Сломанный дом

      Настоящее время       Бывает, ты просыпаешься в привычной кожно-костной оболочке, твои друзья — верны, твой муж — врач, а на плите, окрашенной охрой восхода прямиком из панорамного окна, закипает чугунный чайник, давно купленный для красоты. Так всего лишь бывает. Тем не менее, существуют другие ряды событий. Что, не устраивает? Прошу. Выходы есть на каждом из верхних этажей.       Все врут. Во благо, не во благо — обман есть ложь. Застряв в топком болоте лукавства, я барахтаюсь, медленно, но прецизионно идя ко дну.       — Ты же знаешь, что умрёшь понарошку? — мелодичный яд женского голоса просачивается в уши, как скользкие детёныши змеи в гнездо, шорохом касаясь низкой травы. А можно ли верить душевнобольному человеку с тысячью лиц? Навряд ли.       — Чт… — Она убивает мой вопрос в зародыше атавистическим смехом человека с дерьмовым фамильным портретом.       Нет. Это ложь. Она — полностью в моей голове. Фантом в стенах черепной коробки, в дисфункциональных изменениях клеток, в отклонении от нормы. Чёртов воспалённый аппендикс, который, если пустит гной, то в его миазмах захлебнутся все.       — Ты, блять, знаешь, что умрёшь понарошку?! — Уши пронзает звон плиточного эха. Если бы крик был ножом, он бы обязательно воткнулся острием в деревянный стол и принадлежал бы ей — Анне в моей голове, инфекции в нейронах.       Она даёт мне ощутить всю удивительную фривольность этой местности. Я нахожусь в квадратном светлом медицинском помещении, туго затянутая кожаными ремнями, разноцветными проводами, присосками и катетерами без права на движение. Мои вены — химически чистый синий и высшая степень свежести реактива. Такое уж точно было: не два, не три, даже — не четыре раза. Любимой традиции чаяния сосуда со способностью Ринтаро не изменяет, чёртов ублюдок. И, кажется, из нас обоих не только она ненавидит его…       …которая сидит на мне, на выпирающих от болезней бёдрах, создавая горбики на лёгком белом покрывале, пока я — настоящая — лежу на проклятой койке, ставшей для моего тела последним чистилищем. Залезла сверху, дабы засунуть мне дуло в горло: вполне ощутимо и совсем действительно. Глаза слезятся от рвотного рефлекса. Слюноотделение происходит по тому же поводу. Дуло — холодное, но со внезапностью момента может стать горячим, а затылок — внезапной маленькой радостью патологоанатома. С трудом сглатываю; мне — страшно. Кто по правде держит пистолет? Я? Она? Обезумевший взгляд смотрит глубоко в душу, оскалившись зубами, залитыми синтетической кровью из пакета.       Это, чёрт возьми, — в который раз, — мои глаза. И они смотрят с ненавистью человека, у которого отобрали всё: дом, семью, жизнь, привычки, заботы, мечты, будущее с настоящим. Патология зашла слишком далеко. Одно из: либо я сдамся, либо она износит мои остатки костей и мяса на своих безумных ржавых шарнирах.       — Да не сопротивляйся, ну-у… — Она ненавязчиво выходит из себя, находясь претенциозно милой в этой ненависти. — Вижу, что творится у тебя внутри, в головке, в скомканных в салфетку мыслишечках, — лелейно произносит, просовывая дуло глубже, до больной на голову романтичности нежных касаний. Реагирую на это очередным естественным спазмом. — Я вот почти у цели, а ты почти сдохла. И как ощущения? Набегалась? — Она игриво склоняет голову набок, как танцовщица в пируэте. — Жизнь проносится перед глазами? Да? Нет? Как калейдоскоп, с которым я играла в детстве. Ты ничего не достойна. Ты — пустая. — Она вынимает из моей глотки дуло и со всей злости бросает его на пол, визжа и наступая на него пяткой бесконечное количество разъяренных раз, будто сможет проломить крепкую сталь простой человеческой ступнёй. Моя изношенная Beretta 92FS, — первый памятный подарок от Ринтаро, не считая венерических заболеваний, — отскакивает от её стройных ног.       Какая жалость, что всё заканчивается на этом ветхом томике. Я так и не успела побыть любимой. А Анна? Были ли у неё чувства хотя бы к кому-то?       — Назови своё имя. Произнеси. Я хочу услышать его у себя в голове. Ну же. Как тебя зовут? — с хрипотцой спрашиваю, бестолково смотря в потолок, как во время ужасно скучного секса, когда молишься о скорой кончине — либо любви, либо — партнёра.       — Я — твоя смерть, — со всем присущим пренебрежением скалит свою безумную ухмылку. Я же пытаюсь соединить её с собой.       — Тогда-а… как тебя зовут, смерть? — повторяю вопрос, пытаясь поймать её пальцами. Но она, как прозрачный вуалевый тюль, ускользает от малейшего дуновения ветра, рассыпаясь сквозь щели, словно пляжный песок.       — Анна.       Так просто. Анна. Продукт детских эмоциональных травм, морального насилия и способности, наложенной ранее. Всё зашло слишком далеко. И это «далеко» прочно завернулось в морской узел.       — Сделай тогда одолжение, — продолжаю, всё тем же отсутствующим взглядом смотря в потолок, — расскажи ту историю и забирай, что хочешь. Мне осточертело. Я хочу умереть и отдохнуть. Опускаю руки. Капитулирую. Называй, как хочешь. Хоть сверни здесь всё в мясорубку на полной мощности — мне так плевать. Я слабее той части, что называется тобой. Видишь же? — С поражением хлопаю руками, вытянутыми вдоль тела, по кровати. Больно. Как же мне больно. — Я даже ходить не могу.       Скучающе возвращаюсь взглядом к ней. Анна не исчезла, не испарилась и даже не шелохнулась, дабы выглядеть менее натуральной. Она больше субстрат, нежели абстракция. На мою просьбу она вздымает тонкую бровь и скрещивает руки, буравя скептицизмом моими же глазами. Но, что она в них видит? Покалеченного человека, лежащего под седативами, снижающими болевую чувствительность и угнетающими рефлексы? Их воздействие на мозг не даёт ей использовать способность, иначе здесь давно бы ничего не осталось — уж больно девушка истероидна. К счастью, Анна больше не издевается над бедным пистолетом, потеряв к нему интерес, и медленно подходит, всё так же держа руки по-учительски скрещенными. Садится на край койки, как в детстве мать, когда я болела. Или… мы болели?       — Хочешь в последние минуты жизни почувствовать себя не жалкой затычкой в чужие проблемы? О-о, это очень на тебя похоже, ха-ха. Знаешь, — она громко сглатывает, мечтательно задумываясь, с толикой этого жульничества на лице, — а я же люблю тебя. Я очень сильно люблю тебя, Анзу. — Она опускается ближе ко мне, прямо к лицу, вытирая слёзы на моих щеках костяшками пальцев, которых я не ощущаю так же, как и солёную жидкость на коже. Всё ирреально, тепло, как в лоне у матери. — Расскажу историю, какими бы убогими не были твои запросы, моя милая частичка меня.       