В одном шаге от тебя

      Закат догорал в печной заслонке неба, разрисовывая стены домов багровыми подтёками. Воздух, тяжёлый, как старая вата, не двигался с места. Джотаро стоял у телефонной будки, сжимая в пальцах измятый клочок бумаги — номер, который стал для него якорем, удерживающим реальность от сползания в кошмар. В трубке монотонно гудели гудки, и каждый из них был как капля расплавленного свинца, падающая в душу, прожигающая в ней новую воронку раздражения и глухой, неоформленной тревоги.       Щелчок.       — Больница, слушаю вас, — усталый женский голос прорезал шум.       — Куджо. Я звоню насчёт Какёина. Нориаки Какёина.       Тишина в ответ была слишком вязкой. Слишком плотной, чтобы быть случайной заминкой.       — Мистер Куджо... — голос медсестры дрогнул, словно она сообщала о смерти. — Он... он покинул палату сегодня на рассвете. Вы не волнуйтесь, наверняка он скоро вернётся, с ним всё в поряд...       Короткие гудки.       Джотаро медленно опустил трубку на рычаг. Внутри, там, где обычно пульсировала ледяная сдержанность, сейчас разверзлась бездна. Сначала в ней не было ничего — только вакуум. А затем эту пустоту затопило чёрной, обжигающе-холодной яростью, густо замешанной на липком, тошнотворном страхе. Он знал. Это знание жило в нём всегда, с той самой минуты, как он оставил Нориаки в больничной стерильной белизне. Знал, что тот не станет сидеть в клетке. Что рванёт обратно в самое пекло, туда, где воздух спёкся от злобы Дио. Но предполагать и знать наверняка — пропасть в целую вечность.       — Джотаро, что стряслось? — Польнарефф, почуявший неладное за версту, подошёл ближе, пытаясь заглянуть в лицо, скрытое козырьком фуражки.       Джотаро не ответил. Он просто сделал шаг вперёд, врезаясь плечом в вечерний зной. Он шёл, не разбирая дороги, не видя ни людей, ни машин. Эмоции, которые он годами заковывал в цепи дисциплины, сейчас вырвались на свободу, и он позволил им это. Потому что, если начать думать — раскладывать по полочкам варианты, вычислять траектории, — можно было сойти с ума от количества способов, которыми смерть могла забрать Нориаки по пути.       «Дурак. Какой же ты дурак. Там же было безопасно. Там стены... Там тишина... Там...»       Мысли рвались, как гнилые нитки. Перед глазами вставали картины, нарисованные воспалённым воображением: безжизненное тело на раскалённом асфальте, пустая палата с распахнутым настежь окном и белый больничный халат, сиротливо висящий на спинке кровати.

***

      А в это время Нориаки не метался. Он не собирал свою память по осколкам и не гадал, было ли прикосновение губ Джотаро наваждением или явью.       Он проснулся на рассвете — в тот серый, бесплотный час, когда ночь уже сдалась, а день ещё не вступил в свои права, — и всё понял без слов.       Тело помнило. Каждая клетка, каждая мышца хранили отпечаток тяжести его рук. Губы горели огнём, который не могли остудить никакие больничные лекарства. Та тяжесть в груди, что поселилась там после ухода Джотаро, была слишком материальной, чтобы оказаться сном. Нориаки сел на кровати, провёл кончиками пальцев по губам и выдохнул — ровно, спокойно, обречённо.       «Это было. Это случилось. И теперь осталось решить лишь одно: как мне с этим жить дальше.»       Ответ пришёл мгновенно. Он всегда знал ответ.       Нориаки встал. Движения были точными, без лишней суеты. Он натянул одежду, которую кто-то из команды успел принести в палату, и подошёл к окну. Третий этаж. Для человека со стендом — досадная помеха, но не препятствие. Для человека, чьи глазные яблоки ещё помнят стальную хватку пальцев врага, — чистое безумие. Но Нориаки не чувствовал слабости. Внутри него разгоралось пламя — холодное, ясное, нерушимое. Пламя надежды, замешанной на стальной решимости.       «Я возвращаюсь. К нему. К ним. К той битве, где решается всё. И если Джотаро вообразил, что сможет упрятать меня в этот хрустальный гроб, чтобы я отсиживался в тишине и безопасности, пока он будет рвать жилы в одиночку, то он очень сильно ошибается...»       Нориаки усмехнулся уголком губ. Усмешка вышла короткой, злой и бесконечно нежной одновременно.       «Он просто не понимает, кто я на самом деле.»       Hierophant Green бесшумно, как падающий лист, опустил его на пустынный тротуар. Город спал. Город не видел чуда. Нориаки растворился в предрассветных сумерках, сделав первый шаг по направлению к судьбе.       Он не думал о словах. Он не готовил речей, не репетировал взглядов. Всё, что имело значение, — это быть рядом. Вовремя. Оказаться плечом к плечу в тот самый миг, когда это понадобится.       Ветер ударил в спину, подталкивая вперёд, и Нориаки поймал себя на том, что улыбается.       «Я больше не оставлю тебя одного, Джотаро. Даже если ты снова воздвигнешь стены. Даже если скажешь, что той ночи не было. Даже если будешь молчать, как рыба об лёд. Я буду здесь. И тебе придётся это принять.»

