Сломанный дом

      Запись из дневника №12       Вы — роза. Ваши дети — шипы.       Говорят, что ребёнок является зеркальным отражением семьи, в которой был рождён. Э-э, минуточку, что? Семьи? Именно поэтому меня не покидает щемящее чувство ежедневного распятия на кресте? Моя жизнь — это один сплошной поворот не туда, который начался сразу с момента зачатия.       Разные фамилии, имена, — лишь краска на бумаге, обычные пиксели в такой же рутинной системе исчисления. Например, я бы хотела вернуть фамилию отца. Один слог и лишь простое напоминание о том, чтобы не стать таким дерьмом, как он. Я презираю его от одной мысли о том, чем мы могли бы стать друг для друга, но — по его милости — так и не стали.       «Славная родословная» — однажды выразился Ринтаро, которого тогда за язык никто не тянул.       А мать? Ничего особенного в женщине, что меня родила, не было. Что я знаю? Она меня не хотела, но и грех на душу, по пересказанным словам, брать не желала. А последующая история об отце расскажет больше, чем кино, в котором он снимался. Чем зеркала, в которые смотрелся.       Касаемо теории. Что мне известно? Миаи — такие себе японские смотрины. Первый шаг к заключению договорного брака. Иными словами — семьи встречаются друг с другом, после чего решают, выгодно ли им заключать конкретный брак или — нет. Сейчас, да и тогда, это действо не являлось особо популярным, но имело место быть в жизни моего биологического отца.       Есть только сделанный выбор и его последствия.       Посему — момент практики. Во время своего миаи мой будущий ото: сан был настолько пьян, что даже не запомнил лица девушки, — той, которая впоследствии и родит ему дочь, но — уже вне брака (смею предположить, стороне матери не понравился запах спирта?). Позже, он воспитает меня сам. Кое-как. В первые пять лет. Последующие, до этого момента давящих белых стен, будут чистым адом, где бразды воспитания возмёт на себя — по классике восприятия — главный антагонист моей жизни.       А ещё, чёрт, я жутко путаюсь в записях. Пожалуй, это одна из причин, почему я забросила дневник. Врачи говорят, саморефлексия — это полезно, но я больше не доверяю врачам. Некоторые записи, к слову, точно писала не я, но они — все обо мне. А имя, которым подписываю их, всегда оказывается зачёркнутым. Места, где я писала их, выжжены. Отдельные страницы — с аккуратностью психопата — вырваны.       «Не нужно меня ненавидеть. Извини. Это всё ради тебя».       Несколько лет до основных событий. Йокогама       Он стал для меня «Возвышенной любовью» и «Адом».       Это конец. Так пишется предел всего разумного, что есть в человеке. И нет, я не уйду, не убегу и никогда не забуду, потому что мне хочется всегда быть влюблённой в него. Это болезнь? — нет, скорее — образ жизни. Я — это окно, ежесекундно открытое перед ним. Мои потроха, рёбра, вывернутые наружу, — в знак обнажённого, исключительного обожания к нему. Я не могу развидеть в нём единственного Бога своего личного пантеона. Я счастлива стоять на коленях с опущенным к чёрту платьем, когда мои губы порочно опухшие и в собственной слюне, а глаза — два плачущих озера, молящих дать мне это.       Найди то, что полюбишь всем сердцем, и позволь ему убить себя с лёгкостью пёрышка.       Эта самодовольная ухмылка краешками губ льстит мне не меньше, чем если бы он признался мне в чувстах прямо сейчас. Он растирает испарину на моих щеках с завидной жадностью, алчно семеня тонкими, ласкающими пальцами к макушке. Столь резкий хват за волосы возвращает меня к позапрошлому вечеру и его томному «красное вино хорошо к мясу», что хочется кричать от физической боли одного лишь несчастного осознания, что всё божественно проклято, если есть он и — его.       Если бы мы могли встретиться раньше!.. я была бы готова стать для него кем угодно, — котом, собакой, пылью на рабочем столе кабинета, — посвятив жизнь на вечные стенания, тайно хранимые в невоспроизводимых мыслях. Нет ни единой вселенной, в которой я его не люблю. Ни одного предположения, где он — не мой. Сейчас я уверена, чувства появились как только мои глаза впервые встретилась с его дьявольским взглядом в той больнично-подпольной перепалке ради дерьмовой справки, что очертила линии моей жизни на потом. Его высокое безумие было прекрасным даже в облезлых стенах, начиненных заштукатуренными автоматными очередями.       — Ты так влюблённо смотришь на меня, Анзу-чан. Это подкупает, — сладко произносит, склоняя голову вбок.       Пускай я не чувствую ни челюсти, ни собственного языка, пускай я больше не могу стоять на ногах, — не то от больного гриппом обожания, не то от алкоголя, — а душа моя подвешена за кости и изодрана его зубами, я продолжаю истекать слюной, как цепная собака, заглядывая в глаза хозяину и моля о подачке, от которой задыхаешься, от которой моря выходят за берега жгучими руслами слёз, разбиваясь об скалы и корма гниющих кораблей. Насмерть.       Где-то между прочим он шепчет, что я стою каждой истраченной йены и поглаживает за затылок, когда я обхватываю его член в кольцо напрасно накрашенных губ, втягивая в себя без банального права на воздух. Он бережно убирает мои волосы назад, чтобы не мешали, хотя проще было бы намотать их на кулак, но он же чёртов джентльмен. Его дыхание дрожит, но он не перестаёт удивлять новой порцией отборной нежно-чувственной болтовни о его тщетных стараниях найти во мне хотя бы один недостаток. Так или иначе, мы оба знаем, что они есть, и они — прямо перед ним.       Он освобождает мой рот. Воздух становится воистину ценным приобретением и я импульсивно вдыхаю его в себя до последней частички. С органа, кажущимся куском свинца, поддетого сверху незримыми нитями, стекает слюна, что всё ещё тянется с моих губ тонкой вязкой нитью. Провожу языком по набухшим венам, гладя его мокрыми губами вдоль линии натяжения.       — У-у-у, — смеётся Ринтаро, смотря на меня сверху вниз с торжествующей улыбкой и похотью в ярких, таких единственно красивых глазах. — Кто-то слишком перебрал с алкоголем, да? Да. Что мне скажет твоя мама, если узнает, что ты так надралась? Ещё и в моем присутствии. Я, получается, не надежный человек…       — Мама, благодаря тебе… кх-кх, — кашляю, ибо в горле дерёт от подобных стараний, — надирается так каждый день…       — Всё-таки люблю родителей, что не мешают. Поднимись, — говорит почти шёпотом, не переставая смотреть на меня несколько прикрытыми от истомы глазами. Он отходит назад, подавая мне обе руки, словно учащемуся ходить ребёнку. Кое-как поднимаюсь с колен, балансируя. Его это забавляет, посему — без помощи. А пол подо мною не шибко устойчив да очень подвижен. Кладу свои руки в его. Смотрю на него, улыбаясь. Я бы даже сказала, что он влюблён, если бы в мою голову не забирались различные мысли. Но, новая глава моего опьянения начинается с ещё большего головокружения. Он касается моего лица рукой, чувственно, с закрытыми глазами проводя кончиком носа по моему, и с напором целует в губы, не убирая своей руки. После чего властно, несколько агрессивно разворачивает спиной к себе, больно прижимаясь подбородком к моему плечу. Одной рукой ещё выше задирает платье, второй — помогает себе войти. Мой вскрик моментально заглушает его рука у рта: — Ш-ш-ш, милая, мы ведь не у себя дома, давай поскромнее, хорошо?..       