Глава 8. Fortress Around Your Heart.
18 декабря 2020 г., 17:04
– Здравствуйте, можете сказать, в какой палате лежит Какёин Нориаки? – Джотаро пулей залетел в больницу, выкрикнув эту фразу ещё у порога.
– Здравствуйте. На втором этаже, двадцать пятая палата, – от его резкости и устрашающего вида медсестра, не задумываясь, испуганно ответила ему. Она была лет на десять младше предыдущей и намного ниже ростом.
– Ага, спасибо.
Он подошёл к лифту, как вдруг она быстро подбежала к нему.
– Постойте! Скажите, у вас что-то срочное?
– Да!
– А вы пациенту кем приходитесь?
– Другом.
– Хорошо… Вас провести к нему?
– Да, пожалуйста.
Медсестра кивнула и сказала ему идти за ней. Поднявшись на второй этаж, Джотаро открыл дверь палаты.
– Извините, а можно немного подольше здесь задержаться?
Хоть Джотаро и выглядел как маньяк или убийца, по его эмоциям можно было понять, что он очень взволнован – испуган в какой-то мере. Именно из-за этой, практически незаметной черты медсестра ответила ему:
– Да, конечно. Только постарайтесь его не будить, хорошо? Ему пару часов назад врач дал снотворное и обезболивающее, чтобы он наконец-то уснул.
– А с ним что-то не так?
– Ну, можно сказать, что ему сейчас ни хорошо, ни плохо. Несколько дней и ночей не спал. Видимо, его что-то тревожит, раз он так себя изнуряет. К тому же завтра его уже выпишут, ему нужно хорошенько отоспаться.
– Хорошо, я не буду его беспокоить.
– Вот и отлично! И ещё, прошу вас, не шумите и лишний раз по коридорам не шастайте, а то меня за это отчитать могут. – сказала медсестра и ушла обратно на своё дежурство.
Джотаро слегка кивнул ей в знак благодарности и зашёл в палату.
***
Луна висела над спящим городом, как тусклый, усталый фонарь, которому больше некого освещать. Её свет, белый и безучастный, заливал больничную палату, делая её похожей на дно аквариума – холодное, беззвучное, отрешённое от мира живых. За окном застыли полосы света и чёрные провалы теней – ни движения, ни звука. Только где-то вдалеке, может быть, в другой вселенной, еле слышно гудели провода. Джотаро стоял у окна, вцепившись взглядом в эту мёртвую картину. Он словно проверял, не исчез ли мир за пределами этой палаты, не осталось ли там чего-то, за что можно зацепиться, чтобы вынырнуть из этого ледяного оцепенения. Мир не исчез. Он просто стал ненужным. Он медленно обернулся. Нориаки спал. Снотворное подействовало – дыхание было ровным, но каким-то слишком тихим, слишком незаметным. Джотаро бесшумно опустился на стул рядом. Руки сами собой сжались в кулаки, он положил их на колени, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь. Тяжело выдохнул – звук показался оглушительным в этой ватной тишине. Лунный свет падал прямо на лицо. Джотаро смотрел на него, и каждая деталь отпечатывалась в памяти с фотографической чёткостью, причиняя почти физическую боль. Сползшая повязка открыла воспалённые веки с синеватыми прожилками вен, похожими на трещинки на фарфоре. Шрамы под глазами заживали, но всё ещё выглядели болезненно-розовыми. Длинные бордовые ресницы – странно, как такая мелочь может казаться такой важной? – вздрагивали от света. Губы, бледные, искусанные, с запёкшейся кровью в уголках, были сухими и потрескавшимися. Лицо осунулось, заострилось, и от этого Нориаки казался почти прозрачным, как статуэтка из тончайшего селадона, которую неловко задеть – и она рассыплется. «Такой хрупкий...» – мысль пришла неожиданно, чужая, не его. «Слишком хрупкий для всего этого дерьма. Но он держится. Чёрт возьми, он держится. И будет держаться. Я сделаю так, что будет». Рука потянулась к лицу сама собой, повинуясь не разуму, а чему-то гораздо более глубокому. Он замер на мгновение, борясь с запретом, который сам себе и установил, а потом всё же коснулся – провёл большим пальцем по холодной, гладкой щеке. Кожа была нежной, как шёлк, и такой же холодной. От этого прикосновения в груди вспыхнула жгучая, болезненная нежность, сжавшая сердце стальным обручем. Мысли сбились в бессвязный ком. Осталось только чувство – острое, пульсирующее. «Если он... Если он не выдержит... Нет. Стоп. Не смей даже думать». Он наклонился ниже, почти касаясь лбом его лба. Затаил дыхание. Смотрел на