Нечто во мне понимает, что я — сильно больна, что её слова — лишь мои воспоминания, что названной Анны, на самом деле, не существует. Но, развидеть её я не могу. Она убивает меня изнутри своей реальностью: из плоти, крови, с дыханием, красивыми волосами, живой, сияющей кожей, не похожей совсем на обглоданный падальщиками труп. Она во сто крат натуральнее хорошего куска мяса на прилавке мясника. За него хочется отдать все деньги.       Я же хочу, чтобы меня обняли.       Хочу к отцу. Хочу потрогать его за плечи и посмотреть в глаза, найти в них схожесть, родное вместилище, семью, дом…       Дом. Я хочу к Ринтаро.       — Мой отец… — С колющим горло трудом даётся произношение одного его имени, ставшим мне гирей на шее. Человека, столь далёкого и столь непонятного, как он. — Оочи Фукучи, да? — Я тут же откашливаюсь чем-то бледно-розовым на белоснежное, накрахмаленное покрывало. Увижусь ли я с тем, настоящим отцом? Разве что, на том свете. А чем мы похожи? И похожи ли вообще? — Так, по правде, зачем он решился на это? Почему я так страдаю? — спрашиваю. Что для меня отцовская любовь? Её не было. Я вспоминаю моменты, дорогие сердцу моменты… и все они были связаны с тем, что у меня просто была способность, важная для кого-то, но — не для меня. И он сделал так, чтобы мир забыл это. Спасением ли? Или, наоборот, — проклятие, которое не исчезнет ни в день, ни в полночь?       — «Я страдаю»! — истерически вскрикивает Анна, подрываясь с койки, как с горячей сковородки. Со злости она ударяет ногой по металлическому белому каркасу кровати — один раз, второй. Я прикрываю глаза, но не чувствую ни движений от ударов, ни боли от игл. Спустя несколько секунд она успокаивается, переводит дыхание и непривычно спокойно для своей экспрессивности отвечает на вопрос, поправляя волосы: — Батя боялся властей, которые могли забрать ребёнка с опасной способностью. Кто знает, для чего бы она использовалась? Для хорошего? Для плохого? Само понятие слова «использовать» уже дерьмовое, тебе не впервые. Сейчас это, кстати, — акцентирует пальцем в воздух, как автоматической ручкой, — министерство по делам эсперов с твоим любимым Анго Сакагучи, не упусти этот момент, ведь он не так уж тебя ненавидел. А батя… не хотел, чтобы его дочь сгнила в вечности за решёткой, как собачонка, которую не забирают из приюта, или стала чьей-то «рукой правосудия». Смекаешь, чьей? Какого-то подонка с великими амбициями, тупая ты башка. Ни один родитель бы такого не пожелал своему ребёнку. Даже он. Хотя, батя тот ещё травмированный жизнью и войной мудак.       — Тот случай… — внутри меня растёт ком, а картины, возникающие перед глазами, не дают дышать. Я кашляю, срывая связки. Анна ждёт. Та девочка из снов, что была мной, по вине которой произошла трагедия… — Погибли люди… я… я же не могла этого сделать? — Могла. Ещё как могла. Но оно полностью ускользает из моих мыслей.       — Не все контролируют свои способности сразу: кто-то учится за день, кто-то доселе не может. Ты вообще не соображаешь, на что способна эта способность. Воистину дар. — Анна говорит о ней с такой напускной гордостью, будто это, по праву, единственное, что ей во всём мире дорого. — Накрой лавиной все дома перед собой, словно саваном. Воссоздай всё заново, как было. Заставь кирпичик за кирпичиком застыть в воздухе. Подними все дороги и узри, что под ними — мрак. Мы движемся во мрак, и мрак смыкается за нашей спиной. — Последнее она говорит чуть ли не со слезами на глазах — умиротворенно и блаженно, как окончание молитвы богу хаоса, которого жаждешь узреть.        — Поэтому на меня объявили охоту? Тогда, в детстве, — перебиваю её мечтательное эго. — Я этого не вспомню, даже если сильно захочу, понимаешь?        — Очевидно, что да, объявили, — раздражается. — Отец, как знаешь, нашёл эспера, бла-бла, который стёр все воспоминания, бла-бла, — вижу, что ей скучно говорить, она закатывает глаза к потолку, — удалил весь потенциал, создав какое-то подобие новой жизни с коматозной способностью, что дремлет, и всё такое, бла-бла. Так появилась ты. Субличность. Что самое парадоксальное, человек, который больше всего покрывал тебя от министерства — это сам работник министерства. То есть — Сакагучи Анго. Вот не ожидала, да? У него к тебе какие-то странные дружеские чувства, похожие на отношения родных брата с сестрой, что при всех ненавидят друг друга, а на самом деле — души в друг друге не чают.       — Но… — я не могла осязать весь масштаб катастрофы, теребя в руках кусок простыни. Как подобное могло столь легко сойти с рук? Почему меня доселе никто не трогал?       — Но — что? — Глаза Анны, с интересом наблюдающие за моими эмоциями, округляются в лукавстве комедиантки. — До какого-то времени тебя ещё можно было идентифицировать и найти, но потом мафия позаботилась, чтобы все прошлые данные о тебе были полностью уничтожены, затёрты монетой, вплоть до вырезок из газет и статей в интернете. А Сакагучи сделал так, чтобы в единственном существующем документе личность девочки с разрушающей способностью «Сломанный дом» была обозначена грифом «мертва». Для мира ты, милая, мертва, — с рутинной выдержкой повторяет.       — Мафия стирала следы, чтобы использовать: слишком просто… это разве всё?       — Бинго! — радостно выкрикивает. — Всё просто! А что? Среди беспорядка найдите простоту — это и будет ответом. Можно было и не спрашивать, ведь всё ясно, как белый день: такая способность — подарок прямиком из ада для худших мира сего. К слову, если бы ты сама не пришла к своему доктору, мы, возможно, смогли бы избежать всей этой участи.       — Участи чего именно? — Появление Анны без помощи Фукудзавы по её успокоению и, прости господи, Мори, стало бы настоящей катастрофой. Катаклизмом. Если Юкичи контролировал меня своей способностью, то Мори просто пользовался полным арсеналом медика. Оба пытались сдержать Анну. Ринтаро пытался вылечить, я постоянно принимала какие-то таблетки. И всё, в итоге, тщетно.       — Участи потенциального оружия массового поражения для мафии, тупица. Между вами с Огаем ничего бы не было. Но ты и так его интересовала сугубо как сосуд со способностью. Ну, с некоторыми бенефитами, как видишь. Так получилось. Я не шла на его скользкие уступки, поэтому этот урод всячески подавлял меня препаратами. Так ты подсела на ксанакс. Если спросишь, почему, я тебя ударю, сука, честное слово.       — Почему?       