Действительно. Туалет элитного ресторана, куда он приглашён на встречу с «особенным» правительственным кругом, выглядит куда интереснее уборной нашего дома, где он — на правах хозяина и, к слову, моего мужа, — практически не бывает. «Не сегодня, солнышко, я занят работой» — стало коротким описанием моего провального брака. Сейчас мы близко, тело к телу, но на деле — нужно поднапрячься, чтобы увидеть силует, постоянно мерцающий вдали. Высокая температура его дыхания мне в шею как бы твердит, что вы здесь, живы, и что-то ещё можно сделать. Наверное.       Забудет ли он меня быстро, если я уйду? Но, сейчас мне чертовски хорошо, тогда почему я думаю об этом? Задираю колено на какое-то возвышение, от чего ощущения становятся несколько другими — более чувствительными и отточенными. Он закрывает мне рот ладонью, заглушая свои собственные стоны о мою спину, до боли сжимая бедро пальцами, будто аккумулируя в них весь свой контроль. Секунда, две, и это может закончиться, поэтому он опускает мою ногу, нежно касаясь кожи, и мы оказываемся прямо у двери.       — Тебе было так скучно с одним… из моих лучших подопечных, — с придыханием шепчет на ухо, продолжая прерывать себя движениями во мне, — что ты… не придумала ничего лучшего… чем вылакать ровно половину бутылки английского выдержанного бренди за тысячу фунтов, пока я не вижу? М-м-м-м… я чувствую себя грушей для битья, Анзу-чан, что же… — он вжимает меня щекой в дверь, двигаясь плавно и медленно, надавливая рукой на мой позвоночник. — Что же ты такая прекрасная? Какие изгибы… мне не стоило оставлять тебя на человека, младше тебя на пять лет. Он попросту не мог быть с тобой… строг… даже если бы я приказал…       Плевать на бренди и пацана. Плевать на государственных продажных снобов. Чувствую, что за дверью, о которую долбится всё моё тело, уже собрались неравнодушные вуаеристы, жаждущие пустить колкие слухи о новом боссе Портовой мафии, в которых я — лишь проходящая молоденькая искательница наживы, а не законная жена Мори Огая. Это давящее чувство его тени больно ранит, даже — несколько отрезвляет разум. Но — не к чертям проспиртованную кровь. Отстраняюсь с-под Ринтаро, что-то несвязно мыча. Тут же поправляю платье. Вытираю мокрые рот и нос тыльной стороной ладони. Аккуратно подтираю влагу под глазами, чтобы ещё больше не растереть макияж. Ринтаро с потерянным удивлением смотрит на меня, изгибая красивую бровь в неправильно поставленном вопросе:       — Тебе не нравится? Нужно завести книгу жалоб и предложений, — задумывается, почёсывая нижнюю губу большим пальцем, — я всё никак не могу найти к тебе оптимальный подход…       — Мне не нравится, — перебиваю, — что ты нигде не представляешь меня своей женой, — с раздражением продолжаю, возвращая лямки платья на плечи. — Все думают, что я — какая-то шлюха. Скажи, это так сложно? Или я вдруг стала не подходить? Тебе стыдно? В чём твоя проблема?.. — останавливаюсь на этом, так как пьяный разум переполнен тысячью вопросов о его проблемах, которые я по ходу изложения собственной речи сама и придумываю. Изгиб его брови тем временем ползёт ещё выше.       — Вы это слышали? — обращается к стенам вокруг себя. — Что за вульгарные доводы, моя жемчужинка? — Он состраивает расстроенную мину. — Солнышко, я не хочу найти тебя проткнутой насквозь катаной в нашей же спальне. Любовниц не убивают, знаешь ли. Это железный аргумент, который ты, как я всегда думал, всегда понимала.       — Меня это убивает, — с нажимом и горечью в голосе произношу, спотыкаясь на одном месте. Опираюсь о стену, находя её единственной устойчивой здесь вещью, кроме, естественно, самого Мори. — Я хочу, чтобы все знали, что я есть, — чуть ли не плачу, а мой голос и вовсе дрожит. — Я не могу тебе доверять в этом, понимаешь?       — Хорошо… Хорошо. Представь себе, моя девочка, как прекрасно можно манипулировать мною через одну тебя? И твой этот дух собственничества… у-у, это — прелестно. Но, ты же моя единственная и неповторимая королева, в подметки которой даже я не гожусь. Чего ты хочешь? Я сделаю всё. Только не вынуждай меня брезговать твоею же безопасностью, ведь я отвечаю за тебя, в первую очередь, перед самим собой. Мне никто больше не нужен: только моё потрясающее несчастье. А распространение данной информации не является мерилом наших чувств к друг другу. — Виновато улыбаясь, он смотрит на меня, потом — на себя вниз. Сокрушенно вздыхает. — Анзу, сделай с этим что-нибудь. — Ах, да, он же не может нормально застегнуть брюки из-за стояка.       Вздымаю бровь, со скепсисом смотря на его многозначительное и ничуть не пропавшее желание через ткань штанов. Бросаю горделивую фразу, несмотря на то, что сама его сюда затащила:       — Сам закончи. А что? Ты же так хорошо орудуешь скальпелем этими вот самыми руками, так что давай — дерзай, мистер доктор. Стоит ли говорить о досконально отточенных знаниях анатомии? — Собираюсь только выходить из уборной, в которой мы и так задержались до неприличия долго, но дёрнуть за ручку с первого раза не получается. Со второго — тоже.       — Брось, ты же не выйдешь в таком виде. Это будет слишком. — Становится прям серьёзнее на глазах.       — Точно. В таком — нет. Поэтому я подниму платье, чтобы все могли лицезреть моё новое бельё, на которое тебе плевать.       — Оно на полу.       — Не так важна суть, как… так, э-э, ручка, это самое, открывайся… — стучу ладонью по двери.       — Там нет дверной ручки, милая. Там — сенсорная кнопка. Справа от тебя. Чуть выше. Нет. Ещё выше… боже. Ты же моя Богиня. Моя безмятежная Юнона. За что мне этот дар?..       Впереди вижу только свою кисть со старым синяком, пальцы, кольцо… ручку? Кнопку? Делаю шаг назад, словно в пустоту. На второй заваливаюсь спиной ему на грудь, собираясь сползти из-за ватных ног на пол. Вижу мерцающий потолок. Чёртов умный дядька предусмотрел, что я упаду. Ринтаро берёт меня под руки, не давая оказаться подле его ботинок. Конечно, я в платье, что едва прикрывает мочеполовую систему, а настоящий врач попросту не даст измазаться наружным половым органам в грязи сверкающе вымытого пола. Но, кажется, он потихоньку начинает выходить из себя.       — Анзу, ты и вправду ни единого раза в жизни не видела меня злого. — Полностью меня поднимает, крепко держа в руках. — Если я с тобой, то это всерьёз и надолго. А то, что ты здесь внезапно появилась, уже чертовски плохо. И мне с этим что-то нужно делать, понимаешь? Сделаем так: я опущу занавес и сделаю вид, что ты не портила мне встречу, потому что мне вполне хватило сцены, которую ты устроила здесь пару часов назад. О, не нужно плакать, жемчужинка. Ты же не хочешь меня опозорить окончательно и бесповоротно? Нет? Конечно не хочешь. Ты же меня так сильно любишь. Сейчас мы закончим то, ради чего ты сама меня сюда привела, поэтому будь тихоней, иначе я сам закрою тебе рот каким-нибудь подручным кляпом. За свою жизнь можно полюбить только одно лекарство, не так ли, Анзу-чан? Всё верно, поэтому пообещай быть послушной. Что же — я не слышу…       — Обещаю.       Тремя часами ранее       — Серьёзно, я не верю, что он там один. Алло! Эй, Куми, ты меня слушаешь? Ясно. Мне кажется, он с кем-то трахается. Пойми меня правильно! Ну невозможно постоянно пропадать на работе… тем более — он босс. Мог бы заменить себя кем-нибудь на время или что-то в этом роде. У него ведь есть какие-то исполнители… не мог? А ты откуда знаешь? Всё ты нахрен знаешь, Куми! Я? Куда я иду? А, это… шкет продался. Ну, малой… Дазай, в смысле, сдал Мори. Сказал, что у того какая-то деловая, в скобочках, встреча, но я-то знаю, что он там с бабами, потому что для деловых встреч у него есть специальные люди. Да брось! Ты просто не видела, когда он в этом своём амплуа чёрного рыцаря, все головы сворачивают. Никто не сворачивает? Я преувеличиваю? Он старый? Что? Ах, мне кажется?.. слушай, это тебе он не нравится, а мне даже очень. Я знаю, что мы женаты, не нужно мне каждый раз повторять это. Вот поэтому я и иду разбираться. У меня не паранойя. Всё, всё… хорошо, окей, я тебя не слышу-у-у. Пока. Пока-а-а-а! Я тебя не слышу! Чао! — Кладу трубку. — Вздыхаю на всю улицу, на несколько секунд останавливаясь, дабы понять, куда поворачивать сейчас.       Дерьмовое чувство, ничего не скажешь. Ревность. Постоянная, сьедающая желудок ревность. У меня дёргается глаз каждый раз, когда возле него кто-то попросту дышит. А вот, собственно, если верить Дазаю и карте, этот ресторан — тяжёлый, тёмный модерн на самом берегу. Меня сюда вообще пустят? Похоже, что нет. Пытаюсь выглядеть неприметной, направляясь ко входу…       — Девушка, — сразу же останавливают меня. Не сработало. Под нос себе же выругиваюсь. Огромных размеров секьюрити вытягивает здоровенную руку, которой преграждает мне путь. Кошусь на неё: волосатая с татуировками. Очевидно, так просто сюда не войти. — Вам сюда нельзя.       — Э-э… это почему? — спрашиваю так, будто полдня простояла в очереди на почту, а передо мною как раз закрыли кассу. Доброжелательности мне сегодня уж точно не достаёт. Либо же — всё дело в нервозности и недоверчивости ко всем и каждому. И где-то здесь моя шея сворачивается. Шлейф своего парфюма оставляет роскошная женщина в длинном вечернем платье цвета звёздной ночи. Её лицо скрывает шаль, цвета такого же глубокого времени суток. Она проплывает сквозь меня и охрану, словно русалка подо льдом, чтобы, в итоге, затмить какого-то доверчивого и влюбчивого моряка, затянув его на финансовое дно океана. Чёрт возьми, какая она… — Э-э… а-а… — пытаюсь прийти в себя, пока охрана без проблем пропускает сию нимфу внутрь, — а ей почему можно? — Действительно, почему. Я же воочию вижу — «почему».       — Госпожа в списке.       — Госпожа, значит, — взвешивающее произношу. Правда, Фемида из меня такая себе. Если сложить все цифры в моей голове, эта девушка похожа на королеву красоты. И даже, если мои подсчёты неверны, она останется, как минимум, просто королевой. — А если меня ждут? Меня правда там ждут. — Склоняю голову набок, пытаясь милым лицом склонить здоровилу к плодотворному диалогу.       — Есть списки, ещё раз. — Ясно, на него это не работает. Быть может, дело в выпирающих скулах? Предпочитает знойных красоток? Вот мудак. — Вас в списках нет. Если бы ждали, я бы знал об этом. Лучше не тратьте моё время и терпение, девушка. — Он отходит назад, скрываясь в тени под навесом. Его татуированные руки сложены вместе у паха. Типичный секьюрити.       — Так вы даже имени моего не спросили! Вдруг я есть в списке. — Начинаю действительно выходить из себя. Какого чёрта в ресторан пускают по пропускам? Это не справедливо! Здесь что, поработала партия? — А если я скажу имя, спорим, вы меня впустите?       — Вам сюда нельзя, — степенно повторяет, при этом азглядывает меня с головы до пят, явно не прельщаясь картиной. — Покиньте, пожалуйста, территорию, иначе мне придётся выдворить вас силой. Нам обоим этого не хочется. — После паузы. — Мисс? — насмешливо указывает мне на выход.       Злость во мне закипает. Я что, похожа на бездомную? На дешёвую шлюху с красного квартала? Вот был бы здесь мелкий паскудник — точно что-нибудь да придумал. Но он завёл себе какого-то друга и теперь они вместе бегают по всей Йокогаме и собачатся, ища дополнительных проблем.       Чёрт, а я скучаю по нашей странной дружбе. Даже это было куда лучше во времена больницы.       — Вам говорит о чём-нибудь фамилия Мори? — спрашиваю, держа в руках свою айди-карту с его фамилией. Обычно это срабатывает вроде дипломатического паспорта. Но, судя по его лицу и вздёрнутым бровям с видом «и что?» я могу сама себе сказать браво, ведь в Йокогаме явно есть однофамильцы того самого Мори, о которым он только что подумал. Окей, этот секьюрити не глупый.       Ринтаро, дабы скрыть свою сомнительную мафиозную деятельность, известен тем, что главенствует над огромной корпорацией и несколькими десятками других фирм, на самом деле — тоже подставных. Помимо этого тёмные нелицеприятные слухи всплывают, но такие здесь быстро пресекаются специальными людьми. Те, кому нужно, знают его, а кому нет — исчезают. Судя по лицу этого заносчивого ублюдка, он мне не поверит, даже если я покажу ему свидетельство о браке или фотографии Мори с личного архива. Да, он выполняет свою работу, но…       — Девушка, я вам ещё раз повторяю: вас в списках нет и быть не может. Понимаете, — его тон в один миг с делового становится язвительным. Он больно хватает меня за плечо, да так, что это начинает не на шутку пугать, и ехидно, но тихо продолжает, смотря мне в глаза на расстоянии пары сантиметров: — сколько таких, как ты, хотят сюда попасть? А? Сотни, а то и больше. — Он грязно обнюхивает мою кожу на шее. — Прежде займись собой, заплати кругленькую сумму за членство, а уж потом ходи сюда, сколько душе угодно. Но и в этом я мало уверен. У тебя на лице написано — «старшеклассница для платных свиданий». Я разве не прав?       — Отпустите, иначе я отделаюсь испугом, а вы — цинковым гробом, — шиплю на него, гневно смотря и вырываясь с хвата. — Я сейчас серьёзно, уберите руки.       