спокойное, безмятежное лицо, пытаясь навсегда впечатать его в свою память, в самую глубину, туда, где не сможет достать никакая боль. Каждую чёрточку, каждую линию, каждую тень от ресниц. «Чёрт... Я... Кажется, я...» Фраза рассыпалась, не успев сложиться. Разум отключился, остался только импульс, чистая, незамутнённая эмоция. Он осторожно, боясь даже дышать, коснулся губами его лба. На несколько секунд всё исчезло. Не было ни палаты, ни боли, ни страха. Было только это прикосновение, тепло, и странная, тягучая тяжесть в груди, ставшая вдруг невыносимо живой. Она пульсировала в такт сердцу, заполняя каждую клеточку тела. И в этот миг под его ладонью всё дрогнуло. Джотаро отдёрнулся, словно его ударило током. Резко выпрямился, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Нориаки медленно, неуверенно стянул повязку. Свет резанул по глазам, он зажмурился, привыкая, а когда открыл их – в них застыло такое неподдельное, детское изумление, что у Джотаро внутри всё оборвалось. Мысли Нориаки метались в панике: «Он... Что это было? Я спал? Мне приснилось? Нет... Я чувствовал его руку... Его губы...» Глаза защипало от набежавших слёз. Он моргнул, прогоняя их. «Это не сон. Слишком... слишком реально. Слишком тепло». Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая говорить. – Джотаро… – голос сорвался, вышел хриплым шёпотом. – Почему… Он не договорил. Джотаро уже отстранился, застыв на стуле, как каменное изваяние. Лицо – непроницаемая маска, но Нориаки, знавший его так хорошо, видел напряжение, застывшее в каждой линии, в побелевших костяшках сжатых кулаков. Тишина длилась вечность. Каждая секунда была наполнена недосказанностью, вибрирующей в воздухе. Нориаки сел, опираясь на дрожащие руки. Он посмотрел прямо в глаза Джотаро, скрытые за козырьком кепки, и спросил уже твёрже, хотя голос всё ещё дрожал: – Почему ты это сделал? Джотаро молчал. Слова застряли в горле колючим, непроглатываемым комом. Он чувствовал, как на сердце давит невыносимая тяжесть – вина, стыд, отчаяние. – …Не знаю. – выдавил он, наконец. Голос был чужим, глухим, сухим. Снова тишина. В ней, как в проявителе, стала видна одинокая слеза, скатившаяся по щеке Нориаки и вспыхнувшая серебром в лунном свете. Джотаро увидел её. И это было невыносимо. Он резко отвернулся, готовый вскочить и бежать, спрятаться в этой мёртвой пустоте за окном, лишь бы не видеть последствий своей слабости. «Что я наделал? Идиот! Зачем?!» – мысль билась в голове, как птица в клетке. К горлу подступила тошнота – отвращение к себе, холодное и липкое, заполнило всё изнутри. Но в следующий миг чьи-то руки вцепились в ворот его формы, резко дёрнув на себя. Он обернулся и увидел перед собой мокрые от слёз, но невероятно решительные глаза Нориаки. – Только не смей… – голос Нориаки сорвался на хрип, но в нём звенела сталь, знакомая сталь, – только не смей винить себя, слышишь. Ни за что. Лбы столкнулись – фуражка с глухим стуком покатилась по кафельному полу, и этот звук показался оглушительным, как выстрел в пустом коридоре. Дыхание смешалось, горячее и неровное, пульс бил в висках так сильно, что перед глазами плыло. Джотаро замер. Ему нужно было встать. Нужно было уйти, пока не случилось то, что нельзя будет исправить. Но тело не слушалось. Оно приросло к этому месту, прикованное к чужому дыханию, к близости, от которой внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. «Почему я не могу просто… уйти?» Нориаки закрыл глаза. Так было легче – когда не видишь, страх становится почти неосязаемым, теряет очертания, расползается туманом. Руки дрогнули, повинуясь не разуму, а чему-то глубинному, отчаянному, что рвалось наружу все эти дни, все эти недели, всё это время. И прежде, чем мысль успела оформиться в запрет, он подался вперёд и коснулся его губ. «Что я делаю?..» – мысль вспыхнула и погасла, не в силах удержаться в этом пожаре. Их губы сомкнулись – неловко, неумело, почти беспомощно. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая существовать. «Это сон. Да. Просто сон. Безумный, невозможный сон, который мне снится из-за таблеток, из-за температуры, из-за того, что я слишком хочу…» Но сквозь пелену этого «сна» пробивалось что-то неоспоримо реальное. Тёплое дыхание, касавшееся его губ. Шероховатость чужой кожи. Легкая дрожь, которую он чувствовал – или это дрожал он сам? «Неправильный сон…» Нориаки едва заметно выдохнул, чувствуя, как по телу разливается странное, пугающее тепло. «…Но чёрт возьми, какой же он тёплый». Он резко прервал поцелуй, испугавшись собственной смелости. Ладонь сама собой легла на чужую шею – и под пальцами сразу же отозвался быстрый, отчётливый пульс, живой, горячий, бешеный. Джотаро был здесь. Был настоящим. Не отталкивал – наоборот, позволял этому происходить, и это было самым невероятным во всей этой безумной, невозможной реальности. Нориаки замер на мгновение, проверяя, закрепляя это знание в каждой клетке. А потом медленно, почти благоговейно поднял руки к его лицу. Пальцы коснулись горячих, пылающих щёк – Джотаро тоже горел, тоже тонул в этом, тоже не мог остановиться. Затем скользнули выше, убирая угольные пряди, упавшие на глаза. Он хотел видеть его целиком. Без защиты, без тени, без козырька, за которым так удобно прятаться. Во взгляде Куджо не было ничего из того, что Нориаки ожидал увидеть. Ни привычной насмешки, ни холодной отстранённости, которой он так боялся. Только растерянность – и что-то глубокое, почти пугающе искреннее, что делало его одновременно чужим и невероятно родным. Нориаки задержал дыхание. В этих глазах не было ничего, что могло бы его оттолкнуть. Только красота – ошеломляющая, неожиданная, которую он всегда замечал, но никогда не позволял себе рассматривать так близко. И искренность, от которой щемило в груди. А сознание Джотаро рассыпалось на осколки ещё в тот момент, когда их губы впервые соприкоснулись. Мысли просто исчезли, смытые горячей волной, оставив после себя только глухой шум крови в ушах и это – губы Нориаки, его дыхание, его пальцы на своих щеках. Но когда Нориаки отстранился, когда посмотрел на него так, будто видел впервые, какая-то упрямая, цепкая часть разума вернулась. И вместе с ней пришёл страх. Сердце колотилось так сильно, что начало болезненно ныть – тупая, пульсирующая боль под рёбрами. Странное чувство. Джотаро привык, что его мало что может поколебать. Опасность, враги, смерть, Стар Платинум, разрывающий самых страшных монстров – всё это он встречал с ледяным спокойствием, с холодной головой, с просчитанной на три шага вперёд реакцией. Но сейчас его выбило из равновесия то, что он не мог ни объяснить, ни остановить. То, что было сильнее его. Сильнее всего, что он знал о себе. Этот страх был хуже любого врага. Не думая. Не позволяя себе думать. Почти инстинктивно, как зверь, который наконец перестал бороться с ловушкой и рванул к свободе, он ухватился обеими руками за тонкую талию и аккуратно, но настойчиво потянул вниз. Нориаки мягко опустился на подушку, и Джотаро замер над ним, нависая тенью, заслоняя собой лунный свет. Их дыхание смешивалось – неровное, частое, горячее, почти одно на двоих. На секунду показалось, будто весь мир за стенами этой палаты перестал существовать. Будто не было больше ни больницы, ни города, ни прошлого, ни будущего. Только лунный свет, разрезающий тьму серебряными полосами, тихий, виноватый скрип больничной койки и тяжёлый, сбивчивый стук двух сердец, которые никак не могли успокоиться. Так близко друг к другу они ещё не были. Ни разу. Ни в одном из смыслов. Ни в одной из жизней. И та грань, которая всё это время держала их по разные стороны – страх, долг, чужие ожидания, собственные запреты – стёрлась в одно мгновение. Один поцелуй. Один взгляд. Одно прикосновение. Этого оказалось достаточно, чтобы Джотаро наконец признал то, от чего так долго и так отчаянно отворачивался. Его терпение не бесконечно. Слишком долго он молчал. Слишком долго держал это внутри, за семью печатями, под семью замками, делая вид, что ничего не чувствует. Слишком долго убеждал себя, что это просто забота, просто ответственность, просто долг перед тем, кто был рядом в аду. Что бы ни значил тот странный сон в Египте, что бы ни происходило между ними раньше – сейчас это потеряло значение. Осталась только ночь, холодный свет луны и их сбившееся дыхание. Нориаки смотрел на него снизу вверх. В его взгляде всё ещё жило то же ошеломление – будто он сам до конца не верил, что всё происходящее реально. Ладони всё ещё лежали на лице Джотаро, пальцы едва касались щёк, и от этого простого, почти невесомого прикосновения внутри Куджо что-то болезненно сжималось, отзываясь тупой, сладкой болью. А потом Нориаки медленно потянулся к нему снова. Это было неосознанно – тело решило раньше, чем разум успел вмешаться и всё испортить. Пальцы скользнули с его щёк на грудь, настойчиво, почти умоляюще притягивая ближе. И их губы вновь соприкоснулись. Этот поцелуй был другим. В нём не осталось той первой, испуганной неловкости. Меньше сомнений. Больше той отчаянной нежности, которую так долго приходилось прятать, хоронить, делать вид, что её не существует. Нориаки целовал его так, будто боялся, что это в последний раз. Будто знал, что утром всё исчезнет, рассыплется пеплом, и останется только холодная пустота. Джотаро закрыл глаза. И на мгновение позволил себе забыть. Руки сами сжались на талии крепче, прижимая ближе, почти до боли. Он чувствовал тело под собой – хрупкое, тёплое, живое. Чувствовал, как под тонкой тканью больничной рубашки бьётся чужое сердце – так быстро, так отчаянно, так в унисон с его собственным. В груди росло странное чувство – терпкое, одновременно сладкое и пугающее. Чувство, которому он не мог подобрать названия, потому что всю жизнь избегал таких слов. Он утонул в ощущениях, углубляя поцелуй, забывая дышать, забывая думать, забывая, кто он и где он. Пальцы сжимались сильнее, впиваясь в тонкую ткань, боясь отпустить, боясь потерять. Как сон. Как всё то, что Джотаро привык терять. Луна всё так же висела за окном, холодная и безучастная, но теперь её свет казался не просто чужим – враждебным. Он высвечивал каждую линию на лице Нориаки, каждую тень, каждую секунду этого мгновения, которое уже нельзя было повернуть вспять. «Я не хочу его терять». Мысль пришла внезапно, как удар под дых – и разум резко вернулся, ледяной волной окатив с головы до ног. Сердце в груди дёрнулось так сильно, что на мгновение перехватило дыхание, остановило воздух где-то в горле колючим комом. Джотаро вдруг с пугающей ясностью осознал, что именно он делает. Где он. С кем. И какие у этого будут последствия. Поцелуй оборвался резко, будто его ударило током. Нориаки вздрогнул – всем телом, испуганно, как человек, которого грубо вырвали из тёплого сна. Его пальцы всё ещё сжимали ткань на груди Джотаро, но теперь в них не осталось силы – только растерянность, только вопрос: удержать или отпустить? И ни один ответ не казался правильным. Джотаро тяжело дышал, пытаясь выровнять пульс, пытаясь собрать рассыпавшееся на осколки самообладание. Несколько секунд он просто смотрел на Нориаки – будто видел его впервые. На бледное, осунувшееся лицо. На припухшие от недавних слёз губы. На глаза, в которых всё ещё жило то самое ошеломление, та самая надежда, от которой внутри всё переворачивалось. И чем дольше он смотрел – тем больнее становилось. Внутри поднималось неприятное, горькое чувство. Тяжёлое, как ртуть. Липкое, как страх. «Что я наделал…» Он отстранился первым. Медленно провёл рукой по лицу, пытаясь стереть не сам факт произошедшего – стереть свою слабость, свою уязвимость, этот проклятый миг, когда он позволил себе забыть, кто он. «Идиот». Губы Нориаки приоткрылись, но слова не находились. Он смотрел на Джотаро и видел, как тот уходит обратно в свою раковину – прямо сейчас, на его глазах, замуровывая себя заживо. – Джотаро… – голос прозвучал тихо. Осторожно. Так говорят с раненым зверем, боясь спугнуть. Куджо отвернулся. Он не хотел видеть выражение его лица. Не хотел читать в этих глазах ни боль, ни надежду, ни вопрос. Ничего не хотел. – …Не надо, – глухо сказал он. Голос прозвучал грубее, чем он планировал, но в этой грубости не было злости – только смертельная усталость. Только осознание, что он только что перешёл черту, которую сам для себя очертил. Нориаки не отводил взгляда. Он смотрел на него внимательно, не требовательно, не с упрёком – просто пытаясь понять. Прочитав за эти месяцы путешествия Джотаро как раскрытую книгу, он знал: за этой грубостью прячется не равнодушие. За ней прячется страх. Тот самый, который Куджо никогда никому не