целая жизнь

отец учил цзян чэна, что слова главы ордена всегда должны быть емкими и наполненными смыслом, такими, что даже произнесенные шепотом они должны быть услышаны и приняты во внимание. цзян чэн кивал, неизменно соглашался, а потом самозабвенно орал на вэй ина так, что все речные гули в округе всплывали кверху брюхом. цзян фэнмянь качал головой, но украдкой улыбался и позволял цзян чэну побыть беззаботным ребенком еще немного. разумеется, цзян чэн знал цену своему слову, просто до сожжения пристани лотоса не придавал этому значения. во время аннигиляции солнца, во многом благодаря не минцзюэ, цзян чэн научился максимально кратко и емко отдавать приказы, потому что на войне у него не было времени что-либо объяснять своим солдатам или пытаться заслужить их уважение душевными и мотивирующими речами. у цзян чэна была цель, она сидела на троне в безночном городе, и молодой глава юньмэн цзян скрипел зубами от усталости, но вел заклинателей в бой, и каждое его слово было наполнено не смыслом, как учил отец, но всепоглощающей ненавистью, и оттого было тяжелым и емким. по крайней мере, солдатам хватало. цзян чэн вообще-то очень хорошо запомнил все уроки отца (наверное потому, что их было слишком мало, и цзян фэнмянь многому не успел научить сына), но отец никогда не был на войне, а цзян чэн жил этой войной, потому с невероятной скоростью превратился из разбитого мальчишки-беглеца в яростную молнию, сияющую пурпуром, и сделал свое редкое слово оружием не хуже цзыдяня. цзян яньли часто вздыхала, перебирая хрупким пальчиками черные волосы брата, собравшие на себе пыль тысячи дорог, что цзян чэн стал скуп на слова, но тот только ластился к ее ладоням и молчал, потому что слова главы ордена должны быть емкими и наполненными смыслом, а цзян чэну было нечего ответить сестре. поэтому он предпочитал молчать, тем более, что цзян яньли всегда понимала его без слов. когда пристань лотоса была отстроена и все наконец-то стало хорошо, цзян чэн честно пытался стать похожим на отца, у которого всегда находилось доброе слово для каждого жителя юньмэна, но не смог. привыкший изъясняться короткими емкими предложениями, он не сразу осознал, что теперь у него есть время и ему не нужно никуда спешить. как обычно, принять новую реальность цзян чэну помог вездесущий вэй ин - своими выходками он буквально вынуждал цзян чэна орать на него, совсем как в годы их прекрасной беззаботной юности. со временем цзян чэн пообвыкся, притерся и сбросил с себя оковы войны, снова став вечно недовольным, крикливым и хмурым цзян чэном. он больше не отвечал односложно на вопросы, заново научился говорить длинными предложениями, но теперь все его слова были глубокими и емкими, какими никогда не были в детстве. кроме, конечно, тех моментов, когда вэй ин снова выкидывал очередной финт, потому что тогда цзян чэн вообще забывал о ценности слов и выливал на голову брата поток неконтролируемой брани. впрочем, вэй ин плевать хотел на все, что там говорил цзян чэн, но стоически терпел, потому что знал, что так его шиди - главе, вэй усянь, главе - становится легче. а если ему так легче, то можно и потерпеть немного, да? годы шли, вэй ин все еще вытворял все, что хотел, цзян чэн все еще любил орать на вэй ина, а цзинь лин взрослел и вот-вот должен был наконец-то занять пост главы ордена ланьлин цзинь. цзян чэн учил племянника, что слова главы ордена всегда должны быть емкими и наполненными смыслом, такими, что даже произнесенные шепотом они должны быть услышаны и приняты во внимание. цзинь лин кивал, неизменно соглашался, а потом убегал на ночную охоту, где самозабвенно орал на лань цзинъи так, что вся нечисть в округе пряталась по своим норам. цзян чэн закатывал глаза, бранился, но украдкой улыбался и позволял цзинь лину побыть беззаботным ребенком еще немного.