целая жизнь

цзян чэн с самого детства смотрел на своих родителей и пытался во всем на них походить, неосознанно копируя некоторые из их черт характера и создавая гремучую смесь из строгой, но заботливой мадам юй и отстраненного, но доброго цзян фэнмяня. впрочем, со временем от отца в цзян чэне остались только острый подбородок, плавный изгиб губ, прямой нос да светлые грустные глаза прячущейся в камышах выдры. а еще - умение лгать самому себе каждую секунду своей жизни (а может это досталось от матери?). цзян чэн не был лучшим учеником ордена, но в искусстве самообмана он дал бы фору кому угодно. родители научили сына многому, но не научили искренности, наверное потому, что сами не знали, что это такое - и юй цзыюань, и цзян фэнмянь всю свою супружескую жизнь лгали, прикрывали настоящих себя расписными веерами других личностей и не умели быть честными ни к самим себе, ни друг к другу. искренности цзян чэна учил вэй ин. неосознанно, вряд ли сам вэй ин об этом догадывался, как и цзян чэн. просто так вышло, что даже после тяжелой жизни на улице, мальчишка все еще готов был открыться миру без опаски, и цзян чэн смотрел на шальную улыбку брата и горящие веселым восторгом глаза с замирающим сердцем. вэй ин вообще весь был будто соткан из света, он умел говорить и умел слушать, выдумки срывались с его губ легко и непринужденно, но это с трудом можно было назвать ложью, ведь вэй ин всегда просто дурачился и ерничал, а в серьезных вещах был до дрожжи в руках честен. если вэй ин был чем-то обеспокоен, он шел и честно говорил об этом цзян чэну или цзян яньли. если вэй ину кто-то нравился, он без труда выказывал свое расположение и пытался заслужить ответное. если вэй ин радовался, то смеялся, если расстраивался - ходил с грустной миной, если хотел плакать - плакал. он весь был таким искренним, таким открытым, что это переходило все рамки приличия. цзян чэн смотрел на брата, смотрел, как светлеет лицо отца при взгляде на вэй ина, как от души смеется над его шутливыми кривляниями сестра, как в строгом голосе матери, отчитывающей их, нет-нет да проскользнет искорка веселья, и думал, что вэй ин самый удивительный человек в мире, и что цзян чэн ему завидует. однажды, им тогда было лет по десять, наверное, цзян чэн высказал все, что было на душе, вэй ину, когда они оба сидели на одной из отдаленных пристаней и болтали ногами в теплой воде. вэй ин тогда внимательно выслушал, не сводя теплых глаз со своего шиди и жуя травинку, а потом заявил, что удивительный из них двоих не он, а цзян чэн, потому что тот находит в себе силы перестраивать себя и открываться миру. и поблагодарил за откровенность, сверкнув серыми смешливыми глазами, говоря, мол, видишь, быть искренним не так уж и сложно, а ты, а-чэн, уже научился не врать себе. цзян чэн тогда улыбнулся благодарно и, чтобы скрыть свое смущение, столкнул брата в воду. вэй ин взвизгнул, как поросенок, но не растерялся, схватил цзян чэна за лодыжку и утащил за собой. отфыркиваясь от речной воды, мокрые насквозь, они хохотали до упаду (напугали семью речных выдр!), и цзян чэн впервые в жизни почувствовал, что все выстроенные им стены ломаются, открывая дорогу чему-то новому, неизведанному. искреннему.