаментами и взращивая Анзу, которая, по ему мнению, будет сама хотеть стать его карабином, готовым выстрелить по мановению любимой руки в белоснежной перчатке.       Девочка с неоновой наклейкой «Привет! Я Анзу-чан и буду обожать тебя, пока ты меня не убьёшь» не принесёт проблем, как я. Хотя, кто его знает, что теперь? Быть может, наше милое личико и сугубо её радужный кретинизм сыграли выигрышную карту в пользу продолжительности жизни Анзу, и Огай сдался, отказываясь мнить её сосудом своего секретного оружия, что только мне на пользу: он более не заинтересован в способности. Но — не из-за способности самой, а из-за Анзу как таковой.       А директор детективного агентства? Ещё одна душещипательная история с рогами и целиком да полностью моя заслуга, выдающаяся своими метастазами, которым ещё предстоит сыграть в смерть. От Фукудзавы Юкичи меня, хотя бы, не тошнило. Да и во многом он был лучше Мори Огая. Ох! Чего бы он, такой самоотверженный человек, не говорил, — не только контроль способностью способности ослабевал: директор повёлся на несчастную потаскушку, искавшую себе очередного папочку для терапии собственной пост травмы. Отец взял с него громкое слово следить за мной, но — не вмешиваться. А Фукудзава не доследил: опять этот Огай переиграл, вмешавшись лично. Временами, когда эти дураки были заняты своими непосильными стенаниями, разборками организаций и мнимыми, сугубо маскулинными победами, связанными исконно с друг другом, я могла хоть что-то делать: во имя собственного выживания. И мне не интересны были они. Мне интересна была я.       А что будет, если поведать отцу дивный сказ о том, насколько сильно, до чего старательно и нежно его закадычный друг «защищал» его дочь? Вот же будет умора. Видать, папа и вовсе забыл о дочери. Так-то, стоить напомнить столь занятому человеку, что у него есть его плоть и кровь, наследница нейронных связей, хронических болезней и дерьмового, не по моим словам, естественно, характера.       — Судя по тому, — поднимаю замыленный взгляд на Николая, который в момент моих раздумий протирал забавной одёжкой револьвер, — что мы оба здесь, насколько в Йокогаме сейчас горячо? — спрашиваю настолько быстро, что Гоголю едва удаётся меня понять. Так или иначе, он складывает все буквы алфавита в логичную кучу и отвечает, весь такой довольный, проводя рукой, словно по звёздному небу. А в глазах отображается блеск и перманентный жар от его деяний, таких же ярких и непостижимых, как полночный небосвод с его фантасмагорий.       — Не без моих стараний, Анна. — Пытается выглядеть загадочным, проглатывая настоящий ответ в двух секундном прошлом. — Хотя, — разводит руками, ребячески хлопая ими по бёдрам, — я лишь простой, незамысловатый зачинщик…       — …отлично! Зачинщик! — перебиваю, так как планирую сиюминутно откланяться. — Великолепно. Я люблю хорошо прожаренное мясо, знаешь, ну, — чтобы без крови. Что ещё остаётся сказать? Бывай?.. — отмахиваюсь рукой в жесте «не до скорых встреч и прощай навсегда, милый друг, мой герой и самый курьёзный зачинщик».       — Как же! Постой! И даже не поздороваешься? О! Нет-нет! Стань же почётным зрителем моего шоу. — Смотрит на то, как я отрицательно киваю головой. — Не посмотришь? — Нет. — Даже глазком? — Не-а. — Даже в щелочку? — Ни за что, иди к чёрту. Созерцаю его расстроенное лицо отменного 99 процентного шута с загадочной составляющей в один барыш. Зато очень симпатичные глаза и милая коса.       — Понимаешь ли… — начинаю с видом умного осведомителя, чертя вокруг Николая круги, больше похожие на вызов сатаны, — драматург изощрённее тебя создаст новую семейную драму, где все её члены устроят на друг друга сафари. Тогда мне не будет так обидно, если она опять поглотит мой разум. Дошло? Ох, — вздыхаю, уходя в собственные озвученные тут же мысли, — глупая, а она же могла переспать с тем красавчиком, ну, другом мальчишки-то? Лицо хорошо помню: симпатичное такое. А имя… Саку… Саку… забыла имя. Не понимаешь? Нет? А тебе и не надо. В одном она хороша: так красиво закапывать себя… надо уметь. И не в любви дело, далеко не в ней. Кажется, она пыталась просто жить. Да, просто — жить. Как и ты, Николай, хочешь жить — вот и вертишься, как та уховёртка.       — Ранили ли меня твои гнилые слова? — после некоторой паузы, он щёлкает пальцами, устремляясь указательным вверх. — Позволь угадать: твоя зависть настолько сильна, что она прям жрёт тебя изнутри? — решает уколоть меня, имея в виду её — Анзу. Но, хороша попытка, хороша. Один — один.       — У меня вдруг возникло желание отгрызть тебе язык. Подойди-ка ближе, хочу утонуть в твоём слепящем глазу. — На что он продолжает улыбаться, перебирая руками у себя за спиной. Откашливаюсь: какой-то ком в горле, что мешает нормально дышать. — Будем считать, что обмен пасторальными любезностями окончен, — говорю это, выбивая способностью путь к отступлению. В стенах теперь зияет отличная дыра, выдержанная в эстетизме чутких разрушений, через которую можно с удобством выйти по другим коридорам наверх. Конечно, если не мешкать. В случае моей поимки военной охраной — способность из подручных материалов создаст великолепную защиту. В самом плохом случае возможно поместить себя в монумент из армированного полипропилена, а потом использовать своих португальских беспризорников для безопасного отхода вглубь земли, что срабатывало во всех проблемных случаях ранее.       — А что, если тебя, — он стучит себе по голове, снимая шляпу, — вышвырнут оттуда?       — Ничего, — абсолютно нейтрально отвечаю, на самом же деле — опасаясь этого больше всего. — Она выдохлась. Её нервная система больше не система, а свод неструктурированных концепций и начальных данных. Быть может, мы с ней больше не встретимся. Какое счастье. — Свожу ладони, будто в молитве, и смотрю вверх. — Я чувствую себя полной силы в голове, но здесь, — показываю ему руки, — слабость. Тут, — указываю указательными пальцами на ноги, — тоже. Меня знобит и тошнит. Мне потребуется полагаться на способность намного больше обычного. Я не смогу воспользоваться «домом» вдоволь, иначе тело просто не выдержит.       — Ты погибнешь, — финализирует вместо меня. — Пойдёшь мстить? Тогда — умрёшь! — Хлопает в ладони, теперь обходя кругами меня. — Будет ли верхушка Йокогамы церемониться с той, кто придёт там всё в пыль стирать из-за собственной злости? Мой ответ — нет! Ты очень грубая, неосторожная антагонистка, чьи действия руководствуются чем? — Резко заглядывает мне в глаза. — Эмоциями.       — На этот раз без невинных жертв. К тому же, — отодвигаю его за плечи, — у меня есть план. Я разберусь с теми, кто вечно мешает. И разберусь нормально, а не как Дос-кун. Ему недостаёт вкуса к жизни, понимаешь? Он всё делает ленно, без энтузиазма. А у меня огромная мотивация расчистить себе путь к свободе.       — Уверен, ты хочешь узнать, что я ещё думаю.       — Да не особо как-то… — уклончиво отвечаю.       — Анзу — это лучшее, что могло с тобой случиться, Аннушка. Твоё безумие покончит с тобою быстрее, чем болезнь у тебя в черепушке. Вспомнишь ли мои слова, когда будешь корчиться в агонии? Здесь я тоже отвечу — да. Потому что и так знаешь, что я прав.       — Спасибо за тёплые слова, — отворачиваюсь от него, вздыхая, — посему я заделаю дыру в твою честь. Передавай от меня лучшие пожелания Дос-куну за его дерьмовую работу. Бывай. — Машу ему рукой.       Поднимаю исхудавшую ногу, сгибая её в колене, дабы подняться по выпавшим со стены блокам, крошащимся на срезах. Выхожу через эту брешь. Смотрю по сторонам: никого, чисто. Видать, охрана либо мертва, либо занята чем-то более серьёзным. Оборачиваюсь напоследок. Николай всё ещё смотрит мне вслед. Считываю одно: «ты идёшь на верную смерть».       Будто я не знаю этого.       Настоящее время. Хакодате. Префектура Хоккайдо       В Йокогаму так просто не попасть, как и в саму префектуру Канагава. Можно считать, что удалось сесть в последний вагон. Токио — туда же, рукой ведь подать. Оставалось одно: Хоккайдо — совсем дальний остров — ещё не закрыт, как и аэропорт в нём.       Выходя за его пределы, замечаю забавную архитектуру. Конструктивный стиль. Кубик, положенный на кубик. Несколько видоизмененный модерн двадцатого века. Да это и не важно. Важно одно: то, что здесь происходит, изрядно портит мои планы. Добраться до черепно-мозгового центра мафии выдастся задачкой повышенной сложности даже для меня. Посему, решение нужно искать простое и наиболее быстрое, ведь моё тело — моё не полностью. И я не знаю, сколько времени есть в запасе.       Посему, по задачам. Задача номер раз — убрать мафиозную мессию. Задача номер два — избавиться от способности, что контролирует мою. Словами добропорядочного обывателя — от её владельца Фукудзавы Юкичи. Воспроизведение сего минорного звукоряда до дикости незамысловато. Люди мафиозного босса почти что нашли меня в Бургундии, но — не смогли поймать. А сейчас — смогут, ведь это то, что мне от них нужно. Слови они меня там — вряд ли бы позволили вернуться в Японию. Здесь же у них нет иного выбора, кроме как забрать меня в штаб, потому что штаб — единственное безопасное место в Японии на данный момент. Не думаю, что Огай догадывается об изменениях, случившихся с его крошкой Анзу. Всё выглядит вполне монотонно и просто. На первый взгляд.       В общем, отлично, Анна! Так держать! Включай пронзительно аффектированного персонажа сейчас же, — чьи слёзы, к сожалению, не вызовут заслуженного сочувствия ни у одного здравого человека в мире.       Поднимаю взгляд пристреленного оленёнка на этих мафиози. Начинаю сомневаться в чувствах Огая к Анзу. Наиболее приближённых на её поиски он не отправил. Осматриваю совсем незнакомые лица: ни тебе «ящеров», ни рыжей потаскухи, ни туберкулёзного тюбика; даже продавцом лимонов поскупился. Экономит на любви? Берёт в рассрочку? Какова патетика. Особенно, когда на мне львиная доля с его подпольных доходов.       Анзу честная, как бедная церковь, а вот Анна — человек настроения. Как же мне повести себя сейчас?       — Госпожа Мори, у нас приказ, — наконец произносит один из прихвостней мафии, стоящий в нескольких шагах от меня. Кажется, это главный отряда… по поимке сбежавшей невесты? Вполне себе в стиле их босса. Спасибо, хоть без прослушки.       Но, чёрт бы их всех побрал, госпожа Мори? Что-о?! Ха-ха-ха! Сейчас проблююсь. Принесите, пожалуйста, корыто. Уже ведь можно трагично моргать в даль? Потому что я готова разразиться смехом гиены всем им в лицо, после чего — провалить каждого под асфальт. Так или иначе, соберись, Анна, цирк будет позже. Ждать осталось совсем недолго.       — Каков приказ? — Проверяю себя, делая тон мягче обычного. Анзу в действительности говорит довольно мягко и медленно. Долгосрочные побочки от таблеток добавляют медлительности и мне — это не остаётся за долбанным кадром её бесполезного существования.       — Приказ доставить вас на секретную базу целой и невредимой. Прошу извинить, необходимо это. — Он протягивает мне какую-то чёрную парчу. — Пожалуйста, вам нужно надеть это на голову. В целях сохранности секретности базы… — виновато объясняется, кланяясь. — Приказ босса.       — Мой муж любит приказывать. — Смотрю на чёрную ткань, держа её в обеих, жутко трясущихся руках. Чёртова сука довела этот организм до полного изнеможения. Николай был прав. Если в Мерсо меня питала внутренняя мотивация и энтузиазм, то сейчас — сейчас я нахрен валюсь с ног и план больше не кажется таким идеальным. Получается, она не может долго стоять на ногах? У неё проблемы с энергией? И давно так?       Это не ускользает от глаз главного отряда по поиску. Он спрашивает, плохо ли я себя чувствую и как он может помочь, чтобы моя дорога в Йокогаму была комфортной. Нет, нахрен, мне отлично, мужик, спасибо, что спросил! Отрицательно киваю головой, дескать, стресс. По-хорошему, этой наркоманке место в рехабе. Но, я ей не позволю такого удовольствия. Её поприще на задворках метафизического пространства, а не в моей голове.       Внезапно, пространство разрывает шум вертолётных лопастей. Резкие порывы ветра вдавливают кожу лица. Меня аккуратно отводят в сторону за плечи двое помощников. Какова честь и упоенье. Почему Анзу не пользовалась прерогативами жены босса мафии? Почему ей не сиделось в замке из бронированного стекла? Почему она просто не ходила и не покупала люксовые помады с дюжиной телохранителей за её спиной? В чём её логика? Какая у неё философия жизни?       Военный вертолёт на месте. Красота-то какая. Отличный сплав титана и хорошая встреча. Сразу же отмечаю: лопасти имеют пять стальных лонжеронов, покрытых стекловолокном. Задняя кромка покрыта крепким графитовым композиционным материалом. Передняя — выполнена из того же титана. За это дам Огаю десять минут на выговориться перед смертью. Ко всему прочему, крушить вертолёты — довольно лёгкое занятие. Конкретно с этим я бы справилась секунд за десять.       Казалось, мы облетели всю Японию раза три. Затем меня, с элегантным мешком на голове, грациозно вывели из вертолёта под руки, извиняясь за каждый мой споткнувшийся шаг. Знать бы одно: какой была последняя встреча Анзу с Огаем, дабы получше сыграть в её характере. Что она обычно делает? Вешается ему на шею? Ноет? Плачет? Использует мой рот не по назначению? И то, и другое? А может, всё вместе? Страшно подумать, а ещё страшнее — сделать, если понадобится.       Всё ещё с парчой на голове, вхожу в какое-то помещение, осторожно ощупывая ступени ногой. Секретное убежище мафии под землёй. Слышала, но не видела. Огай вообще особо не втягивал Анзу в тонкости дел мафии, не позволяя совать туда нос настолько, чтобы знать о каких-то важных тайнах. Долго еду в каком-то громком, грузовом лифте. Выхожу. Воздух довольно тяжёлый. Мне говорят, что можно снимать эту хрень с головы. Естественно, спешу избавиться от дискомфорта. Мне помогают, хотя я не прошу. Вопрос: а Анзу всегда такая беспомощная, что с ней, как с ребёнком?.. и, мне нужно благодарить этих придурков за сопровождение?       — Оставьте нас.       — Да, босс. — Ретируются.       