Он, наконец, отпускает меня. В глазах читается, что перегнул палку. Так или иначе, я прощу ему эту грубость. Человек лишь выполняет работу. Правда, превышая свои полномочия и дрянно обращаясь с девушкой. Отхожу, потирая плечо. С укором продолжаю смотреть. Второй секьюрити, что за всем этим наблюдал со стороны, посмеивается. Оба переглядываются, ловя у друг друга смешки, адресованные «очередной дурочке, пытающейся найти себе спонсора».       Что ж. Я хотела застать Ринтаро врасплох, но, кажется, застану врасплох этих охранников.       Наспех печатаю провокативное, неправдивое сообщение, ибо звонок он проигнорирует, а на такой текст отреагирует за две секунды, хотя бы потому, что он всё ещё на это ведётся (издержки прошлой врачебной этики?). Но, кажется, подобное прокатит сегодня в последний раз.       «Я знаю, где ты. Спустись вниз. У меня приступ астмы и вообще — я умираю».       Десять минут. Двадцать. Полчаса. Я стою, подпирая собою ворота. Послеполуденное солнце уже не так греет, как и то, что он прочёл сообщение, но никак не отреагировал. На сорок пятой минуте совесть его, видимо, добивает: выходит. Горе-охрана ресторана низко ему кланяется, как и положено при столь важных гостях. Что мне ему сказать? Что меня сжирали ревность и недоверие и именно поэтому я здесь?       — Что за цирк? — он подходит ко мне, нервозно поправляя на себе пальто. Улавливаю этот жест. Скорее, это лишь моя паранойя, и никто с него ничего не снимал. Наклоняется и сухо, скорее — безразлично, целует в щеку, ловя момент, чтобы прошептать: — Тебя было видно и слышно из окна. Нам предстоит серьёзный разговор. — Добавляет. — Дома.       — Аллилуя, ты появишься дома? — самодовольно язвлю.       — Клянусь, я найму тебе няньку. — Он обнимает меня за плечи и показательно улыбается для всех, продолжая играть со мной роль злого родителя. — Это невозможно.       — Ты больше лаешь, чем кусаешь, Мори-сенсей.       — У меня есть два варианта, что с тобой сделать. Но первый — слишком радикальный, поэтому я воспользуюсь менее жестоким.       Ох, выражение его лица, когда он поворачивается так, чтобы видеть его могла только я. Жуткое зрелище. Мне кажется, его глаза вот-вот испепелят меня. Он разворачивается, ничего не говоря, и индифферентно идёт к двери. Воспринимаю его молчание за согласие, семеня позади.       Отдельной награды заслуживают лица двух амбалов, которые, к слову, больше не препятствуют моему входу.       — Просим прощения, господин Мори, мисс, — одновременно произносят они, кланяясь. Мори безразлично минует их. Я же с сарказмом подмигиваю грубияну. Казалось бы, на этом всё, но Ринтаро решает остановиться. Со спины говорит, обращаясь к громилам:       — Если бы вы лучше выполняли свои обязанности, её бы здесь не было. Впредь думайте лучше. Пойдём, — последнее адресуется мне. Что, чёрт возьми?! У меня глаза на лоб лезут. Избавиться от меня?! Вхожу через огромные двери, которые отворяет охрана всё ещё находясь в полупоклоне. Дышу настолько громко, чтобы этот напыщенный павлин с ровной спиной знал, что ему это с рук так просто не сойдёт. Что за неуважение!..       Итак. Преддверие вечера только начинает входить в свои права. Ко входу съезжаются дорогие глянцевые автомобили — один лучше другого. На красивой табличке с витиеватой рамой у фойе написан сегодняшний дресс-код: вечерний туалет. Простыми словами — чуть ли не фраки да чёртовы скучные платья в пол. У меня же всё по старинке: салатовое ультра-мини и босоножки на завязках.       Тоже салатовые.       В темноте светятся.       Мори со мной не разговаривает. Настолько зол? Да ладно. Хорошо. И что он мне сделает? Банковскую карту отберёт? Не страшно. Потом сам же поедет забирать меня из участка за какую-то кражу, совершённую не из нужды, но из вредности. Запретит общаться с Дазаем? О! За это я вообще не переживаю. Долго залом идти не приходится, ведь сомнительная компания гос. чиновников за столом сразу же поворачивается лицами к нам, только-только завидя Мори. Чопорные политиканы. Готова поспорить: часть из них — грёбаные извращенцы. Всех их я видела по телевизору. Все они казались мне личностями, которым не следует доверять. По сути, так оно и есть, раз они решили вести дела с мафией. Но, видеть их здесь, из плоти и крови, довольно забавное стечение обстоятельств.       И, кажется, все на меня оценивающе пялятся.       — Господин Мори, — навеселе начинает морщинистый политик, кажется, сам министр иностранных дел, даже не заместитель, — вы решили познакомить нас со своей… дочуркой? — смеётся, находя свою издёвку потешной. Мори форменно улыбается, выдерживая паузу. Этот идиот имеет в виду, что я — эскортница?       — В некоторой мере вы правы, господин министр, но она сегодня плохо себя вела, — хлопает меня по голому плечу, что я аж вжимаюсь в себя, — поэтому пойдёт наверх делать уроки. Потом же я отвезу её в лес и закопаю.       — Эй!.. ммм! — высказаться мне не даёт перчатка Мори у моего рта, чтобы я не могла ничего сказать.       — За такое короткое платье я бы проучил негодницу, — продолжает находить себя потешным министр, хотя все остальные замолкли ещё с первой паузы Ринтаро.       — За такие слова я, обычно, не сдерживаю полномочий, господин министр. — Похлопывая обеими руками меня по плечам, он выпроваживает меня одним лишь жестом на второй этаж-балкон, при этом моментом приговаривая, что могу заказывать вообще всё, что хочу. Делаю так, как он говорит, но, несколько замедляясь на лестнице, чтобы услышать, что он ему таки продолжит говорить: — Если вас так сильно волнует моя «негодница», я могу помочь прекратить ваши волнения. На будущее: всё, что касается моей личной жизни… очень большая проблема для тех, кто знает о ней.       Вечер обещает быть весёлым. Давно не видела Ринтаро за работой. В последний раз с «работы» он пришёл весь в крови, кокнув прошлого босса. Сажусь за столик прямо у перил балкона, чтобы, подперев подбородок рукой, любоваться Мори, которого отсюда прекрасно видно. Официант галантно подаёт меню. Сразу же открываю барную карту. Тысяча фунтов это сколько? Ого. Его за язык никто не тянул. Заказываю какой-то древний английский бренди, хотя выгляжу на вино в пакете максимум. Моё внимание привлекает молодой парень в чёрном, что стоит, облокотившись спиной о стену, в моём радиусе обозрения. Его голова несколько опущена, но это, вероятно, не мешает ему видеть. Само лицо прикрывает шляпа, но я вижу треугольник бледного острого подбородка и приподнятый уголок губ. Руки его — в перчатках — сложены у груди. Он точно наблюдает за мной. Так и есть. Потому что сейчас он идёт прямиком ко мне. Таинственный незнакомец, чёрт бы его побрал, останавливается у края стола, кладя на него плашмя аккуратную ладонь, обтянутую перчаткой. Он же меня убивать не собирается, правда?..       — Я бы выбрал другой напиток. Но, раз уж так, то сюда хорошо подойдут фрукты, мороженное, чёрный шоколад, орехи… — на секунду задумывается, прикладывая к губам указательный палец, — миндаль, например.       — Да ну? — расстроенно кладу подбородок себе на ладонь, надувая щёки. — А я собиралась заказать свадебный торт на три этажа. Это обошлось бы моему мужу в кругленькую сумму.       — Боюсь, торт придётся ждать несколько дней, ведь этого требует технология изготовления. Я не представился. Накахара Чуя к вашим услугам. — Он касается тонкими пальцами верхушки шляпы, несколько приподнимая её и делая небольшой, но галантный поклон. Его рыжие волнистые волосы красиво обрамляют это ещё абсолютно мальчишеское лицо. Но, как бы он не старался — взрослее этот милашка не выглядит даже в такой престижной одежде. — Принесите даме классическую закуску к бренди. И мне стакан воды, — обращается к персоналу приказным голосом ну прям настоящего босса. Веселит он меня, честное слово. — Я присяду, — говорит, садясь напротив. Чувствую укол совести за то, что не предложила первая, поэтому молчаливо киваю головой, продолжая изучать его. Такой худой и низкий, но уже, как вижу, столь важный. Что-то типа Дазая? Возможно. Так называемый Накахара Чуя кладёт худые кисти рук на стол, соединяя пальцы в замок. Ничего не спрашиваю, он говорит сам, искоса поглядывая с балкона на столик гос. чиновников и своего босса: — Очень серьёзная, даже, можно сказать, уникальная сделка, требующая присутствия самого босса. Будет плохо, если что-то пойдёт не по плану, поэтому я здесь. Вам не стоит бояться.       Мне? Бояться? Я работала с дьявольским доктором в его личной Преисподней. После этого вообще возможно чего-нибудь страшиться? Изначально Мори пытался убить меня, а, как известно, если он хочет убить кого-то, то это серьёзно.       Затем он спрашивает, почему я выбрала именно этот напиток. Да делает это с видом истинного ценителя, хотя сам чуть старше подростка будет. Сколько ему? Семнадцать? Восемнадцать? Стоп. Почему до меня это дошло только сейчас. Его имя! Он сказал, его зовут Чуя. Тот самый, что ли?       — А, — надкусываю плитку чёрного горького шоколада резцами. — Так это ты увёл у меня друга, получается?       — Прошу прощения? — Выражает неподдельное удивление.       — Дазая, имею в виду. Забинтованный такой, — объясняюсь. — Кандидат в самоубийцы. — Надеюсь, он понимает. — Забирай. — Дёргаю рукой, словно убирая пыль. — Мне и так больше по вкусу его приятель. Но не тот, который в очках. Чёрт, хотя… породистых же лучше всего забирать щенками, да?       Чуя несколько секунд просто моргает, глядя на меня, прежде чем смягчить напряженные краешки губ и позволить себе издать с выдохом короткий смешок. Он расслабляется: это видно по его плечам и спине, полностью вписавшейся в мягкую спинку кресла. Он вальяжно отодвигает кресло, расставляя ноги и закидывая щиколотку себе на колено. Видимо, успел прощупать, что я совершенно безвредна и не опасна.       — Как скажете, — усмехается, играя столовым прибором в руке. — Но я бы не спешил называть эту блохастую псину породистой.       — Вот как. А вы точно друзья? — спрашиваю, смеясь. От запаха бренди, к слову, глаза покалывает.       — Нет. Забирайте. Мне он не нужен, — пренебрежительно бросает Чуя, кривя губы и расширяя ноздри, будто видит перед собою на столе гору дерьма, а не расписанную тарелку с дорогими закусками.       Улыбаюсь. Кажется, они точно друзья. За обычным рутинным разговором о всяком, не касающимся дел мафии, вылакиваю ровно половину бутылки: мой определённый предел, дальше — только морг. Как, вдруг, слышу внизу назойливый женский хохот. И он действует, как реагент.       — Когда вы вновь сможете прочитать мне какую-нибудь диссертацию, доктор Мори? — смешливо доносится внизу. И после этого в меня будто демон вселился. С неуклюжим грохотом поднимаюсь из-за стола: вещи несколько плывут. Выглядываю с балкончика. Не может быть — сто лет в обед! Это она! Та самая в платье цвета своей, надеюсь, последней ночи. И если бы на моём платье были рукава — я бы их закатала двумя отточенными движениями. Что, чёрт возьми?! Она подаёт ему руку?! Он целует эту руку?! Я сжимаю ногтями поручни так, что на них уже вырисовываются выемки. Мои глаза широко открыты, а во рту пересохло. Мне горько от того, как положительно на неё все реагируют. Сжимаю зубы. Мушки перед глазами мешают видеть. Стискивая кулаки, собираюсь идти разбираться, но Чуя дружески придерживает меня за плечо. Да не просто так: я не могу сдвинутся с места.       — Способность, что ли? Как это понимать? — злобно кошусь на Чую.       — Это свои, Анзу-сан. Таково задание, — очень тихо на ухо говорит мне он. — Это Коё-сан. Вы вроде знаете её. Скоро здесь будет весело.       О, лучше бы он мне этого не говорил. Объясняю Чуе, что мне срочно нужно проблеваться в туалете. Когда-то я разберусь с этой рыжей стервой. Один на один.       Несколькими днями позднее. Йокогама       — …да-а, мам. — Шла двадцать пятая минута моего бесполезного телефонного разговора с подвыпившей матерью. Рука, уже давно онемевшая, отпадает, а волосы у самого уха влажные от бесконечной болтовни динамиком по моим перепонкам. Смотрю по сторонам, в спешке переходя дорогу на зелёный. Несмотря на то, что с отцом я оборвала какие-либо связи, да и сейчас он гниёт в каком-то непонятном рехабе, с матерью общаться заставляет меня не кто иной как Ринтаро. По его мнению — она прекрасная женщина, которую лишь слегка надломила жизнь. Ключевое слово здесь — «слегка». С её же точки зрения, он — это лучшая в мире партия, чит. — «постоянный источник дохода, финансовая подушка, а самое главное, — доктор». Вот только доктора столько не зарабатывают. — Нет, мам. Нет. Да, мам. Да… да. Чёрт, да не верю я в эти твои гороскопы, честное слово, надоело. В бога тоже не верю. Нет, не верю. Передам, конечно. Да, всё путём, пока. И я тебя.       Такое чувство, будто сегодня все повернуты на Библии и гороскопах. Я же попросту стою и жду, пока какой-нибудь захудалый маньяк с заезженным прозвищем «Зодиак» перережет мне горло тупым ржавым распятием не насмерть, а так, чтобы просто было весело и больно.       Ну, Овен, и что с того? Какая к чёрту разница, кто твоя лучшая подруга по знаку зодиака? А разница-таки есть, по мнению, буквально, всех, когда речь об Овне со Скорпионом. Пара мудреца и головореза, как говорит женщина из цветочной лавки, где я хочу спокойно выбрать Куми букет на день рождения. О чём вообще идёт речь? — «…природные узы доверия и единства благотворно сказываются на ваших отношениях, но есть нюанс…». Когда же эта женщина невзначай интересуется, кто по знаку зодиака мой муж, изучая заметное кольцо на пальце, я у самих дверей холодно бросаю — «Водолей». Она выражает свои скудные соболезнования такому тандему стоящих поперек горла звёзд. Так или иначе, супруг не так уж плох, букет и вовсе хорош, а я стою перед домом именинницы, которая и знать не знает о главном подарке, что её ожидает. Клянусь, я до последнего не хотела ей это дарить…       О-о, это кислое любимое лицо.       — Ты-то поднялась, а у меня экзамены, Анзу, ты же знаешь… отпраздновали бы на следующей неделе, что ли, — тоскливо протягивает Куми, выходя, тем не менее, полностью нарядной с брендовой красной сумкой в обеих руках. Судя по товарному виду вещички и тому, как она её держит, — подарок отца на день рождения. — Меня это так достало, невозможно просто. — Всё ещё пребывая в стенаниях по поводу экзаменов, она несколько раз лениво ударяет новой сумкой о фонарный столб, держа её за длинные металлические ремешки. Потом стряхивает её и обнимает, мечтательно прижимая к сердцу. — Я не создана для учёбы. Тебя же тоже заставляют учиться, да?.. кошмар какой-то. Почему мир так устроен?       — Нет, не заставляют, — со смысловым опозданием отвечаю, не желая даже в мыслях воспроизводить те скандалы с Ринтаро по причине того, что я никуда поступать не собираюсь, а, тем более, — в его любимую Германию. — С днём рождения! — Всучиваю ей букет, после — протягиваю красный бархатный конверт с многообещающей печатью инициалов латиницей — «O.F.». Догадается? Да? Нет?..       — Это что? — многозначительно указывает взглядом, обрамленным в пышные чёрные ресницы, на конверт. Не догадается, значит. Вероятно, думает, что там деньги. Отрицаю финансовое вознаграждение, что помогает мне избавиться от бархатно-красного позора в моих руках поскорее. Но, чего не сделаешь ради лучшей подруги. Даже — такое. Особенно, когда за это можно расплатиться деньгами Ринтаро без его на то ведома. Она аккуратно берёт в руки конверт, осторожно ощупывая его подушечками пальцев, стараясь не проткнуть нежный бархат длинными острыми ногтями. — Я открою? — С подозрением косится на меня, хлопая ресницами.       — Нет, лучше выбрось это дерьмо нахрен в ближайшую урну.       — Отлично. Значит, там что-то, что мне точно понравится. Открываю, — отвечает, как-то чересчур радостно меняясь в настроении с недавнего подозрения в сущее благоговение человека, у которого сегодня вполне желанный день рождения. Стоит ей наполовину достать две глянцевые брошюры, как она, одним спазмом затаив дыхание, крепко прижимает губы ладонью, широко раскрывая глаза. Она визжит как восьмилетка, с радостью бросаясь мне на шею. Но, сразу и отпускает, прыгая на месте, размахивая этими глянцевыми листовками в самое небо цвета не то гидроксида меди, не то медного купороса. Закатываю глаза, отходя немного в сторону от сумасшедшей, на которую оборачиваются люди. — Господи, не может быть! Та самая фан-встреча, Анзу! Представляешь? — Конечно, представляю, я же пересилила себя, приобретя этот испанский стыд своими же руками. — С Очи Фукучи! Билеты стоят как две почки, Анзу! Их и не купить уже было! Как тебе удалось? Да плевать, как удалось, я так тебя люблю! — Она щедро целует меня прямо в губы, к счастью — без языка, хотя — и это возможно. — Это лучший в жизни подарок! Я серьёзно — прям лучший в жизни! О-о-о, — умилительно изучает второй билет, — как хорошо, что ты и для себя взяла, я бы одна точно застеснялась пойти. Невозможно… — шепчет про себя, как умалишенная, — это просто невозможно… такого не бывает… не бывает же…       Я всего лишь нашла двоих людей и заплатила им вдвое больше цены билетов, просто перекупив их. К счастью для этого Очи Фукучи не истинные, продавшиеся фанаты отвалились сами собой, а на место им пришла Куми — его преданная поклонница. Ну и я, которая не понимает этого токсично-маскулинного около самурайского лоска. Слишком разрекламированная личность, не так ли? Быть может, все его заслуги перед Японией, — это попросту чересчур хорошо спланированная пиар-компания его менеджера? Стоит не забыть и спросить у Ринтаро, видел ли он его на войне? Кажется, они должны были служить в одном месте.       — Честно, до сих пор не могу понять, — со всей искренностью начинаю, — чем тебе нравится этот старый…       Куми смотрит на меня так, будто она консультант в магазине косметики сегмента люкс, а я — в куртке с коллекции десятилетней давности, к тому же — ни разу не стиранной.       — Сказала та, что спит с э-э…       — Ладно, ладно, мы квиты, не продолжай. — Поднимаю руки в жесте поражения. — Ещё раз с днём рождения. Мы хорошо проведём время, обещаю. — Смягчаюсь, но, надолго ли? Беру её под руку. — Пошли, не то опоздаем.       — Он великий актёр, Анзу! Как ты не понимаешь? Лучше ещё не придумали. Там бешеная харизма. — Она складывает три пальца в пучок и тычет мне ими в лицо, доказывая это. — Без преувеличений. — Пожимает плечами. — Не я одна так думаю. Тебе просто не нравится самурайское кино и всё. Как по мне, мужчина с мечом — это сексуально. У нас разные вкусы и взгляды. И это не плохо. Просто кое-кому тяжело принять это.       — Смотри лучше, вон, какая очередь.       Все стоят в очереди на фестиваль самурайского кино — важной ветви японского кинематографа, лелеющей традиции и старый быт, как бы напоминая о героических истоках и всё такое. Везде стенды с актёрами фильмов, где в главных ролях, конечно же, — Очи Фукучи, что всех кромсает и выигрывает. Самые большие, огромные баннеры, — все с Фукучи. Буквально — старый усатый мужик во весь рост на три этажа. Моя бровь, поднята в жесте унылого скептицизма, попросту не успевает опускаться в привычное нейтральное положение. К сожалению, наша очередь подходит: на запястья цепляют специальные опознавательные браслетики — красно-жёлтые. Не успеваю даже глазом моргнуть, а Куми уже в толстовке с его лицом.       — Ну как, клёво? — Она крутится вокруг своей оси, радуясь очередной обновке. Толстовка настолько длинная, что кажется, что под ней у неё вовсе ничего нет. Это какой-то сущий ад на Земле. Лицо мужика с усами на всю толстовку. Готова поспорить, он страдает на алкоголизм, при этом — очень серьёзно. Смотрю, тем не менее, на время.       — VIP-встреча с фанатами, — бегаю глазами по брошюре, читая её в голос, — в три часа. Это через час. — Поднимаю на неё взгляд. — Ты готова? Ставлю косарь, он закончит раньше и пойдёт бухать.       — Анзу! Ты опять?! У тебя что, месячные, что ты так бесишься? Он спортивный, пышущий здоровьем мужчина. Актёр. А тебе бы стоило провериться, ты позеленела от злости.       — Старый алкаш — не более. У него на лице написано, — провожу воображаемую линию на своём лбу, — «три литра саке в день и спина больше болеть не будет».       — Чего ты так бесишься? Вот чего ты, нахрен, бесишься?! Ты хочешь испортить мне день рождения? Да? Или что, нахрен, с тобой происходит? — Она с упрёком в глазах останавливается, не желая идти. Шум вокруг несколько заглушает этот миниатюрный скандал. Если не закончу выражать недовольство — мы очень серьёзно поссоримся.       — Ладно, прости, — вздыхаю, сжимая переносицу. Ощущаю какую-то тревожность вперемешку с очередным депрессивным эпизодом. — Не знаю, что на меня нашло. Он просто вызывает у меня бурю ужасно странных и противоречивых эмоций, описать которые я не могу. Я смотрю на него и мне хочеться высказаться… мол, какого чёрта у тебя такое глупое лицо? — издаю неуместный смешок. — Что-то в этом роде. Да, это тупо, не смейся. Странно себя чувствую, в общем. Но, обещаю молчать на встрече!       — Окей, — отвечает она, выдержав проверяющую паузу. Мы продолжаем двигаться сквозь толпу к месту назначения. — К слову, вы с ним похожи. Это так, чтоб ты понимала про глупое лицо.       — А кто сказал, что я не считаю, что у меня оно не глупое?       В помещении, обставленном, к слову, очень уютно и располагающе, нас с Куми встречает милая, короткостриженная женщина. Она проводит нас к остальным, уже пришедшим поклонникам, личности которых варьируются от тучных бизнесменов, желающих размахивать катаной, как этот Фукучи в кино, женщин бальзаковского возраста, желающих, естественно, самого Фукучи, ну и Куми, — которая действительно без ума от него, но — сугубо как от актёра. Себя в расчёт не беру, я-то вообще кино не особо люблю, не говоря уже о перезрелой вишенке этого фестиваля. Предупреждаю Куми, что мне срочно нужно в туалет, сама же провожу там всю фан-встречу, лазая в телефоне. Смотрю на себя в зеркало. Как мне не стыдно? Ладно, скажу ей, что блевала… что беременна, прости господи. Её это заденет меньше, чем то, что я просто не хотела слушать нудные истории усатого алкаша в её день рождения за свои же деньги. Мы встречаемся на выходе из здания: она ждёт меня. Делаю вид, что у меня реально проблемы с желудком, с тяжестью больного поглаживая живот. Она отрицательно кивает головой, презирая и не веря мне.       — Как прошло? — спрашиваю, вспоминая, сколько раз за сегодня успела выбесить её.       — Ты где была?! Ай, впрочем, неважно, не отвечай, это совсем не важно. Важно здесь одно… — она меняется в лице. Это абсолютная окрыленность — не менее. — Я задавала ему вопросы, Анзу! Мы разговаривали, представляешь? Ты вообще можешь себе это представить: я и Очи Фукучи — разговаривали! Он сказал, что я очень милая! Представляешь? Это так душевно, господи-господи! — Она встаёт на носочки, покачиваясь от радости и хлопая в ладони. — Так, ладно, я голодная, как демон. Пойдём пожрём где-то. Боже мой, он сказал мне пару слов… ртом… представляешь? Сказал ртом. Своим собственным.       — Процесс говорения зависит от работы всей коры больших полушарий и…       Всю прогулку я стоически выдерживаю глубокие откровения Куми о чувствах, что вызвал в ней этот Фукучи. Её окрыление от личной встречи с кумиром понять, в принципе, можно. За едой она тоже не умолкает: ей едва удаётся пережёвывать пищу через сотню слов в минуту о лучшем актёре во всём мире. У меня теряется аппетит: я бездумно колупаю свою лапшу палочками. Что-то меня утаскивает в какую-то непонятную пучину — глубокую, тёмную, бездонную, холодную… давление? Непонятно. Какая-то дереализация, будто я — не я. Или вот-вот стану кем-то другим. Куми заказывает соджу. Я же зареклась пить после прошлого раза, когда Ринтаро отодрал меня, пьяную, в туалете.       И мы снова гуляем — как раньше: бесцельно слоняясь по уголкам Йокогамы, где ещё не были. Кажется, она стерла все ноги своей новой обувью типичной именинницы, которая любит свой праздник настолько, что готова даже поливать волосы лаком с блёстками. Куми рассказывает о своих одногруппниках, о бенто, которые до сих пор собирает ей отец в университет, о парнях, которые ей нравятся. Она хочет поскорее закончить учёбу и открыть чёртов салон: в стиле, как выглядели мы раньше. Какая она молодчина! Я смотрю на подругу: её лицо сияет радостью планов на будущее, она — вся в сердечном трепете. А что я? Какова моя цель? Чего я хочу достичь в этой жизни? Я не знаю. Я до сих пор ничего не знаю. Мне хочется спать, глаза закрываются. Это всё.       — Ого!       — А? — поднимаю голову. Куми что-то только что очень сильно впечатлило.       — Смотри какая листва! — Она полностью вырывает меня из меланхоличных мыслей о тщетном взрослении, подбегая к растению, что полностью обвивает забор, прилегающий к идзакае в традиционном стиле. Отличное место для завершения фестиваля поклонников самурайского кино. Даже не заметила, как мы сюда свернули. В таких заведениях обычно напиваются вечерами после работы. Подруга утыкается лицом в мягкие листья и ей, по видимому, до ужаса хорошо. Третья порция соджи явно была лишней. — Какое оно мя-я-я-гкое…       «Угу. Я перезвоню».       — Ч-что… — напрягаюсь. Мне кажется, или я слышу знакомый голос? Там, в идзакае, за стеной этой зелени. Куми как раз пытается полностью залезть в листья, мешая мне лучше прислушаться. Чёрт, нас сейчас попросту отсюда выгонят. — Куми, тс-с, — резко шиплю на неё. Я не могу ошибиться: это точно он.       Не объясняя ничего, хватаю Куми за руку, забегая на террасу идзакаи. Готова поклясться, этот голос принадлежит никому иному, как Фукудзаве-доно — человеку, который однажды спас мне жизнь. Чёрт, я так давно его не видела… это шанс! Может, подождать? Нет, глупо. Могу прождать до самой ночи. А может… может, невзначай, тихо-скромно подойти и поздороваться? А потом — уйти?.. решено: я лишь поздороваюсь. Иначе, если не сделаю этого, буду жалеть. К тому же, будет чем побесить Ринтаро сегодня вечером. Он как раз обещал быть дома. «Я оставлю все дела мафии на исполнителей, чтобы побыть с тобой», — если верить его словам.       — Куми, подожди, пожалуйста, я быстро, — виновато говорю, не отпуская её тёплой руки. Спешу объяснится: — Там очень хороший знакомый. Думаю, ничего не будет, если я просто поздороваюсь. К тому же — он там без женщины и я не потревожу.       — Эм-м, ладно? — задумчиво произносит, выглядывая, к кому я там собираюсь подойти. — Старый клиент, что ли? Нет? — Какая она понимающая.       — Нет, нет, скорее — друг. Друг Мори. Бывший уже, скорее всего. Я мигом.       — Окей. Я тогда в тот конец пойду, минералку закажу, а то меня тошнит от той соджи. Какой сегодня счастливый день, всё-таки… — последнее вызывает у неё неконтролируемую улыбку на губах, что касается, насколько я понимаю, сегодняшнего подарка. Так или иначе, это не может меня не радовать. И даже, если бы у меня не было денег, я бы зубами выгрызла ей эти билеты.       