целая жизнь

первое, чему цзян чэн научился у вэй ина, было умение отвечать на подколы подколами, а не кулаками. если честно, ему пришлось этому научиться, потому что иначе цзян чэн просто закопал бы вэй ина в каком-нибудь отдаленном уголке пристани лотоса и сказал бы, что так и было. на самом деле, получалось язвить и ехидничать у него так себе - цзян чэн родился с атрофированным чувством юмора, зато с лихвой получил раздражительности и прямолинейности. в какой-то момент он понял, что в будущем его, как главу ордена, ждет куча весёлых соревнований по красноречию с мерзкими, ядовитыми и наглыми людьми, поэтому помолился предкам, собрал всю волю в кулак и стал постигать искусство остроумия. вэй ин с такими энтузиазмом взялся за обучение своего шиди, что вскоре цзян чэн буквально взвыл. у вэй усяня большую часть их краткого курса молодого бойца была такая ехидная рожа, когда цзян чэн терялся и не мог подобрать достаточно едких слов, чтобы заткнуть того, что молодой господин цзян в какой-то момент почти дошел до братоубийства. слава богу, обошлось. день за днем цзян чэн становился все более словоохотлив и менее драчлив, и однажды вэй ин помпезно и пафосно провозгласил, что теперь в остроумии цзян чэн занимает почетное второе место, после него, вэй ина, разумеется. «впрочем, как и всегда», - ехидно заметил цзян чэн, и вэй ин подавился своими словами. с тех пор в пристани лотоса чаще слышались словесные перепалки двух братьев нежели звуки ударов кулаков (хотя иногда цзян чэн все-таки не отказывал себе в удовольствии хорошенько повалять шисюна в грязи), и вся пристань вздохнула с облегчением. в будущем это умение ехидничать (разумеется вкупе с искрящимся на пальце цзыдянем) не раз помогало цзян чэну ставить на место зарвавшихся глав мелких кланов, не прибегая к насилию, и он даже был немного благодарен вэй ину, хотя не признался бы в этом даже под страхом смерти. впрочем, вэй ин, с неизменной ехидцей в голосе, напоминал ему о важности слова, а не дела, вертясь рядом как водяной уж. когда вся его семья была мертва, цзян чэн на долгие годы забыл о том, что слова, срывающиеся с его губ, могут быть не только острыми, как саньду, и превратился в мрачного главу ордена юньмэн цзян, оставив молодого ехидного очаровательного цзян чэна гнить и рыдать на задворках памяти. иногда цзян чэн думал о том, что неплохо было бы преподать цзинь лину пару уроков красноречия, но он больше не умел отвечать на подколы подколами, и поэтому цзинь лин вырос таким каким вырос - прямолинейным, капризным и чрезмерно гордым. а потом вэй ин вернулся, все пошло кувырком и они с цзян чэном каким-то чудом смогли помириться (чудо носило золотое ханьфу с пионом на груди и орало не хуже самого цзян чэна). со скрипом два героя юньмэна восстанавливали свои братско-дружеские отношения, и в какой-то момент цзян чэн с удивлением обнаружил, что все чаще и чаще не просто кричит и огрызается в ответ на подколки вэй ина, а отвечает в манере братца. глава ордена цзян уходил на задний план, выпуская на волю мальчишку, который скалил зубы в ехидной усмешке и смеялся глазами. апогеем всего этого стала ночная охота, перед которой вэй ин, кстати, провозгласил, что они с лань чжанем работают над его боязнью собак, и они уже достигли небывалых успехов! потом цзинь лин свистнул фею, и вэй ин взлетел на дерево со скоростью ястреба, а когда слезал - сверзился в кусты прямо под ноги цзян чэну. цзян чэн протянул брату руку, и его лицо было до того ехидным и без слов, что вэй ин подавился своими оправданиями.