Время пришло — мне нужен тазик. Из меня прямо-таки лезут всякого рода витиевато ядовитые гадости, которые я через силу глотаю, дабы не выдать себя раньше времени. Что у него спросить? Не болит ли спина? Не стреляет колено? Принял ли таблетки от старости? Почему он смотрит на меня так, будто Анзу ему в душу нагадила? А, так она впервые сделала что-то стоящее?       — Франция, значит? — начинает он не совсем с одобрением. Тон его голоса мне не нравится хотя бы потому, что он говорит так, будто ему некомфортно вообще её видеть. А меня это ну никак не устраивает. Да, чёрт возьми, настолько насильно, будто эта формальность — самая формальная формальность в мире! — Не смотри так, — говорит. Как? С отвращением? Действительно, я ведь должна смотреть с любовью. — Я просто хотел убедиться, что ты не наделала глупостей. — Добавляет, разводя руками: — Я не посылал следить за тобой. С этим всё. — Естественно не посылал. А что же он всегда делал? Максимально дерьмовая супружеская пара, на мой взгляд.       — Каких глупостей? — не самый верный ход, но, кажется, они опять в ссоре. Впрочем, ничего нового. Тем не менее, он хмурит брови на мой вопрос о глупостях и выжидает удручающую паузу, до которой мне ещё предстоит докопаться.       — Не важно. — Слишком коротко, слишком непонятно. И слишком тянет. — Не имею представления, зачем ты вернулась обратно… хотя, ладно, имею. Здесь будет безопаснее всего переждать. Тебе помогут расположиться. Медики тоже помогут. — Снисходительно осматривает меня с ног до головы. Хотя, присутствует некая, едва заметная обеспокоенность. Прячет, что ли, свои бесценные чувства? — Отвратно выглядишь. — Его можно ударить? Видать, между ними произошло что-то в действительности серьёзное. Он коротко кивает, избегая смотреть единственной собеседнице в глаза и даже — спешит уходить прочь, уже светя спиной.       — Эй, стой, — протягиваю руку. Зрелище такое себе: из-за тремора её дёргает в стороны, а вены уже чуть ли не жёлтые. Здоровьё у Анзу совсем на дне. Огай почти мгновенно останавливается, тяжёло моргая из-за воспалившихся глаз. Смотрит на руку так, будто мне десять и я только что принесла уже пятого уличного кота за месяц. Нужно что-то быстро соврать: — Чего бы там не произошло… я вернулась ради тебя. — Выходит неправдоподобно, но — как есть. Вообще то, что я не блюю при виде Огая, — это уже уровень.       Но, если мне отвратно — значит, визуально, я всё-таки похожу характером на Анзу. Он громко вдыхает, словно пытаясь что-то сказать, проглатывая слова в зародыше, теряя их в воздухе. Странно улыбается, так же молчаливо пытаясь рассмеяться без смеха. Несколько раз в пустую размахивает руками, будто хочет что-то понять, но не может. Кажется, я только что сломала ему мозг.       — Анзу… ты… с ума сошла? — с горькой усмешкой спрашивает, подходя ко мне. Хватает за трясущуюся руку. Я шикаю, пытаясь убрать, так как мне противно. Смотрит на неё так, словно хочет выжечь метку. Ещё секунда и я размозжу его этими же стенами. — Я не успеваю каждый раз поражаться уровню твоего снисхождения ко мне. — Опять трогает меня своими руками, поднимая пальцами брови, чтоб получше проверить глаза. — Судя по твоим мелким зрачкам — это не таблетки. Судя по пульсу — мне придётся хоронить тебя здесь же. Я устал. Заберите, иначе я выброшу её на улицу, — кричит в динамик у двери, что ведёт в глубь коридоров. В любой другой момент я бы обрадовалась такой эталонной дерзости объекта желаний моей дурочки Анзу, но — не сейчас. Куда проще его убивать, когда он наиболее уязвим — в этих своих непонятных половых чувствах к Анзу. Что ж, была ни была. Ультую.       Да начнётся бесплатное представление итальянской комедии дель арте, которую я подсмотрела в прошлом году между местными бездомными.       