целая жизнь

пристань лотоса можно было любить всем сердцем за одну вещь - в ней никогда не смолкал смех. цзян чэн, сколько себя помнил, всегда знал - пристань лотоса не может молчать и быть тихой. просто не умеет. и дело было даже не в неугомонном вэй ине, концентрации гомона и веселья, дело было в каждом из ее обитателей, и в цзян чэне тоже. по утрам резиденция ордена цзян гулко жужжала, будто большой пчелиный улей, когда адепты разминались перед тренировками и скорее бежали урвать себе лакомый кусочек с кухни, а слуги готовили завтрак для своих господ, натирали полы до блеска и смахивали жирных пауков с особо высоких балок. в это время дня цзян чэн то и дело слышал из разных углов заливистый смех, и сам не замечал, как уголки его губ ползли вверх, даря новому дню улыбку (а потом в поле его зрения появлялся вэй ин с новой сумасшедшей идеей, буквально сияющий, и цзян чэн закатывал глаза так, что были видны только белки глаз, но улыбаться не переставал). днем пристань лотоса звенела сталью клинков и звонким голосом мадам юй, которая гоняла своих учеников нещадно, и цзян чэну (как и всем остальным) было не до веселья, но стоило пробить гонгу, оповещающему об обеде, как настроение сразу же менялось: мечи летели обратно в ножны, а адепты, хохоча и улыбаясь, бежали утолить свой голод и восстановить силы после долгой тренировки для того, чтобы ввязаться в очередное приключение под командованием вэй ина. цзян чэн всегда уходил с полигона последним (его утаскивали под руки брат и другие шиди) и отфыркивался, слушая планы друзей на остаток дня. ему, как и вэй ину, приходилось степенно обедать в кругу семьи (это не было плохо), но иногда все же удавалось сбежать с обеда пораньше и посидеть в компании адептов, дожевывая маньтоу или лепешку, заходясь смехом и чувствуя в себе кипучее веселье, которое пузырилось в воздухе. к вечеру пристань лотоса превращалась в уютное гнездо, и цзян чэн часто засиживался до самой ночи в беседке с учениками и ученицами ордена, где они болтали обо всем на свете, хохотали до слез и придумывали, чем бы завтра заняться. иногда, когда они точно знали, что на их гомон не придет сердитая юй цзыюань, старшие адепты притаскивали с кухни вино, и молодежь шумно выпивала, радуясь очередному прожитому дню (повода для пьянки обычно не было, но не то чтобы он был хоть кому-то нужен). тогда вэй ин устраивал невероятную клоунаду и все, включая цзян чэна, буквально умирали со смеху, а когда успокаивались - сидели и все вместе смотрели на закат (в юньмэне всегда были самые красивые закаты), делясь своими радостями и горестями. в такие моменты цзян чэн чувствовал себя частью чего-то необъятного и очень-очень теплого. когда на юньмэн падала ночь, они все разбредались по своим покоям, но едва ли кто сразу же ложился спать - сам цзян чэн мог и до рассвета проболтать с вэй ином (он любил такие ночи, но никогда не признавался в этом) и знал - другие адепты тоже сидят и беседуют. он не слышал их разговоров, но чувствовал душой чужое счастье, и это наполняло теплом его собственное сердце. с вэй ином они говорили обо всем и ни о чем, смеялись до упаду и замолкали только тогда, когда уже задыхались. в такие ночи сон всегда был самым приятными. иногда вэй ин вытаскивал цзян чэна из постели, они тенями покидали свои покои и в компании со своими шиди и шимэй забирались прямо на крышу пристани, чтобы полюбоваться звездами (а потом клевали носами на тренировках и получали нагоняи от мадам юй). можно ли было не любить пристань лотоса, когда она была вот такой - никогда не спящим оплотом юношеского веселья и неиссякаемого счастья? прекрасные были годы, улыбался себе под нос цзян чэн, отпуская своих адептов с первым ударом гонга, возвещающего об обеде. прекрасные были годы. были - и остались.