Хлоп. Пощёчина. Из губы сочится кровь. Побеждено выплёвываю её на себя. Начинаю воспринимать Анну как одну из женщин, чья любовь принимает форму шантажа. Вероятно, с такой частью меня Ринтаро играть было интереснее: куда не посмотри — сплошные горизонты и открытия.       — Твой шакал экспериментировал с препаратами, чтобы оставить удобную себе субличность, то есть — тебя. Организм воспринял единственный препарат — ксанакс. Ненавижу это дерьмо, оно меня контрит, как батю алкашка, честное слово. Но, парадокс в том, что этот идиот из мафии вкрай ударился головой и забил тревогу тогда, когда ты начала увеличивать дозу, что было чревато смертью от передозировки. Вообще держать при себе способность на ножках весьма сподручно, но, лекарство здесь как и спасало, так и нет, ведь ты могла внезапно откинуться, став обычной наркоманкой, зависимой от дозы. А когда ты убежала от него, испугавшись реалий мафиозной жизни, то возможность возложить такую ношу на плечи наилучшего телохранителя, который только мог быть, однозначно его порадовала. Огай был целиком и полностью уверен, что с его сосудом для способности ничего не случится, если он сам перестанет смотреть за ним. И он — делегировал. А Фукудзава, такой правильный и верный бедняжка, был ещё и скован обещанием отцу, поэтому отвечал за тебя всем, что у него было, в том числе — своей катаной. А Нацуме всё это дело молчаливо поддерживал, лишь бы ты была в поле зрения и способность не досталась кому не надо, иначе — кто знает, что произошло бы вообще, потому что на Огая он имел хоть небольшое, но — влияние. Ты хорошенько затерялась, Анзу, играя в дурочку с моими мозгами. Пора завязывать.       — Хорошо, это всё прекрасно, но я не могу понять мотивов Мори так долго тянуть это. — Пытаюсь ли я его оправдать? Нет. Просто не в его стиле растягивать результат на целую декаду. Он-то с прошлым боссом так долго не церемонился, а я кто? Обычная девушка с бенефитами супруги. — Я знаю его и, Анна, это очевидно, если ему нужна чья-то способность, он просто…       — …ломает этого человека. — Анна победно смотрит на меня, ещё больше открывая свои яркие жёлтые глаза. Я вздыхаю, смотря в сторону, на белое полотно покрывала. Это — больно. — Я не права, скажешь? Промолчишь. Поэтому, браво, ты завершила круг мышления. И вот! Посмотри на себя, на эти иглы в венах, капающие препараты, звуки твоего умирающего пульса, синяки под глазами, серую безжизненную кожу… ты — сломана, а я — здесь. Понимаешь, он меня из твоей головы щипцами доставал, когда нужно было. К сожалению, я опять не смогла его убить. Что? До сих пор думаешь, что он типа любил тебя? Ха! Как смешно! Оборжаться, тупица. С теми, кого любят, так не поступают. Ты поверила его словам, потому что в иное верить не желала. Единственный человек, кто тебя любил и любит по-настоящему — это я. Ни Огай, ни твой лучший друг Дазай, ни Фукудзава, а тем более — точно не отец, которому сейчас вообще плевать на твоё существование. Твои поступки я также хорошо понимаю. Ты спала с Фукудзавой, потому что, как и любой другой нормальный человек, твой муж не давал обет целибата, так почему же ты тогда должна? Тебе было больно знать это. Больно даже думать об этом. Хочешь вспомнить? Я помогу вспомнить то, как легко тебя заменяли. Где, когда, с кем, сколько раз… они все были больно на нас похожи, но явно уступали в одном.       — М. — Глоток собравшейся слюны по пересохшему горлу даётся труднее обычного. Что ещё может разбиться, если сердце давно выпотрошено и выброшено в урну? — Нет. Меня это ни капли не ранит. — Мотаю головой в стороны, скользя волосами по подушке. Вру ли я себе? Естественно. Как можно спрятаться от того, кто клещом сидит в твоей голове?       Всё же, Ринтаро, было.       — Вот как. Я не верю, что тебя это не ранит. Больше — тебя это рвёт и разрывает, бросает из стороны в сторону, злит и тревожит. Реальность была неправильной, — она мгновенно переводит тему, оставляя меня, с закушенной губой, сдерживать злость и слёзы. Как же я его ненавижу. Ненавижу. — Для тебя всё уже закончено. Ты одна. Совсем-совсем одна. Нет никого, кому ты нужна. Ты — абсолютный ноль. Бесполезная переменная.       Я больше не хотела её слушать. Постепенно самодовольный эгоцентричный голос слился во всём мраке моих идей, внося еще больше чёрного в и так уже гнилостное бурое. Моё сознание заполнялось её воспоминаниями. Она ведь специально это делала, чтобы испепелить меня. Я отгоняла их, эти смутные соображения, и, к счастью, частично мне это удавалось. Было ли ему так больно, как сейчас мне? Наверняка — нет.       Значит, женский силуэт.       Можно ли было назвать таинственный силуэт в моих воспоминаниях, вызванных Анной, заменой? Не знаю. Мерзко. Он целует ей руку, сдерживая эмоции в одной улыбке глаз. Каждый её жест, каждое слово, звон её мелкого смеха, который она игриво прячет за рукой, то, как ткань платья едва прикрывает её грудь — это ли замена? Это прямое, выверенное желание, решение, но вряд ли попытка забыться. Я не ненавидела её. Я даже не знала её. Я видела в ней искусство той профессии, как и любой другой иной. Разве это вина девушки, что она пробуждает похоть? Даже мне она нравилась. Но, всё это не важно. Уже действительно нечего разбивать.       Когда же я узнала, что погиб Одасаку, и по каким причинам это произошло, то поняла, что мой личный дьявол — слишком опытный игрок, который не даст шансов никому. Мне было мерзко, страшно и стыдно. Старая пословица гласит — покидая дом, веди себя так, как будто видишь врага: либо хладнокровно убивай, либо — бери и беги без оглядки. Но, убивать я не могла. Этим мы и отличались с Анной. Розовые очки разбились стёклами внутрь. Кровь, льющаяся из моих глаз на распростертые ладони, стелила путь к самим дверям, окрашивая их. Тогда ноги несли по колючему снегу в здание агентства к спасению души, оставляя позади белёсый пар чьих-то кудрявых, золотистых волос, что я видела в толпе, оглядывающейся на явную безумицу. Кроваво красное платье делало из меня сумасшедшую в глазах прохожих, глазевших в своих тёплых пуховиках. Я была пятном, разъедавшим саму себя. А дыра в моём сердце только начинала разрастаться. Тогда ещё был хрусталь, который можно было опрокинуть и разбить.       Это была моя личная версия событий.       