целая жизнь

иногда в жизни главы ордена цзян выдавались редкие деньки, обычно летом, когда срочных дел не было, а погода выдавалась просто чудесная: в такие дни цзян чэн любил сбросить сапоги и присесть на нагретые юньмэнским солнцем доски тренировочных полигонов, где честно занимались (страдали) адепты. воздух был тягучим и горячим, точно расплавленный металл, и цзян чэн лениво наблюдал за тренировкам своих учеников, изредка прикрикивая на молодежь, вяло размахивающую мечами и кнутами. впрочем, надолго его не хватало, и, когда солнце входило в зенит, а доски становились обжигающе-горячими, цзян чэн милостливо давал разрешение на окончание тренировки, с хорошо прикрытым смехом в глазах наблюдая, как адепты в фиолетовом спешно кланяются ему и бегут наперегонки к ближайшему озеру, смеясь и хохоча. сам он вставал, когда последний из мальчишек скрывался из его поля зрения, потягивался, как большой кот, и отправлялся бродить по пристани без особой цели, просто чтобы наполнить себя атмосферой безмятежности и умиротворения и с теплотой в сердце послушать смех адептов, доносящийся от воды. в пристани лотоса никогда не было тихо, даже в самые жаркие дни: ученики ордена цзян были воплощением шума, звонкими осколками, они не умели молчать, но умели в каждом дне находить радость и делились ею с миром, и потому цзян чэн так любил их всех. он смотрел на молодых людей, сбрасывающих верх фиолетовых одеяний, смотрел, как они прыгают в воду с причала, смотрел, как водные игры превращаются в настоящие побоища, и грустная улыбка зарождалась в уголках его губ. цзян чэну казалось - вот сейчас он закроет глаза на секундочку, а когда откроет ему снова будет пятнадцать, рядом будут хохотать вэй ин и другие шиди, солнце будет печь макушку, а в груди будет пузыриться абсолютная радость. и все снова будет так, как должно быть. а потом цзян чэн открывал глаза, и солнце все еще ласково било его своими лучами по макушке, но рядом не было ни вэй ина, ни знакомых с детства шиди, а радость в груди не была искристо-игривой, скорее будто припорошенной легким пеплом, как и любые счастливые воспоминания цзян чэна о юности, пристани лотоса и друзьях. как все было просто тогда, в детстве! небо казалось таким высоким и необъятным, что хотелось потянуться и коснуться его рукой, дни тянулись вереницей мелких приключений и были наполнены бесконечной теплотой: в те времена цзян чэн мало думал о том, как же он счастлив, а сейчас он уже был слишком стар и разбит, чтобы видеть хорошее в каждом мимолетном мгновении дня. впрочем, были другие люди, способные на это, и осознание этого согревало цзян чэна изнутри лучше золотого ядра. цзян чэн любил каждого адепта своего ордена, пусть и был с ним строг, и знал, что те любят его в ответ. уважают, побаиваются, ценят, но больше всего - любят. наверное, думал цзян чэн, я не такой уж и безнадежный человек, если эти сорванцы с кипящей радостью в глазах считаю меня заслуживающим их любви. цзян чэн смотрел на своих адептов, и гордость поднималась в его груди приливной волной, на время смывая привычную боль и тоску. в конце концов, он был разбитым, но не пустым. в такие жаркие ленивые дни цзян чэн обходил всю пристань, закатывал глаза, но улыбался веселящимся в воде адептам, шел в храм предков, где зажигал благовония для всей своей семьи и друзей, и тихим теплым голосом рассказывал им всем, что в пристани лотоса спустя столько лет все еще живет громкая детская радость.