показывал. Взгляд Нориаки был мягким, но в нём чувствовалось напряжение человека, который только что сделал шаг в пропасть – и обнаружил, что обратной дороги нет. После такого невозможно притворяться, будто ничего не произошло. Невозможно сделать вид, что между ними всё по-прежнему. За окном всё так же висела луна, и её холодный свет медленно сползал с их лиц, оставляя после себя сумрачную, серую пелену. Тени сгущались в углах палаты, и тишина становилась невыносимой. – Это… не должно было случиться, – выдохнул Джотаро. Тихо, будто обращаясь к самому себе. Будто пытался убедить в этом не Нориаки – себя. – Почему? – Нориаки почувствовал, как слова задевают что-то глубоко внутри, оставляя царапины. Но вопрос прозвучал удивительно просто. Без надрыва. Без обвинения. Джотаро молчал. Секунду. Две. Три. А потом поднял на него взгляд – и это было тяжелее, чем смотреть в лицо смерти. В его глаза вернулась та самая привычная тяжесть. Та стена, которой он всегда отделял себя от остальных. Броня, выкованная годами одиночества. – Потому что я не такой, – сказал он. И в этом не было самобичевания – только констатация факта. – И ты это знаешь. Нориаки долго смотрел на него. Всматривался в каждую чёрточку этого лица, которое успел изучить за бессонные ночи в поездах и машинах, за бесконечные дни пути, за те редкие мгновения, когда Джотаро позволял себе быть просто человеком. Он искал ответ – и, кажется, находил его там, где Куджо меньше всего хотел, чтобы его искали. – Нет, – прошептал Нориаки тихо, но твёрдо. – Ты всегда показываешь себя таким, каким должен быть. Но не таким, какой ты есть на самом деле. Джотаро виновато отвёл взгляд. Это движение длилось долю секунды, но Нориаки успел его заметить. И понял: он попал в цель. – Я тот, кто не делает таких вещей, – сухо сказал Джотаро, и в голосе проскользнула та самая сталь, которой он обычно отсекал любые попытки приблизиться. Последние слова прозвучали странно. Слишком жёстко. Слишком окончательно. Будто он пытался ими захлопнуть дверь, которую только что приоткрыл. – Тогда почему ты сделал это? – спросил Нориаки почти шёпотом. Его пальцы, всё ещё сжимавшие край простыни, сжались в кулак до побелевших костяшек. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как груз, который они оба несли слишком долго. Ответ пришёл не сразу. Джотаро молчал так долго, что Нориаки уже подумал – всё. Снова закрылся. Снова ушёл в свою раковину, откуда его не вытащить никакими словами. Луна за окном, казалось, замерла в ожидании, и даже тишина стала какой-то другой – напряжённой, звенящей. А потом Куджо всё же заговорил. – Потому что я идиот. Он усмехнулся – но в этой усмешке не было ничего живого. Ни тепла, ни самоиронии, ни облегчения. Только горечь. Только усталость. Только признание собственного бессилия перед тем, что оказалось сильнее его. – Потому что забыл, кто я. И в этих словах было столько боли, сколько Нориаки не слышал в нём никогда. Даже когда Джотаро практически терял близких, даже зная, что все они в опасности. Нориаки смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то тягучее и горячее. Не жалость – Нориаки никогда бы не посмел жалеть Джотаро Куджо. Что-то другое. Понимание. Принятие. И тихая, отчаянная нежность к этому человеку, который так боялся быть собой. – И кто же ты? – спросил он тихо. Джотаро замер. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и невыносимо прямой. Он чувствовал на себе взгляд Какёина – не осуждающий, нет. Внимательный. Ищущий. Этот взгляд прожигал дыру в его защите быстрее любого пламени. «Кто я?» Он открыл рот, чтобы выдать очередную колкость, чтобы захлопнуть эту чёртову дверь перед носом. Но слова застряли в горле. Потому что внутри, под слоем отрицания и страха, билось что-то живое и отчаянное, что кричало: «Скажи правду. Хотя бы раз. Хотя бы ему». – Я тот, кто... – голос сорвался, пришлось прочистить горло. – Тот, кто не имеет на это права. Он не смотрел на Нориаки. Взгляд Джотаро был прикован к своим рукам – сильным, тяжёлым рукам, которые минуту назад так бережно сжимали чужое лицо. Костяшки побелели от напряжения. – Права? – переспросил Нориаки, и в его голосе мелькнула тень горькой усмешки. – С