Услужливый официант, с бамбуковым подносом в руке, спрашивает, чем он может быть полезен. Говорю, что меня ожидают, после чего он проводит Куми в другой конец идзакаи, куда она и просит. Фукудзава, который сидит спиной, сразу же меня замечает, поворачивая голову. Моя улыбка вырисовывается ненамеренно. Голос узнал, получается? Правда, делает он это без особой радости, даже — с настороженностью. Не рад мне? Что не так? Фукудзава-доно неуверенно поднимается, а я — нервничаю: ладони начинает покалывать. Скажем, весь его хмурый вид говорит о том, что он не хотел бы меня здесь видеть ни за что на свете. Скажем, он никогда не отличался эмоциями на подобие радости и так далее, но, чтобы прям настолько?.. какая-то важная встреча? Или всё из-за их конфликта с Мори? Если бы я знала, о чём они ругались… возможно, дело в этом? Или не в этом?       — Анзу, тебя не должно здесь быть, — первое, что он говорит мне после того, как мы попрощались несколько лет назад у дверей подпольной больницы. Не понимаю. В его голосе проступает тревожность, учащённое дыхание, какое-то буквальное предчувствие беды, а в глазах — отчаянная паника, абсолютно мне непонятная. Он смотрит по сторонам. Спустя какую-то секунду слышу, как кто-то громко хлопает сёдзи с маленькой табличкой мужского туалета на них, где нарисован самурай с катаной.       — О-о-о-х, вот это я облегчился, Юкичи, давно так не с… р…       Оборачиваюсь на раскатистый, поставленный громкий голос. Фукудзава очень натужно вздыхает в духе «всё пропало». Вот это… это только что сам Очи Фукучи вышел из туалета и похлопал себя по животу? А??? Они что, знакомы? Хорошо, что здесь рядом нет Куми, иначе было бы ещё громче.       — Э-э, п-прошу прощения, я… наверное… пойду? — Сглатываю, неуверенно показывая большим пальцем себе за спину — на выход. — Здравствуйте, Фукудзава-доно, и, как говорится, до новых встреч, ха-ха. — Как-то неудобно получилось. Бросаю взгляды то на растерянного Фукудзаву, то на Фукучи. Последний вообще замирает в каком-то ледяном исступлении, смотря на меня с нескрываемый удивлением, и, как мне показалось, неодобрением. С его лица буквально исчезает всё, лишь зрачки становятся чёрными-чёрными, прям, на всю радужку. Я приоткрываю рот, разглядывая актёра, которого терпеть не могу, с ног до головы: такой, нахрен, огромный. Фукудзава приходит в себя, резко разворачивает меня и быстро уводит, держа обе руки на моих плечах. — Ч-что случилось вообще? — спрашиваю, оборачиваясь в непонимании назад, пока меня ведут и я волочу ногами. Чёрт возьми, этот Фукучи продолжает в том же исступлении статуи стоять и…       Чёрт, что я вижу. Это представление? Игра? Он что, плачет? Из его покрасневших глаз точно льются слёзы: большие, круглые капли. Они блестят. Это попросту трудно не заметить. По моему телу проскакивает дрожь. Если это игра, то очень правдоподобная.       — Он просто пьян, поэтому излишне эмоционален. — Спокойно объясняет Фукудзава, когда мы, наконец, останавливаемся у тех самых листьев — в тишине и шуме цикад. — Что ты здесь делаешь?       — Я? — Пытаюсь придти в себя после увиденного. — Да я просто мимо проходила и случайно услышала ваш голос, Фукудзава-доно. Я не выслеживала этого… — язык не поворачивается назвать его алкашом после тех слёз, что я увидела. — Фукучи. Очи. Актёра, в общем. Я ничего не видела и никому не расскажу, даю слово, я…       — Хорошо, я верю, всё хорошо. У тебя всё в порядке? — Он оборачивается назад, кажется, в сторону, откуда мы с ним выходили. Переживает за этого?       — Д-да… — я несколько растеряна. — О! У вас остался мой номер телефона? — спрашиваю, имея в виду тот день, когда Мори попросил его охранять меня в клинике на время своего отсутствия.       — Э-э… да, — как-то неуверенно произносит Фукудзава-доно. — Я позвоню. У тебя точно всё хорошо? — спрашивает с напором небезразличного, но, в тоне слышится спешка.       — Если честно, так себе.       — Я понял. Ну, мы поговорим обязательно. Только — позже, мне…       Вдруг, нас перебивает внезапный звук, характерный звуку разбитой со злости посуды. Вздраиваю в плечах, расширяя глазницы. Нужно забирать Куми и валить отсюда, пока чего-нибудь не произошло.       — Это что? — спрашиваю.       Ещё один удар, но уже не посудой, а чем-то наподобие стола. Для готовки. Железного.       — Так, мне нужно идти, — устало вздыхает Фукудзава. — Я обязательно свяжусь с тобой. Береги себя и… — он уже уходит, но, вдруг, разворачивается, внимательно смотря на меня. — Прошу. То, что ты увидела, должно остаться тайной между мной и тобой.       — Это так серьёзно? — спрашиваю, но строгий взгляд холодных глаз Фукудзавы пронзает до самого костного мозга. — Д-да, конечно… без проблем.       — Никто, Анзу. Абсолютно. Даже он.       Несколько напуганно киваю. Когда Фукудзава исчезает, в тихую забираю Куми, которая успела выпить ещё несколько бутылок с соджей.       — Не, ну тебя так долго не было, что минералка законилась, а соджа — началась. А там кто-то целый зал разнёс, вот это да…       — Я не видела. Ты очень пьяна, нужно ехать домой. Чёрт, какого я сюда зашла…       Мне до сих пор очень не по себе: в груди крутит, а живот опоясывает спазм. Вызываю водителя, которого ко мне привязал Ринтаро. Обычно я не пользуюсь его услугами, теша себя мнимой свободой, но часто замечаю, как он постоянно маячит где-то возле меня. В этот раз время ожидания пришлось меньше, чем на минуту. Он просто выехал из-за поворота. За мной всегда следят, чёрт возьми? Он сразу же помогает упаковать бухущую Куми на заднее сидение и уже знает, куда её везти. Сама я сажусь спереди. Сколько Ринтаро ему платит? Этот водитель выглядит как управляющий национальным банком — не меньше. Вечерняя дорога, шум от колёс и лёгкий ветерок убаюкивают. Достаю зеркальце, чтобы поправить макияж, но оно выпадает из моих рук под ноги. Меня трясёт. Готова поклясться, я только что своими же глазами видела, как мои губы исказила чужая демоническая ухмылка.       — Что-то случилось? — интересуется водитель, смотря на дорогу. — Всё в порядке? Вы вскрикнули. Испугались? Обычное дело, могут лазать пауки, — говорит, с улыбкой поворачиваясь ко мне лицом.       — Ничего.       Теперь его выражение напоминает застывший ужас. Он едва дышит. Его грудь переполняет удушающая агония секундного ожидания. Как жаль, теперь он никому ничего не расскажет. Водитель резко тормозит машину и меня дёргает вперёд. Куми спит: это надолго. Через лобовое стекло со стороны водителя влетает кусок арматуры, лишая его головы, падая на капот. Сегодня дам ей достаточно верёвок, чтобы повеситься. Да, Анзу-чан? Направляю на себя зеркало заднего вида. Глаза ещё светятся жёлтым. Кусок железа расстворяется мелкими частичками в воздухе. Перетаскиваю тело на заднее сидение, садясь в окровавленное водительское кресло.       — Вечных снов, мистер водитель. — Трогаюсь с места, намеренно держа путь в бывшую подпольную больницу. А вот твой праздник ещё не закончился, подружка. Ты так хотела спасти Анзу, что забыла о себе. Как жаль.