целая жизнь

когда-то в детстве цзян чэн был очень похож на цзинь лина (конечно, сам цзинь лин об этом не знал и не должен был узнать примерно никогда). он был взбалмошным, гордым без меры и немножко (совсем капельку!) эгоистичным, и единственное, что его спасало - доброе сердце, которое нельзя было спрятать ни под лиловыми шелками, ни под искусно сделанной маской высокомерия и грубости. цзян чэн сам себя эгоистом не считал (да и никто не считал, на самом-то деле), но думал, что этот порок прочно укрепился в его душе, хоть в этом и не было его, цзян чэна, вины. в этом вообще ничьей вины не было, ну разве что только совсем немного мадам юй и цзян фэнмяня, но по большей части винить можно было только обстоятельства, а это было бы по меньшей мере глупо. правда, тогда цзян чэн ничего этого не понимал и в попытках себя защитить - оправдать - судорожно искал виноватых. во всем, как обычно, был виноват вэй ин. цзян чэн нет-нет, да думал - вот если бы отец не притащил этого мальчишку, все было бы иначе. цзян чэна любили бы так, как он хотел - всеобъемлюще и искренне, не потому, что так вроде бы надо, а потому, что так хочется и чувствуется. в первые недели жизни вэй ина в пристани цзян чэн иногда ловил себя на мысли, что хочет от новоиспеченного брата избавиться. не убить, конечно, но сделать так, чтобы тот просто исчез, испарился, будто его и не было никогда в их семье. ловил - и зло хлестал себя по щекам, гоня эти мысли прочь. в самом-то деле, ну разве вэй ин был виноват в том, что его родители погибли? был ли он виноват в том, что цзян фэнмянь не смог бросить ребенка своих друзей умирать на улице? был ли он виноват в том, что сам цзян чэн не был настолько хорош, чтобы его любили? цзян чэн просто и эгоистично хотел, чтобы отец смотрел на него так, как смотрел на вэй ина - его светлые прозрачные глаза лучились теплом и светом, становились похожими на блестящий на солнце хрусталь. (цзян чэн не знал - и не узнал никогда - что на него самого цзян фэнмянь смотрел точно так же, просто он никогда этого не видел.) спустя годы, превратившись из ребенка в юношу, цзян чэн привык к вэй ину, прикипел к нему и полюбил всем сердцем, и никогда уже не думал о том, что было бы хорошо, чтобы этот сгусток смеха и энергии куда-то исчез. он научился делить с братом на двоих и счастье, и горе, и никогда бы не посмел поставить себя выше вэй ина. а потом пристань лотоса вспыхнула ярким кострищем, и цзян чэн научился ненавидеть. львиная доля юности цзян чэна прошла в походных палатках из грубой ткани, где он стоял, в пламени свечей склонившись над тактическими картами с не минцзюэ, лань сичэнем и другими лидерами восстания, и ему пришлось на долгие месяцы забыть о том, что жизнь не ограничивается только полем боя и редкими передышками между сражениями. тогда у него не было времени думать о чем-то ином, кроме как о своей мести, плавленным металлом текущей по венам вместо крови. в те годы цзян чэну пришлось умереть, чтобы воскреснуть, подобно своему ордену, из пепла и крови, и он вышел из войны победителем, героем, человеком, совершившим невозможное. не было ничего удивительного в том, что что-то внутри цзян чэна с треском надломилось и в конце концов вовсе рассыпалось пылью, не после того, как пристань лотоса - его дом - превратилась в выжженную груду деревянных обломков, похоронивших под собой не только семью и друзей цзян чэна, но и его самого - молодого и беззаботного. на войну цзян чэн уходил беглецом и отчаявшимся мальчишкой, а вернулся саньду шэншоу и главой ордена цзян, внушающим благоговейный трепет одним своим видом. на его плечи свалилась ответственность за восстановление ордена и всего юньмэна, и цзян чэн понял, что быть главой - это не только вести адептов в бой, но и ставить интересы людей выше своих собственных. когда больше всего на свете цзян чэну хотелось упасть лицом в подушку и сладко спать до тех пор, пока сестра не придет его будить, ласкова трепля по плечу, он зажигал новые свечи и продолжал разбирать горы документации, под нос себе бормоча проклятия. это теперь была его жизнь - жизнь главы великого ордена, в которой не было места ничему, кроме бесконечной заботы об окружающих его людях. когда цзян чэн, подхватив зонтик, шагнул под дождь, направляясь в храм гуаньин, в голове у него было потрясающе пусто. сердце корчилось в муках, горело ярче пристани лотоса в день ее сожжения, душа билась и плакала навзрыд, но в голове стояла звенящая тишина. цзян чэн не знал, что думать. на самом деле, он и не хотел. только подходя к храму, точно зная, что там его непутевый-ненавистный брат, цзян чэн впервые за долгие годы позволил себе одну единственную эгоистичную мысль. «‎небеса, прошу, пусть этот придурок будет жив. потерять его еще раз я просто не вынесу».