каких пор ты вообще спрашиваешь разрешения, Джотаро? – При чём тут разрешение?! – вспылил Джотаро, резко вскидывая голову. В глазах полыхнула злость – но не на Какёина, а на ситуацию, на себя, на эту проклятую нежность, которая всё ещё пульсировала на губах. – Ты не понимаешь! Это неправильно! Я не должен... Мы не должны... – Почему? – Нориаки подался вперёд, и даже в полумраке было видно, как горят его глаза. – Потому что я парень? Потому что так не принято? Потому что твой образ идеального, хладнокровного Джотаро Куджо треснет, если кто-то узнает? Каждое слово попадало точно в цель. Джотаро дёрнулся, будто от пощёчины. – Заткнись, – выдохнул он, но в этом не было силы. Только мольба. Только «пожалуйста, не надо, не продолжай, не заставляй меня смотреть на себя твоими глазами». – Нет, – Нориаки покачал головой, и в лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора – таким же бледным, таким же неподвижным. Только глаза жили. Только в них горел тот самый огонь, который вёл его через пустыню, через боль, через смерть. – Я не заткнусь. Я устал молчать, Джотаро. Устал смотреть, как ты уничтожаешь себя этим дурацким чувством долга. Устал делать вид, что ничего не чувствую. Джотаро смотрел на него и не мог отвести взгляд. Грудь сдавило так, что дышать становилось физически трудно. Каждое слово Нориаки врезалось в него, оставляя кровоточащие порезы. – Ты думаешь, я не знаю, что ты чувствуешь? – продолжил Нориаки тише, но от этого тишина не стала мягче. – Думаешь, я слепой? Я видел твой взгляд ещё в пустыне. Видел, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не замечаю. Видел, как ты отворачиваешься каждый раз, когда я ловил тебя на этом. – Прекрати, – голос Джотаро сел почти до хрипа. – Нет. – Нориаки упрямо мотнул головой, и бордовые пряди упали на глаза, но он не убрал их. – Ты говоришь, что у тебя нет права. А у кого оно есть? У кого вообще есть право чувствовать? Я чувствую всё тоже самое что и ты! Неужели ты думаешь, что я просил у кого-то разрешения влюбиться в тебя? Повисла мёртвая тишина. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, необратимое. Джотаро показалось, что время остановилось. Что сердце перестало биться. Что мир за окном исчез, растворился, оставив только это – Нориаки, сидящего напротив с горящими глазами, и это признание, которое только что разорвало реальность на части. – Что? – выдохнул Джотаро. Это прозвучало глупо. Он чувствовал себя глупым – впервые в жизни растерянным, раздавленным, не понимающим, куда бежать и что делать. Нориаки не повторил. Он просто смотрел на него – и в этом взгляде было всё. Все недели пути. Все бессонные ночи. Все моменты, когда он смотрел на Джотаро и думал: «Почему ты? Почему именно ты?» Джотаро хотел встать. Уйти. Сбежать, как делал всегда. Но тело не слушалось. Оно было приковано к этому месту, к этому взгляду, к этим губам, которые только что произнесли то, что невозможно было представить. – Ты... – начал он и осёкся. Слова не складывались. Мысли разбегались, как тараканы от света. В голове билось только одно: «Он сказал это. Он сказал это вслух. Для меня. Обо мне». Нориаки ждал. Он не отводил взгляда, хотя внутри всё дрожало от страха. Сказать это было самым страшным, что он делал в жизни. Страшнее Дио. Страшнее смерти. Потому что это было не про борьбу – это было про него самого. Про его душу, которую он только что открыл и положил к ногам человека, который всю жизнь учился отталкивать. – И что теперь? – спросил Нориаки тихо, почти беззвучно. – Ты сбежишь? Скажешь, что это неправильно? Что я всё придумал? Джотаро молчал. Он смотрел на свои руки, на костяшки, побелевшие от напряжения, и не мог найти слов. Потому что любой ответ оказался бы ложью. «Да, я сбегу» – было бы ложью, потому что какая-то часть его, самая глубокая и запретная, хотела остаться. «Да, это неправильно» – было бы ложью, потому что в тот момент, когда их губы соприкоснулись, он чувствовал только правильность. Только «так и должно быть». «Ты всё придумал» – было бы самой подлой ложью, потому что он знал. Знал все эти месяцы. Просто закапывал это знание так глубоко, чтобы никогда не достать. Нориаки медленно выдохнул. Весь огонь в нём будто