целая жизнь

обычно цзян чэн проводил большую часть дня за отчетами и жутко важными документами, потому что был главой ордена и вообще-то взрослым важным человеком, и никто не смел тревожить его в это время - боялись. все, кроме цзинь лина. будучи мелким шкетом с неполным набором молочных зубов, он в любой момент мог деловито заявиться в кабинет своего дяди, плюхнуться на его колени и перетянуть все внимание цзян чэна на себя, плюя на все эти бумажки с цифрами и непонятными иероглифами. сперва цзян чэн, естественно, хмурился и ворчал, но только для виду, а после ласково обнимал племянника, проводил ладонью по его волосам и с непривычной для него мягкостью в голосе спрашивал, что привело цзинь лина к нему. и начиналось. если цзинь лин хотел гулять - они шли гулять, неважно сколько отчетов и прошений первой срочности было у цзян чэна. он брал мальчика за руку (иногда сажал на плечи, мягко придерживая, чтобы тот не упал) и они бродили по всей пристани лотоса, частенько выбираясь в город, где цзян чэн покупал племяннику все, что тот хотел. баловал. цзян чэн прекрасно понимал, что ничего хорошего из такого слепого потакания капризам цзинь лина не выйдет, но ребенок мог вить веревки из дяди буквально ничего при этом не делая, и цзян чэн не то чтобы особо этому противился. естественно, бывало и так, что цзян чэн включал режим строгого дяди, но обычно быстро и позорно сдавался, стоило только цзинь лину скорчить плаксивое лицо (этим цзян чэн совсем не гордился и сломал бы ноги каждому, кто посмел бы ему об этом сказать). цзинь лин был для цзян чэна самой важной частью его мира, и сердце сурового главы цзян каждый раз сжималось от щемящей нежности, стоило только ему увидеть золотые одежды (хотя в детстве цзинь лин чаще носил лиловые, разумеется, пока гостил в пристани). этот мальчик - единственное осязаемое напоминание о том, что когда-то в мире цзян чэна существовала цзян яньли - был светом и солнцем, и цзян чэн не мог заставить себя быть хоть каплю строже к нему до тех самых пор, пока цзинь лин не превратился из ребенка в юношу (когда цзинь лину стукнуло тринадцать, цзян чэн думал, что поседеет раньше времени). когда цзинь лин был маленьким, он постоянно спрашивал у цзян чэна обо всем на свете, и цзян чэн, не отличающийся особым терпением, на удивление спокойно отвечал на все его вопросы, какими бы каверзными они ни были. спрашивал цзинь лин и о родителях. ну конечно, как мог он не спрашивать, когда буквально каждый в пристани лотоса смотрел на мальчика с жалостью. цзян чэн, каждый раз чувствующий горечь на языке, мягко объяснял цзинь лину, почему у того нет мамы и папы, и так же мягко и осторожно гладил племянника по спине, когда тот со слезами сжимался в комочек на груди у дяди (цзян чэн и сам бы был не прочь поплакать, но он уже очень давно забыл, как это). кто бы что там ни говорил и ни думал, цзян чэн своего племянника растил в любви, никогда не поднимал на него руку всерьез (бывало давал профилактические подзатыльники, но они были не болезненными, а скорее обидными) и дарил всю ласку, которую мог вытащить из своего сто раз штопанного сердца. и цзинь лин, несмотря на свою феерическую заносчивость (скажи спасибо дяде, пацан!), дядю любил до смерти. цзян чэн не был мягким человеком, он был вечно недовольным, постоянно орущим и ужасно хмурым мерзким взрослым, которых цзинь лин терпеть не мог. но для цзинь лина все равно оставался лучшим и самым любимым человеком на свете.