Но, я не могла досконально и с точностью до секунд помнить того, что видела Анна. Могла лишь припоминать отрывки, вырванные из контекста, лишь отблески, наподобие того женского силуета, с которым был убийственно мил Ринтаро. Сейчас меня намертво оглушали слова, что на самом деле сказал он не мне, а Анне, как раз незадолго до того, как я ушла. Я была поглощена ею на короткое время — тогда это случалось редко. И, между ними случилась потасовка, со стороны Анны — не на жизнь, а на смерть, — после которой он вальяжно расхаживал по своему израненному кабинету, а она, поверженная, наблюдала за ним. Ей казалось, будто это он ступает по её внутренностям, — влажно и болезненно переваливаясь в ней. Он вёл себя осторожно, не поднимая рук, уходя в защиту, опять же, в своём фирменном стиле законченного джентльмена с принципом ни по каким причинам не бить женщин. В один из тех моментов, проносящихся перед глазами, Анна случайно попала под свою же способность, поэтому лежала под грудой части массивного потолка и стонала от боли, проклиная его на чём свет стоит.       «Поразительно, как может работать мозг человека с таким расстройством. Но, как не прискорбно, мне нужно от тебя одно — способность. Ничего личного, душа моя. Ты меня раскусила — быстро и лаконично. Щёлк — и всё.»       Он присел перед ней, заглядывал в глаза, искал в них что-то, внимательно приподнимая её за подбородок, а затем — бросая обратно, настолько неважно, как старую, отжившую марионетку. Это был не тот тёплый взгляд с жаждой безмерно влюблённого. Это был взгляд человека, для которого нет ничего выше интересов и успехов его кровавой организации. Вопросы грязи и морали точно не были приоритетами Ринтаро по отношению ко мне. Я с радостью ела завтраки с его лжи, как главного ингредиента рациона. Это не было ни счастливым началом, ни блестящим хэппи эндом. Это был самый настоящий расчёт в своём исконном виде.       Просто тот шлейф, что тянулся за ним, вся та алмазная пыль, которую он поднимал, идя за своими амбициями, — действовала и на меня. Не могла не действовать. Как подобная фантазия раковины, таящей в себе жемчуг, могла забрести мне в голову? Нет, нет. Он лютый, безжалостный человек. И никогда меня не любил.       Что ещё удастся откопать под коркой этого больного мозга, пока я окончательно не отойду? Моих сил не хватит, даже чтоб повеситься.

***

      В теле опять та же ноющая слабость, глаза — напряженно закрыты. А вот и новый день, кажется. Какой по счёту?.. мне снился странный сон: нечто тянуло за сухожилия, выворачивало суставы; было жарко, как подле солнца, и больно, как в вакууме. Во сне я видела множество лиц — бывших мне некогда дорогими, а также безмерное количество обрывочных ситуаций, о которых я не имела ни малейшего представления, но, в коих, наверняка, принимала участие вся скверна Анны. В моих венах те же душещипательные иглы, приросшие к ним, как камешки пёстрой мозаики к стене. Свежий препарат для несвежей меня. Кожа лица стянута. Видать, ночью всё же был жар. Либо же я рыдала, как тварь, либо… а этот пожар в голове? Анна спит. Нужно прибрать за сестрой пепел.       Я чувствую, как постепенно схожу с ума. С этой дороги не свернуть. Запах аммиака и дневной нормы витамина В раздражает ноздри. Типичные звуки палаты тяжелобольного. Шум приборов, грохот помп, электронное отмеривание пульса, а также не совсем обязательное, но тривиальное сопение лечащего врача рядом. Только навряд среднестатистический терапевт будет держать твою ладонь в своей, словно провожая в последний путь самого родного. Какой же сюр, танец двоих больных идиотов, — вальс скелетов на обломках разбомбленного дома.       По правде говоря, мне всегда хотелось, чтобы он был всего лишь среднестатистическим терапевтом, а не тем, кем был всегда. И, как не прискорбно, ему никогда не желалось, чтобы я была среднестатистической другой. Плохие парни манят лишь раз. После же хочется плыть своим судёнышком одной, храня эту тайну для чужих людей.       «Когда это закончится?» — спрашиваю себя. — «Это должно ведь закончиться. Моя жизнь повинна была быть иной, разве нет?»       И вскоре он молчаливо, тихо уходит, забирая снятый галстук со стула, оставляя меня без тепла на руке, бесполезного по своей сути и по существу — абсолютно лишнего сейчас. Я не открываю глаз рядом с ним. Мне больно снова и снова разбивать голову в мясо об этот холодный мыс. Зачем он продолжает? Дабы довести желаемое до конца? Использовать мою способность и перевалить всё в свою пользу? Ха. Я спрошу о мотивах, но в ответ он лишь посмеётся во всю глотку и с хладнокровием бога соврёт, что готов на всё ради самой лучшей меня.       Тем не менее, благодаря реанимации я нахожусь вполне себе в сознании, чего бы не было без. Открываю глаза, смотря на незнакомых врачей, быстро сменяющих системы жизнеобеспечения, снующих по делам туда-сюда, иногда болтающих друг с другом о житейских вещах, наподобие проигрыша в пачинко месяц назад. Они помогают мне встать, будто читая мысли внезапных прошений. Я пытаюсь ходить по этой ужасной больничной коробке, находящейся в укрытии. Придерживаясь за стены и предметы руками, напоминаю себе женщину при схватках, которая, испытывая ужасную боль, обязана двигаться, дабы впоследствии дать очередную жизнь в подарок богу прогнившего мира. Мои кости окоченели. Судя по косточкам на пальцах рук, потеряла я довольно много. Трубки в моих ноздрях мешают думать. От игл на руках не осталось живого места. Я хочу зеркало. Мне нужно зеркало. Я хочу видеть то, насколько ужасной я стала. Медсестра вдруг бережно касается моего плеча. Реагирую на неё, как на призрака старого замка рыцарских романов — холодной резкой дрожью тревоги.        — Госпожа, вам нужно обратно в постель, ходить больше нельзя, — заботливым голосом обращается ко мне, не отпуская своей руки. Видать, сверху дела совсем плохи. На моей памяти мафия под главенством Мори ещё не скрывалась под землёй. Сам Мори приходил ко мне каждый день, не удосуживаясь от меня ни единым словом. Минута, две, максимум — час, но в этот раз он по неопределённой причине задержался. Я не говорила с ним, не смотрела на него. Здесь, внизу, все были уведомлены, что я жена босса. Так вот просто: «Это жена босса, она больна, нужно лечить чем сказали». Только от этого было ни тепло, ни жарко. Как-то один мой хороший знакомый магнат, однажды выручивший, рассказал о своей больной жене. Видать, у всех подобных мужчин нездоровые жёны. Окажется ли кто-то сильнее нас с Зельдой Фицджеральд? Мы были достаточно сильны, но сила не бесконечна. — Госпожа… — в её голосе присутствует и натиск, и опаска. Плевать на медсестру. А как выглядит Зельда? Скорее всего, блондинка. Все любят блондинок, зря я перекрасилась. Хотела бы я её увидеть.        — Не трогайте меня. — Отдёргиваю плечо, оставаясь стоять на месте. Босая, я смотрю в стену, проводя по ней пальцами, едва поднимая руку с кучей систем для капельниц, тянущих её вниз. Медсестра ещё раз повторяет свою просьбу. Не хочу никого слушать, но это — совсем не её вина. Я раздражаюсь, отвечая ей со спины: — В моём носу эндотрахеальная трубка, благодаря которой я, по сути, живу. Очевидно же, что никуда не денусь и ничего не сделаю. Я даже не эспер, чтоб меня бояться. — Эспер. Вряд ли я привыкну к этому слову. Мне казалось, что я могу как-то сдвинуть эту стену, но — как? Досадно вздыхаю, возвращаясь в постель не без помощи заботливой медсестры. Всё же, я ещё не могу долго стоять. — Есть какие-то прогнозы? — ловлю её удивлённый взгляд на себе.        — Что, простите? — переспрашивает, сжимаясь в теле, как скукоженная гусеница перед тем, как стать бабочкой. В её широко раскрытых, насторожено красивых глазах виден натуральный страх. Хотя, она и так, словно та бабочка-махаон, когда я — пережиток на последнем цикле жизни.        — Спрашиваю — есть ли какие-то прогнозы касаемо меня? Хотя бы анализ крови. Большего я и не прошу от вас. Пожалуйста. Я просто не разговариваю с человеком, который именует себя моим мужем. — Объясняюсь: — Он — идиот, который испортил мне жизнь.        — А… прошу простить, госпожа, я всего лишь медсестра, помогаю… господин Мори назначил вам врача, помимо меня, он…        — Я тоже была медсестрой, — с тяжёлым вздохом перебиваю. Конечно же, она ничего мне не скажет, даже если я здесь всё разносить начну, чего я точно не сделаю из-за банального отсутствия сил. — Такая себе работка, — продолжаю, а девушка степенно слушает: — Сначала ты бегаешь, делаешь полсотни уколов в день, перевязки, повязки, отмазки «почему такой короткий халат, что, для меня?», а потом оказываешься вот здесь, где я. Есть такое понятие «имаго». Это взрослая стадия развития бабочки. Вот я в её конце. Наверное, умираю.       Несколько секунд она смотрит на меня, моргая большими прекрасными глазами, обрамленными накладными ресницами, словно дорогой позолоченной рамой. В этом свежем, молодом лице я вижу то, что мне не нравится. Она чувствует мою сиюминутную враждебность, быть может, — мою к ней зависть, — и на секунду теряется. Я не могу конкурировать даже с плевком на полу. Мне досадно по всем фронтам. Я перестала чувствовать что-либо хорошее.        — Вы не умираете, ничуть. Но у вас полное изнеможение, Анзу-сама, — говорит более уверенно. Видать, её подстегнул мой потерянный вид, а теперь она чувствует себя главной. — Это всё, что я знаю. У меня лишь указания и слова врача, переданные ранее. До меня с вами был главный доктор. Сейчас вам стало лучше и некоторую работу доверили мне. Я не видела ни единого вашего анализа. Ни на одном из препаратов нет надписей. Все они расставлены в нужном порядке и каждый я даю так, как мне было предписано под грифом строжайшей тайны. — Всё это она проговаривает как плохо заученную скороговорку без тени вранья. — Все очень волновались, особенно человек, что именует себя вашим мужем. Подавленность пройдёт, это побочки.       Побочки? Смешно. Нет смысла выводить её на чистую воду, ведь она действительно лишь часть доверенной команды медиков мафии, что обязуется во всём слушаться вышестоящих. Судя по количеству безымянных колб и флаконов, меня и вправду пытаются привести в хотя бы полуживое состояние. Судя по тому, что в своей голове я пока одна, это опять может быть ксанакс, с которым я раньше была на «ты», а сейчас мы просто не разговариваем. А вот если убить её, что будет? Если размозжить ей голову? Я знаю, что у людей внутри. Красное с белым. Вязкое с жидким. Мягкое с твёрдым. А потом только твёрдое, как дубовая земля.       — Не смотрите на меня так… — одними губами произносит девушка. Как не смотреть? Как я на неё смотрю? Что опять со мной? Она опускает голову. В тонком голосе слышна едва уловимая дрожь. Эта девушка напугана. Косточка на её шее подрагивает. — Господи, я не должна себя так вести! Простите! Я слишком много говорю! — Она дёргает головой, будто прогоняя мысли, в которых хотела мне в чём-то признаться. — Господин Мори! — с облегчением восклицает. Ей явно становится легче, когда на горизонте вдруг появляется её босс. Она моментально исчезает за его спиной, закрывая за собою дверь так, будто позади неё истекающий пенистой слюной цербер.       Ну, сейчас я не успею закрыть глаза и притвориться спящей. Хотя, он и так прекрасно всё понимал. Между нами больше ничего не будет. Да и что означало то прошлое «прежде»? От начала и до конца эти отношения были ловушкой несчастного санитара, вышедшего на замену не в то время и не в том месте.       «Но почему ты смотришь с такой безотчётной надеждой?»       Рин-та-ро. Если бы я его не знала, то сказала бы следующее: удивительно красивый мужчина лет сорока. Типичный представитель своего ремесла. Высокий, статный, безупречный (если дело не касается нюансов). Un homme tres chic. Очень эффектный человек. На таких смотришь и сразу видишь уровень, которого не достичь в одной, отданной человеку жизни.       Бледный, как смерть, с трагическим видом осматривает меня. Сейчас его лицо выглядит несколько старше и по чертам — решительнее. Интеллигентность бьет ключом, вот же. У меня был хороший вкус на мужчин — и это чёртов факт, который не оспорить.        — Что, опять потянуло на молоденьких медсестёр? — Вздымаю бровь, пожёвывая изнутри губу. Он язвительно хмыкает, закатывая осунувшиеся глаза. По правде говоря, не ревновать его я не могу даже когда ненавижу и когда меня до смерти тошнит. Всё же, если он здесь, то какое место я занимаю в его жизни? Сколько мне нужно проползти по острому гравию, дабы хотя бы на сто шагов приблизиться к Дазаю, важность которого он никогда не уменьшал?        — Миссис коматоз, ради всего святого, не будьте столь напыщенно мелодраматичными, — говорит он шутливым тоном, совсем не подходящим его текущему настроению — вялому и угнетённому. Через напускную сентиментальность он не сильно улыбается уголком губ. — А ты опять распугиваешь девушек, которые случайно посмели подышать воздухом рядом со мной? Не стоит изводить себя понапрасну. Благодаря ей ты снова со мной разговариваешь, вот же дела. Я рад видеть тебя менее злой, чем обычно, и более здоровой, чем вчера. Это ли не прекрасно? Прости, что без живых цветов. Наверху сейчас мало живого, а ты живее всех, моя радость. Я обязательно потом подарю тебе что-то большое и неприлично дорогое, как поправишься.        — Фамильярничаешь? Если и существует хоть какая-то крайне несчастная душа, принесенная в жертву твоей политике и затянутая в сомнительный брак, то это — я. Я могла бы найти себе кого-то во сто крат лучше даже на помойке, ты знавал об этом? Но выбрала тебя. Я часто делала неправильные вещи. Каюсь.        — Согласен с каждым словом, душа моя. На правах человека, который подобрал голодающего кота, я обязан поставить тебя на ноги, а потом отдать любому помойному королю, дабы ты позабыла о всех сомнениях, которые имеешь. Уверен, ты знаешь, в каком положении находишься.        — А ты? — Вздымаю брови, вызывая этим острую боль во лбу. — Укрывая под именем мафии кого-то с моей способностью? Попахивает войной с министерством. — С напускной вежливостью подмигиваю ему, суживая глаза. — Какого же чёрта каждый день приходишь сюда, дышишь мне в висок и держишь за руку, конченный ты ублюдок? Тебе мало моих страданий? Упиваешься этим? Почему тебе так нравится травить всех своим ядом?        — Отказываюсь отвечать на вопрос, моя болеющая нимфа. Знаешь, — он нарочито перебивает меня, пытающуюся возразить, — перед тем, как отпустить тебя в привычную среду обитания, я бы всё же оставил ту часть тебя, от которой несу убытки больше всего. Твой язык. Мне больно знать, что ты будешь оскорблять ещё кого-то, помимо меня. Мне придётся его убить или покалечить. В зависимости от твоих желаний.        — Когда я смогу уйти?        — Ах? Вот как? Не хочешь продолжать нашу перепалку? Разочарован. Судя по тому, что происходит сверху, то — вовсе не скоро. Касаемо того, сможешь ли ты сбежать раньше — моё твёрдое нет. Даже если удасться подлечить тебя за месяц, период восстановления будет как минимум… несколько лет? Тем более, я не уверен, что ты сможешь адекватно восстанавливаться без помощи опытного специалиста. Моё нахождение здесь также прибавляет тебе пару месяцев терапии.        — Я рада, что ты признал это. Тогда лечи быстрее, — ровным голосом чеканю ему каждое слово, смотря прямо в глаза. — Иначе ты дерьмовый доктор.       Мори увеселительно хмыкает, стоя всё так же у дверей, криво подпирая плечом выемку у стены. Я не могла решить, сколько в нём было от дьявола, а сколько от обычного смертного. Он вызывал у меня всегда одни и те же чувства — яростную вражду и такое же обожание.       — Вся твоя мафия, Ринтаро, — продолжаю, желая задеть, не контролируя ту злость, которую, думала, уже прожила, — это стадо бесполезных близоруких идиотов, что возвели тебя в ранг божества. Однажды я прогорела на подобном. Они трясутся за подачки, крепко-крепко прижимая их к сердцу, а потом — дохнут. Они мне все мерзки. А тебя я ненавижу больше всех их вместе взятых. — Вкладывая весь яд в слова, я чувствовала слабость и тела, и духа. Он наигранно кивал каждому моему предложению. Ко всему прочему, я знала, как сильно важны ему его доверенные люди, вроде Накахары, Коё, Хироцу и остальных, но мне хотелось сделать ему если не больно, то — неприятно. — Ко мне возвращается память и я знаю, что ты бережешь лишь мою способность, а не меня саму. И я бы желала тебя больше никогда не видеть, кроме экстренных случаев, где ты будешь умирать на моих глазах в самых страшных муках.       — Что ж, — отвечает после моей тирады довольно простецки, хлопая себя по бёдрам, будто я со светским домашним нажимом оповестила, что он забыл купить листы нори из списка продуктов. — Ничего не могу с этим поделать, милая. К слову, я бы с радостью задержался на часок-другой, — смотрит на выдуманные наручные часы у себя на запястье, — но время не ждёт. Нужно доказать кое-кому, — акцентирует взглядом на меня, — что я не какой-то там клиницист. До скорой встречи.       Вышел он ещё более бледный, чем зашёл. Я смотрела на него без малейшего представления о том, что творится в его голове, что он может или не в состоянии чувствовать. Я смотрела, как он, сделав несколько шагов, остановился, чтобы посмотреть на меня, а потом ушёл, тихо закрыв за собой дверь, — не хлопнув и не проигнорировав, а спокойно закрыв.       И по накатанной: меня будто всю прожгло. Мне захотелось броситься за ним, утыкаясь с разбегу своей щекой в его грудь. Почувствовать его губы, плечи, руки, запах кожи, воротник его плаща… такие истории просто не имеют права заканчиваться хорошо. Что он по правде ко мне чувствует? После всего, какого чёрта я всё ещё на что-то надеюсь? И я, правда, только хотела встать, но что-то вязко потянуло меня обратно в полностью горизонтальное положение. И опять эта бесконечная дрёма. Веки, словно свинец. Я постоянно хочу спать. Мне безостановочно плохо.       Хочу домой.

***

      По моей скромной просьбе сюда принесли светодиодные электронные часы. Режим сна выглядит как вся моя жизнь. И я, обколотая доселе непонятно чем, лежу трупом, брюхом вверх, как дохлый сомик в аквариуме, которого любила вся семья. Медсестра, помощница, гляделка, — чёрт знает как её ещё назвать, — мне всё же нравилась, и её решили оставить при мне. За деньги она бегала за мною как Ринтаро ранее делал это совершенно бесплатно. Мои вопросы о происходящем игнорировались, но по воспоминаниям Анны я могла делать выводы, что всё плохо. Желание помочь агентству или хотя бы связаться с ним — пресекалось с дерзостью насилия, хотя я всё ещё являлась членом ВДА. Явно же они все в опасности или что-то натворили, во что-то ввязались и так далее. Часть того, что творилось у меня в голове, успокаивали препараты. Часть, которую я бы желала не знать никогда, всплывала радужным бензином сверх воды.       Я знала, что опасна для общества. Знала, что за всё, сделанное Анной, следует заплатить. Я же говорила, что есть грехи, кои сотрёт лишь смерть? Другого момента может и не быть. Если я успею сделать нечто хорошее, нужное, а затем — умереть с чистой совестью, не это ли будет достойным искуплением грехов, которые, так или иначе, совершила я, хоть и по невменяемости душевнобольного? Пора понять, что Анна — не отдельный человек. И никто из нас не есть субстратом или абстракцией, потому что мы — единое целое.       «Но только не говори, что ты опять здесь».       — Я хорошо помню тот день и от этого мне очень грустно. — Вздрагиваю от неожиданного голоса. Как он угадывает, что я не сплю? — Получается, я сентиментален? Так хочу выпить, но сейчас это не самая лучшая идея. Хочешь пить? После всего я хочу открыть на твою честь лучшее вино. Хотя, ты же всё равно не пьёшь… ладно, придумаю что-то.       — Можешь, разве что, вскрыть себе артерию, я с неё с радостью выпью немного. — Раскрываю глаза, ударяясь в кромешную тьму, как рогами в стену. Я лежу на спине, слегка приподнятая в районе туловища и всё ещё с надоевшими катетерами в венах, но, хотя бы, без ремней. Сонливость туманит мысли, но плечом чувствую, что он снова лежит со мной, рядом, одет, возможно, не полностью, но поверх одеяла. Конечно же, обувь не снял, видать, выше этого. Судя по направлению тихого, низкого голоса, возлегает на боку, подпирая локтем подушку, а рукой — острые линии своего подбородка, который так и просит провести по нему со всей нежностью кончиком пальца, подвести к себе и поцеловать. Я — безнадёжна.       — Я отлично его помню, — продолжает, заполняя паузу подтягиванием и вздохом. К чему он это ведёт? — Именно поэтому моим воспоминаниям нельзя доверять. Все они как мифы, которые дорисовывают грани, чтобы утрировать или сводить счёты. Но, это те факты, с которыми я, лично, живу. — Он задумывается, рисуя гортанными звуками раз-два-три. — Тогда я выводил свою старую машину задним ходом из подземного паркинга. Ты едва ковыляла с разбитым носом под дождём, да ещё и ночью, и у тебя были почти что белые волосы с бурыми, но слипшимися вкраплениями из-за крови. Помнишь же? В тот день я как раз удостоверился в твоей личности. Если до этого был уверен всего лишь на девяносто процентов, то тогда — сотня процентов на то, что ты самая девочка со способностью, которая мне была необходима. Анна Фукучи. Хотя, ты покорила меня далеко не этим и намного, намного позже.       — Я, кажется, просила, чтобы ты не попадался мне на глаза, правда?       — Здесь темно, я следую твоей просьбе безукоризненно, дорогая.       — Что ж… мне нечего сказать. — Вздыхаю. Мне и вправду недостает слов. Раньше мне не хватало его на кровати рядом с собой: он всегда был где-то. А сейчас его слишком много.       — Смею предположить, — как-то с трудом начинает, тщательно подбирая нужные слова, — сейчас тебе многое стало известно. Это не радует. По камере наблюдения, да, прости, здесь камеры, ты вырвалась из ремней, говорила сама с собой на больно уж интересные темы, играла с незаряженным пистолетом, плакала, смеялась, как я понял, резвилась с нашей общей подружкой Анной. Извини, что упоминаю это, — дополняет последнее едва слышно. То есть, он всё слышал и видел. Совсем всё. Он переворачивается на спину, сгибая худую ногу в колене. Постукивая по подбородку, всё ещё находится в поиске нужных слов, смотря впереди себя. — Это не важно… ох, понимаешь, Анзу, люди рассматривают все факты через абсолютно стандартный набор готовых интерпретаций. Они наслаждаются комфортом мысли без дискомфорта истинного мышления. Ты скажешь, что я оправдываю все свои жалкие и непростительные действия, косвенно и прямо связанные с тобой, но это не так. Когда я увидел тебя на этой постели, такую холодную, в агонии, едва живую, мне захотелось умереть ещё до того, как я тебя впервые встретил. Мне хотелось сказать что-то вроде «крепись, Анзу, ты мне ещё понадобишься, ведь ты моя лучшая дама на шахматной доске», но для этого понадобились бы железные крепления уже для меня лично. Тогда, в больнице, у нас не было ничего, кроме моих амбиций и твоей такой чистой и искренней любви. Я чувствовал себя вполне счастливым, хотя уже тогда был по локти в крови. И, когда я пришёл таким к тебе, только-только избавившись от предыдущего босса, ты испугалась, что ранили меня, а не я кого-то. Что за чудо, думал тогда я. — Он целует меня в лоб почти машинально, из давней привычки, не придавая этому значения. — Это счастье не могло быть вечным по известным нам обоим причинам. И, дорогая, боюсь, что ты сойдёшь с ума без препаратов, потому что к тебе будут возвращаться все воспоминания, которые только есть, ведь Анна успела сделать многое и быть быстрее и хитрее даже нас… с Фукудзавой. Как бы ты ненавидела, но без меня ты не справишься. По крайней мере — пока. Нам нельзя расставаться, Анзу, это — глупо. Мы можем на многое закрыть глаза и продолжить с этого же места.       Моргаю во тьму, переваривая только что сказанное им.       — Собираешь, значит, какие-то несчастные крохи остатков съеденного счастья рядом со мной, или как это понимать? Тебе не по рангу подобным заниматься, босс мафии. Делай, что хочешь, говори, что хочешь, но я никогда не отдам способность тебе. Йосано пример. А если уж у меня будут отбирать её силой, то я найду способ превратить дело твоей жизни в горстку пепла и костей. Пускай сейчас я не умею пользоваться способностью, но это не значит, что не научусь. Она ведь моя, она — во мне. Как и в тебе твоя.       — Не сомневаюсь в этом. — Он делает вдох и кладёт свой лоб мне на плечо, шумно выдыхая, как при неудавшейся сделке с бизнес-партнёром. — Я не за этим пришёл, на самом деле. Способность подождёт, у нас ещё вся жизнь впереди. Позволишь? У тебя странное сердцебиение. — Не дожидаясь ответа, он кладёт свою ладонь мне на грудную клетку, находя то самое сердце, которое, на удивление, ещё способно перекачивать сырую, затхлую кровь. — Я правда думал, что ты любишь меня настолько бездумно, что согласишься на любое содействие. Но ты не позволяла собой манипулировать, даже когда была совсем юной. Я заметил это в тебе и не стал менять. Полагаю, стержень у тебя от отца. Как и слабости, которые у вас, к слову, разные. Тем не менее, поразительное сходство. Мы ведь вместе служили с господином Фукучи. Если бы он знал тогда, то повесил бы меня на какой-то высокой трубе.       — Не приплетай сюда отца, которого я даже не знаю. Мы говорим о нас. Я была женой талантливого врача и до беснования интересного мужчины, а не больного на голову мафиози, Ринтаро. Время подсказало, что твой образ жизни мне не близок. Чувства к тебе я прекрасно могу носить и отдельно от тебя, но когда-то они умрут и я буду праздновать этот день. Возможно, с кем-то другим.       — Да ну? Интересно, с кем же?       Он скользнул ладонью мне на болезненно впалый живот, успокаивающе поглаживая его через длинную ночную рубашку, типичную для больниц. Находясь здесь с ним, я продолжаю страшиться того, что он ещё может придумать, дабы оставить меня при себе. Превратит в овощ и закроет в лечебнице, как случилось с Йосано? Этот вариант кажется мне вполне реальным, ведь я знаю его, ход его мыслей и способностей, которыми он обладает. Но я — не Йосано, как и она — не я.       — Ты была счастлива со мной?       — Я? — спрашиваю, несколько секунд обдумывая, дабы попусту не кривить душой. — Допустим. — Спустя ожидаемую паузу. — Да. Я была очень счастлива. Мне казалось, что ты — это предел мечтаний, седьмое небо, сама дефиниция счастья. Мне жаль это время, на самом деле. Можно было потратить его с пользой.       — Мило, однако. Но скорбеть о любви — это так энергозатратно. Ты ещё очень слаба, Анзу. Прости меня, моя любовь, — он склоняется ближе, касаясь моего лица пальцами, направляя его на себя, в ту темноту, где видны лишь шероховатости очертаний и слышен вкрадчивый, бархатистый голос, — но я буду делать всё возможное, чтобы эта игра не заканчивалась никогда. Но, прямо сейчас мне хочется обнимать тебя и гладить, чтобы собрать своё счастье на несколько паршивых минут. Ты хочешь того же, я ведь прав?       — Вот оно что. Знаешь, моя способность подошла бы больше тебе. Ты каждый раз рушишь, чтобы потом всё строить заново. Пора бы определиться с желаниями и сделать выбор, не так ли? — Была ли это мнимая мною власть над ним или очередной его ход, продуманный до мелочей? Но, как любая другая женщина пока ещё своего мужчины, я чувствовала, что имею на него минимальный, действенный эффект.       — Я сделал его давно, — говорит голосом, звучащим предельно сухо, но от этого — не менее эмоционально. Он опускает руку на бедро, сжимая кусок ткани моей ночнушки, плавно задирая её. Я перехватываю его руку, на что он крепко сжимает мои пальцы в своих. Щекой я чувствую его нос, губы, настойчиво ищущие мои. Он меня хочет.       — Я не смогу. — Прячу лицо от отравляющих ласк, ощущая дрожь в руках и плечах, которые он вызывает собой.       — Я и не прошу тебя.       И наши губы встречаются так, что я, буквально, задыхаюсь в маниакальной, нездоровой жажде и слабости даже не физического тела, а уровня противостояния этой убийственной страсти, что пожирает меня всю без остатка. Отстраняюсь от него на миллиметр, чувствуя тошноту и головокружение. Он, тяжело дыша, шепчет в губы едва различимые слова извинений и неустанно поглаживает костлявое бедро, подходя рукой ко внутренней части.       «Извини, извини, извини…».       — Больной и немощной ты стоишь на самой вершине пьедестала, понимаешь? Ты так больно мне мстила. Признаюсь, я почти опустился до дворовых хулиганских разборок за понравившуюся девушку, но вовремя решил задействовать старый добрый диалог, коим предпочитают пользоваться мужчины моего возраста.       — Хочешь сказать, что даже мой труп будет сводить тебя с ума? Ты психопат.       — Хочу сказать, что я закопаю себя рядом с тобой, дабы поставить точку обладания своей женщиной.       Он касается меня так бережно, как треснувший фамильный фарфор, со всей осмотрительностью стараясь не задевать тело с катетерами, которые не вызывали боль, но мучили постоянным дискомфортом. Я продолжаю любить его так же сильно, как и ненавидеть. Так сильно, без единой возможности выразить. Так ужасно, что для этого не существует слов, способных описать суть и форму этого ортодоксального чувства. Вероятность превратить нас во врагов возрастает с каждым его настойчивым поцелуем, сминанием губ, перемешанным с нежными, круговыми движениями красивых пальцев, едва касающихся возбуждённой нежной плоти. После, чтобы дать отдохнуть, он, поступательными движениями, возвращает руку на живот, проводя выше, целуя все обозначенные места и приступая вновь. Вводя палец лишь на фалангу, он придерживает мою выгнутую спину, словно охапку пышных, свежих роз, и ловит ртом тихие, сдавленные стоны, которые я пытаюсь спрятать в себе, прикусывая край нижней губы. Он ведёт себя столь аккуратно, что на мгновение я забываю, что наколотая чёрт знает чем и что он сам — сам дьявол знает кто.       Страшный и безжалостный человек, дарующий жизнь без шансов.       — Как ты себя чувствуешь? Тебе не становится хуже от этого? — шёпотом спрашивает, параллельно оставляя мокрые, звучные в тишине следы на моей шее от губ и на бёдрах — от руки. Почерк, который мне не хочется забывать, но вскоре придётся. Он немного спускается на уровень моей груди, покрытой роем мурашек, затем — больше к низу, вводя средний палец полностью, медленно вытягивая и заполняя. Если я буду кричать, все это услышат, но его, кажется, это ни капли не волнует. — Я скоро буду уходить, поэтому долго мучить тебя не стану. Истязать тебя в таком состоянии и при таких обстоятельствах — низко, но и я не пример нравственности. — Из спокойных, ровных движений пальцем они превращаются в рваные, короткие и быстрые, упирающиеся в стенки изнутри. Весь спектр эмоций от физического удовольствия и морального, эфемерного разложения таранит меня движением его одной руки, вызывая вакуум, обманный ещё большей наполненностью. Есть ли какое-то отличие между временем, проведенным со мной и тем, что было с другими? Одна мысль об этом захлестывает негодованием и я с усилием сжимаю губы, сдерживая чувства, извитые из сухих лиан злости. Я до похабства мокрая и податливая, но даже такой не позволю ему большего, чем движение руки во мне.       Часы освещают часть помещения, моргая нам, двоим, три часа ночи. Теперь я могу видеть Ринтаро под приглушенным красным светом, его полностью утопающие в алом, прикрытые в неге глаза и полотно зрелой, но всё ещё гладкой кожи. Он понимающе улыбается, вводя второй палец и проворачивая руку так, чтобы подушечки пальцев смотрели вверх. Это была одна из тех его улыбок, уловок, вселяющих вечное утешение сосредоточения лишь и только на тебе. Его пальцы умело перекатываются между складками внутри. Я, со всей болезненной слабостью, поддаюсь, ненавидя себя, но всё больше насаживаясь на его крепкую руку, мысленно умоляя, чтобы не останавливался. Крепко, насколько позволяют покинувшие силы, обхватываю его запястье, чувствуя на нём выступившие вены и реальность происходящего вместе с ним. Он здесь. И мне опять хорошо.       — Кхм, — удовлетворенно хмыкает, — можешь кричать, я возьму все завтрашние неудобства на себя.       — Думаю, до этого не дойдёт. — Забрасываю голову назад на подушку, в стыдливости закрывая глаза. Моё тело дрожит, как при высокой температуре. Согнутые в коленях ноги свожу вместе, напрасно усиливая ощущения. В районе солнечного сплетения пылают блуждающие огни уже названной планеты. Втягиваю живот под рёбра, издавая шумный стон, тут же заткнутый поцелуем. Закончить я не смогу из-за препаратов. И, когда становится больно от столь пылкой рьяности с его стороны, я просто убираю его руку, случайно задевая сдержанное, но твёрдое желание прямой близости через ткань брюк. — Тебе пора.       Несколько медля, растерянно, всё же отвечает, что как раз собирался уходить. Часы всё ещё освещают нас помутневшим, успокоительным красным. Он принимает сидячее положение, наклоняется к вешалке и достаёт платок из пиджака, неспеша вытирая испачканные руки и возвращая его обратно в карман. Вижу его точеный, безукоризненный профиль и то, как распущенные волосы закрывают часть этого безупречного лица острых черт, которые я люблю больше всего на свете.