погас, оставив только пепел. Он откинулся назад, прислоняясь спиной к холодной стене, и закрыл глаза. – Знаешь, – сказал он устало, – Я думал, что, если скажу это, станет легче. Глупо, да? Я до сих пор верю в сказки. В его голосе не было упрёка. Только усталость. Только смирение человека, который привык получать от жизни удары и просто ждать следующего. Это сломало Джотаро. Не крик. Не требования. Не упрёки. Вот это тихое, усталое «глупо, да?» – и то, как Нориаки отвернулся, будто прячась от мира, от него, от всего. – …Не надо, – прошептал Джотаро. Голос дрогнул. – Не отворачивайся. Нориаки не ответил. Не пошевелился. Джотаро смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то рвётся. Та самая стена, которую он строил годами, дала трещину. Потом ещё одну. И ещё. – Посмотри на меня, – сказал он. Тихо. Почти умоляюще. Нориаки медленно повернул голову. В глазах блестела влага, но слёзы не текли – он давно научился их сдерживать. Но этот блеск был хуже любых слёз. Он резал без ножа. Джотаро потянулся к нему. Медленно, будто давая шанс отстраниться. Будто спрашивая разрешения. Впервые в жизни он не брал – он просил. Его ладонь легла на холодную щеку Нориаки, и большой палец осторожно провёл по скуле, стирая несуществующую слезу. Нориаки вздрогнул, но не отстранился. Только смотрел на него этими блестящими глазами, в которых больше не было надежды – только вопрос. – Я не умею, – выдохнул Джотаро. – Я не умею говорить такие вещи. Я не умею… быть тем, кого можно любить. Слова давались с трудом, будто он вытаскивал их из себя клещами. Но он продолжал, потому что если не сейчас – то никогда. – Всю жизнь я был тем, кто защищает. Тем, кто создаёт проблемы. Тем, кто не имеет права на слабость. А ты… ты делаешь меня слабым. Нориаки перехватил его руку, прижимая ладонь к своей щеке сильнее. – Это не слабость, – прошептал он. – Это жизнь. Ты просто забыл, каково это – быть живым. Джотаро закрыл глаза. Лоб Нориаки коснулся его лба, и они замерли так – два человека, которые слишком долго бежали друг от друга и наконец перестали. – Я боюсь, – признался Джотаро едва слышно. Слово, которое он никогда не говорил вслух. Никому. Никогда. – Я знаю, – выдохнул Нориаки. – Я тоже боюсь. – Ты не понимаешь. Я боюсь не за себя. Я боюсь за тебя. Если с тобой что-то случится из-за меня… если кто-то узнает и использует это против тебя… – Джотаро. Нориаки отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Улыбнулся – устало, но тепло. – Я уже был на волосок от смерти. Я смотрел в лицо Дио. Я знаю, на что иду. И я выбираю тебя. Снова и снова. Каждый раз. В груди Джотаро что-то оборвалось. Или, наоборот, встало на место – он не мог понять. Внутри было столько всего, что чувства смешались в один огромный, пульсирующий ком. Он потянулся вперёд и поцеловал Нориаки сам. На этот раз – не осторожно. На этот раз – не спрашивая разрешения. Но и не требуя. Просто отдавая. Просто позволяя себе наконец чувствовать то, что чувствовал все это время. Нориаки ответил сразу – жадно, отчаянно, будто утопающий хватается за воздух. Его пальцы вцепились в гакуран Джотаро, притягивая ближе, ещё ближе, будто пытаясь слиться в одно целое. И лунный свет заливал их двоих, холодный и безучастный, но им было всё равно. Потому что внутри у них обоих наконец занимался рассвет.***
– Ой, а вы уже уходите? – медсестра торопливо подбежала к нему в холле. – Да. Как долго я пробыл здесь? – Джотаро остановился, но не обернулся полностью – только чуть повернул голову. – Около получаса. – Ясно. – пауза. – Можно вам задать один вопрос? – Да, конечно, всё что угодно. Он наконец повернулся. Лицо – непроницаемое, как всегда. Только пальцы чуть сжимали фуражку. – Возможно ли продлить пребывание Нориаки в больнице? – В каком смысле? – Ему нужно ещё немного полежать. Для профилактики. Медсестра вскинула бровь, но профессиональная выдержка не позволила ей задать лишних вопросов сразу. – Ну... Это возможно при случаях резкого ухудшения здоровья или после тяжёлых операций. Но в случае с Нориаки... – она замялась, всматриваясь в его лицо. – Думаю, можно. Только скажите, для чего вам это? Джотаро перевёл взгляд куда-то в сторону, на пустой пост регистратуры. – По