Реки слёз, словно с подорванной дамбы. Дрожание рук даже имитировать не приходится. Этими же руками я закрываю лицо, дабы нечленораздельно кричать в ладони разношерстные слова страданий. Что там? Ты разбил мне сердце? Ты меня уничтожил? Никогда меня не любил? Всё приправляется припадочным истеричным сидением у стены с разбросанными ломаными-переломанными ногами. Уже слышу, как он откладывает визит медиков довольно нервным голосом. Вытираю наигранные сопли запястьями обеих рук. Тоскливо, душераздирающе шмыгаю носом по двадцать раз, как истеричный ребёнок, которому запрещают разбрасывать своё дерьмо по квартире. Кажется, он верит. Опускается на корточках. Берёт мои руки в свои. Вздыхает, мотает головой. Отлично… так-так, что скажет? Ну?..       И со странной победной радостью хихикает мне в лицо. Что?       — Ты — прекраснее Эсмеральды, но я по своим моральным данным не дотягиваю даже до добросердечного Квазимодо. Добро пожаловать в Собор снова, Анна. Спасибо, что не убила моих людей. Истязать тебя, наколотой препаратами, знаешь, проще и веселее, но, ты и так довольно трудно держишься… и опять попадаешься. Это прямо-таки становится нашей маленькой традицией. В который раз? Я даже сбился со счёта. Время с тобой течёт незаметно. Напомни, за что я ещё тебя полюбил? — Насмехается надо мною, как только может. В ответ ехидно скалясь, пытаюсь оскорбить его одним только выражением лица.       — Твоя мерзкая натура вызывает у меня рефлексы, которые в народе называют рвотными, — говорю, высовывая язык, словно в готовности опустошить желудок. — Бе-е…       — Ничего, я врач. Впредь, моё любимое отродье, будь осмотрительной и води меня за нос несколько дольше. Меня более не возбуждает разгадывать тебя за две минуты. — Он щёлкает пальцами, указывая на мои глаза, что смотрят на него с явно безумным блеском. — Вот. Когда ты злишься, у тебя из крайних уголков глаз выходит небольшое свечение, совсем маленькое и очень милое, связанное с твоей способностью. Так это максимум, на который ты сейчас способна? — Он с насмешкой осматривает вибрирующие стены убежища. — Дрожащий дом. Ух! Какая жуть. Прошу извинить за коверканье оригинального названия, но я не смог удержаться. Полагаю, ты сейчас тоже в игривом настроении? И мы даже поиграем?       — Пошёл к чёрту, знаешь. — Плюю ему прямо в лицо. Он спокойно выдыхает, закрывая глаза. Достаёт платок и с таким же завидным спокойствием вытирает щеку.       — Знаю, милая, я тоже до сих пор люблю тебя. Только любовь у нас такая странная: нам обоим явно нужно хорошенько поработать над отношениями, чтобы ненароком не убить друг друга вилками за ужином, потому что ты действительно начинаешь меня раздражать. Ты для меня один человек, помнишь? Ох, вот этот взгляд голодной, изможденной тигрицы, которая собирается перегрызть глотку газели, просто сводит с ума. Так или иначе, уж если ты разделяешь саму себя на компоненты, то, скажем, Анзу не обладает таким завидным актёрским талантом, как — Анна. Если бы я в первые две минуты любования больной тобой не понял, что здесь к чему, то на этот страдальческий этюд повёлся бы, как самый любящий родитель, которым удачно манипулируют. Я бы купил тебе игрушку, Анна. Самую красивую и дорогую во всём магазине. Или — весь магазин. Впрочем, как и всегда. К слову, про игрушку. Твой подарок на колёсиках в честь моих извинений всё ещё стоит в подземном паркинге. Кажется, прошлый сломался, да?       — Да пошёл ты к чёрту со своими подарками, — цежу сквозь зубы. — Я не твоя игрушка. Ты меня недооцениваешь, Огай. Всегда недооценивал. И делал со мной ужасные вещи, на которые не имел права. Ты ответишь за это обязательно. За всё нахрен ты ответишь.       — Я тебя переоцениваю, мой паровозик, который обязательно когда-то сможет. Возможно, не так уж и сильно ты хочешь меня убить? Не спорю, Анна, ты сильный эспер и всё такое, но, не когда у тебя вот-вот откажут органы. Ты как птица, которая держится на ногах до последнего, боясь быть съеденной хищником. В моей практике ты такая вторая, после Дазая. Если я введу тебя в искусственную кому, ты же не доставишь мне ещё больших проблем, чем есть на данный момент? Параллельно, я смогу хотя бы привести тебя в более-менее сносное состояние, чтобы потом мне не приходилось три раза в день на протяжении всей жизни протирать твой рот от молотой пищи, которую ты не в состоянии будешь проглотить из-за того, что твой мозг к чёрту сгорел.       — За себя говори. — Уже сама себе не верю, судя по тому, что чувствую: я пыталась воспользоваться способностью, но из-за нехватки сил — лишь истратила их остатки. Кажется, я сама себя переоцениваю. В общем, браво. Николай был четырежды прав. Таскаться с Огаем было всегда тяжёлым ходом. — Мы же можем договориться, Ринтаро. — Перехожу на явный мухлёж, с жадностью заглядывая Огаю в глаза. — Ты всегда хотел мою способность. Ну же, соглашайся, Ринтаро. Анзу не умеет ею пользоваться, а я — умею. Мне нужно лишь немного отдохнуть. Тебе нет никакого прока от неё, ты же всегда искал и ждал меня.       — Договориться? — смеётся, приподнимая голову. — Как-то быстро ты опять сдаёшься. Разочаровываешь. Впервые вижу, чтобы пациент торговался с доктором количеством введенного внутривенно раствора. Ты сейчас даже с пола встать без посторонней помощи не можешь. Это очень плохо, Анна, очень. Я буду горько плакать. Пожалей мои чувства, которые ты и так вечно терзаешь, и не обрекай на одиночество с обетом безбрачия до конца моей жизни. И мы теряем время, моя разъяренная фурия. Мне очень тревожно, что это стало происходить так часто.       — Ха-ха-ха! Вот это ты весёлый, Огай. А я могу тебя ещё больше потревожить, хочешь? Ну же, тебе будет интересно! — Не дожидаясь его ответа, продолжаю: — Ты вообще знаешь, что Анзу трахалась с Фукудзавой?       — О-о, ха-ха, мне приятно, что ты столь честна со мной, — говорит так, будто это само собой разумеющийся факт. — И как, понравилось? — испытывает свой же интерес.       — Очень даже, — с визуальным внушением в глазах и мимике отвечаю. — Знаешь, руки, которые держали катану, могут что-угодно полировать правильно.       — Тогда я обсужу этот инцидент…       — …инциденты, — медленно и доходчиво поправляю, так как это очень важная деталь.       — Инциденты, как тебе угодно, с Фукудзавой. Сейчас это не вопрос первостепенной важности. — На пару секунд останавливается, но несколько с раздражением продолжает: — Это даже не входит в десятку вопросов, которые я должен решить прямо сейчас, поэтому, будь не столь зла ко мне, не морочь голову, ведь ты опять очень плоха. Способность стала тебя изнашивать, тебе самой это хорошо известно.       Всё-таки мне удаётся отвлечь Огая бессмысленной болтовнёй, чтобы далее иметь слепую зону для возможности впечатать в него кусок железной обшивки со стены. Встаю, и вправду едва держась на ногах. Меня кренит в стороны. Помогаю себе, держась за стенку рядом. Огай встаёт где-то там позади из-под небольших завалов, и я слышу его громкий, безумный смех, который означает только одно: ему, психопату, весело. Что-то мокрое капает мне под ноги. Касаюсь сгибом ладони влажных ноздрей. Красное. Кровь. Течёт очень обильно. И горячая. Сильно горячая.       — Ах ты хитрая девчонка, — хватает меня сзади за плечо, через придыхания говоря на ухо так же горячо и ехидно, как и это дерьмо, что сейчас вытекает из моих ноздрей. — Что ж, я не против, чтобы вы обе водили меня на верёвочке. Между нами никогда и ничего не бывает слишком, не так ли, альтер-Анзу? Слишком плохо? Слишком хорошо? Есть либо плохо, либо нет. И всё давно очень, очень плохо.       — Да ты просто не знаешь меры! — Поднимаю руку, пытаясь обвалить на него что-то во всей своей злости, досаде и обиде, но, сил ничерта не остаётся. Эта дурацкая способность требует слишком много энергии. Я не чувствую его присутствия. Отпустил? Стоит и смотрит? Насмехается? Что он делает?       — Не убежишь, как бы не пыталась, — доносится, словно из-под воды.       — Дерьмо, господи, какое же дерьмо… я в дерьме, — бормочу про себя. Становится страшно. Все подобные случаи заканчиваются кожаными ремешками да уколами в шею, от которых вся кожа становится синей, почти чёрной. Это больно, чертовски больно. И всё это делает он. Я больше не хочу той боли, нет, нет… не будет боли. После боли возвращается Анзу. Я убью её раньше.       Или же мы умрём вместе.       Иду ломаным шагом, сама не зная, куда. Лишь бы идти. Всё расплывается, плешивит, забывается, роится. Это тело действительно слишком слабое. Пытаюсь ещё раз использовать способность — тщетно. Поворачиваюсь, чуть не падая. От телодвижений тошнит, мутит до уродливых мушек в глазах. В какой-то размытой непонятной горизонтали вижу его ботинки, что медленно шагают ко мне. Не понимаю, почему лежу на полу. Болит скула. Какая-то неправильная, чёрно-белая фотография, выполненная в хроматической аберрации. Холодно.       «Как-то нехорошо» — обычно это произносят люди, которые умирают спустя мгновение. Чем-то кашляю. Что-то выливается изо рта. Что-то шипящее. Только не это… этого не может быть, не сейчас. Он приподнимает мою голову, целует в висок, с гнусной заботливостью вытирая пену. Пытаюсь сбросить с себя эту влажную мерзость ватными руками. Морозит, сводит судорогой конечности. Закрываю глаза. Ощущаю себя только тогда, когда кладут под капельницу на холодное бельё, резко пахнущее отдушкой. Искусственный воздух. Шумящие приборы, как на идиотской кухне, где звенят посудой. Несколько людей. Постоянно что-то вводят в вены. Это происходит снова.       — С-с-с-нимите… с… кхм… м-м-еня это…       — Ш-ш-ш, обязательно снимут, обязательно…       Надо мною склоняется лицо. Одной рукой приподнимают кислородную маску. Дышать без неё трудно. Мои зубы бьются об зубы. Дыхание сбивается, не имея конкретного ритма, кроме адской звенящей какофонии.       — Мне не нравится твой этот характер, но сама ты… просто прелесть. Если решишь умереть, нет ни одного человека, который смог бы помочь мне пережить это. Я буду корчиться в муках ада, понимаешь? Как ты всегда говорила, моё эгоистическое себялюбие не позволит этому случиться. Я ведь уже пытался. И не получилось.       Дёргаю головою в стороны. Он вторит им одобрительными кивками, словно играя со мной, словно говоря — «ещё одну ложечку и всё». С уголков глаз текут не то слёзы, не то кровь, что-то цветное и мутное. Я не хочу, чтобы приходила Анзу. Я её ненавижу. Я всех ненавижу. Они сгорят в моей ненависти. Все до единого. Кислород возвращается. Глаза закатываются. Мой крик застилает битым стеклом горло. «Пожалуйста, не делай этого» — фраза, которую я больше не могу сказать вслух.