нему видно, что он восстановился не полностью. – голос звучал ровно, но слова подбирались слишком тщательно. – К тому же, если его выпишут завтра, ему некуда будет идти. Пусть побудет здесь ещё хотя бы два дня. Медсестра смотрела на него с любопытством, но он этого не замечал – или делал вид. – Нужно будет обсудить с лечащим врачом. Если удастся уговорить, он полежит ещё. С вами можно будет связаться? – Думаю, нет. – он чуть нахмурился. – Я сам позвоню. Дайте номер больницы. – Да, конечно. – она прошла к регистратуре, вырвала листок, быстро записала цифры. Джотаро взял его, аккуратно сложил и убрал в карман брюк. – Спасибо вам большое. Он уже сделал шаг к выходу, но остановился. Секунду молчал, глядя на стеклянную дверь. – И ещё. – голос стал тише. – Можете не говорить ему, что это я просил? Медсестра замерла с ручкой в руке. Потом мягко улыбнулась – скорее сама себе, чем ему. – Постараюсь сделать всё возможное. – Спасибо. До свидания. Стеклянная дверь открылась и закрылась, впустив на секунду холодный ночной воздух. Джотаро вышел на пустую больничную парковку. Фонарь над крыльцом мигал, выхватывая из темноты его фигуру – высокую, напряжённую, с руками, глубоко засунутыми в карманы. Он постоял с минуту, глядя вверх, на тёмные окна третьего этажа. Где-то там, за одним из них, под лунным светом, спал Нориаки. «Два дня. Хотя бы два дня я буду знать, что ты в безопасности.» Джотаро поправил фуражку, надвинул её ниже и зашагал прочь – в ночь, в пустоту, в собственные мысли, от которых всё равно не сбежать.***
Потихоньку начало светать. Джотаро вернулся в отель и первым делом направился к номеру деда. Постучал – коротко, глухо. Когда дверь открылась, сунул ключи от машины в протянутую руку и уже развернулся уйти. – А где спасибо? – голос Джозефа остановил его. – Спасибо, дед. – Так уже лучше. – Джозеф облокотился на косяк. – С Какёином всё в порядке? – Нормально. Врачи дали снотворное. Спит. – И это всё? Ты поехал туда, чтобы посмотреть, как он спит? Джотаро нахмурился, но не обернулся. – Не придирайся. Я попросил продлить его выписку. – Ничего себе. – Джозеф присвистнул. – Это ты так решил заботу проявить? А если он узнает? Джотаро замер. Пальцы сжались в кулак, но он заставил их расслабиться. – Я не могу позволить ему умереть в битве с Дио. – голос звучал ровно, слишком ровно. – Как ты позволил умереть своему другу в молодости. Я не стану повторять твоих ошибок. Лучше он будет там, живым и в безопасности, чем здесь пушечным мясом. Джозеф на секунду прикрыл глаза. Когда открыл их, в взгляде мелькнуло что-то тёплое и усталое. – Дело твоё, решай сам. Только смотри: если всё закончится крахом – не убивайся после этого. – А я и не буду. – Джотаро резко развернулся, собираясь уйти. – Постой. Он остановился. Не обернулся, но замер. – То, что ты решил не повторять моих ошибок – правильно. – Джозеф говорил медленно, взвешивая каждое слово. – Но ты не думал, что не сможешь всю жизнь оберегать его? С его характером это просто невозможно. Не стоит так злоупотреблять заботой. Джотаро медленно повернулся. Подошёл ближе – тяжёлый шаг, напряжённые плечи. В глазах – тень, которой Джозеф раньше не видел. – А что мне тогда делать? – голос сел, стал тише. – Смотреть, как он страдает? – Ты можешь тоже страдать, если хочешь. Это уже не моё дело. Джотаро смотрел в пол. Молчал так долго, что Джозеф уже подумал – разговор окончен. – Мне приснилось, как он умер. – слова упали в тишину тяжёлыми камнями. – В малейших деталях. Поэтому я не хочу, чтобы он участвовал в битве. Если он будет в больнице, то мне будет спокойнее. Джозеф внимательно смотрел на внука. На этого мальчишку, который никогда ничего не боялся – и который сейчас говорил так, будто земля уходит из-под ног. – А если всё пойдёт не так, как ты рассчитываешь? Вдруг его ждёт другой исход? Джотаро поднял голову. В глаза деду не смотрел – куда-то сквозь него, в пустоту коридора. – Крайне надеюсь, что такого не случится. – выдохнул тихо, почти неслышно. – Никогда не случится. Он развернулся и ушёл, оставив Джозефа в дверном проёме. Старик долго смотрел ему вслед. Потом хмыкнул себе под нос, закрывая дверь: – Эх, Джотаро... Совсем ты влип, парень.