***

      Наконец он позволил себе отвести взгляд от пустоты — и тут же замер.       По дороге, спотыкаясь о собственную тень, плёлся Игги. Команда подошла ближе — и увидели: передняя лапка перевязана грязным бинтом, а под тканью угадывается пустота, и то, что осталось от неё. Воздух стал ватным. Все рванули к псу, но громче всех, как ни странно, кричал Польнарефф — тот самый, который ещё недавно клял эту собаку на чём свет стоит. В его голосе сейчас не было злости. Только ужас.       А потом раздался голос.       Глухой. Спокойный. Такой знакомый, что у Джотаро на секунду остановилось сердце.       Он поднял глаза — и мир сузился до одной точки.       Нориаки стоял в двадцати шагах. Живой. На ногах.       Тёмные очки скрывали глаза, но шрамы — два вертикальных параллельных штриха — красовались на бледной коже, как печать, которую ставит судьба, когда решает: «Этому ещё рано умирать».       Улыбка Джотаро вспыхнула и погасла быстрее, чем успела осветить лицо. Внутри всё взорвалось противоречиями: радость — острая, до рези в груди, и злость — такая же острая, от которой сводит челюсть. Хотелось одновременно схватить его за грудь и прижать так крепко, чтобы кости затрещали. Чтобы почувствовать: живой. Тёплый. Здесь.       Нориаки смотрел на него сквозь стёкла очков и, кажется, видел всё. Каждую эмоцию, каждую борьбу. И улыбался — той самой улыбкой, от которой у Джотаро всегда внутри что-то переворачивалось. Губы, ещё хранящие следы недавней лихорадки, были бледными, но живыми. И в этой улыбке не было ни тени сомнения, только твёрдая, выстраданная решимость.       «Я вернулся. Я здесь. И теперь — до конца».       Вокруг закипела жизнь. Польнарефф что-то кричал Игги, Джозеф хлопал Нориаки по плечу, Абдул отвечал — коротко, сдержанно, но с той теплотой, которую не скрыть за вежливостью. Все говорили, смеялись, перебивали друг друга, показывали свежие шрамы и обсуждали последние схватки. Только один человек молчал.       Джотаро стоял в стороне, опершись спиной о стену, и смотрел. Просто смотрел, как Нориаки принимает объятия товарищей, как отвечает на вопросы, как поправляет очки, когда те сползают на переносицу. Руки глубоко в карманах. Челюсть сжата так, что скулы заострились.       — Как ты? — голос Нориаки прозвучал неожиданно близко.       Джотаро поднял взгляд. Тот стоял напротив, и между ними будто бы никого не было, хотя вокруг кипела жизнь.       — Нормально, — ответ прозвучал тяжело, как камень, брошенный в воду.       — Можем поговорить? Если ты не против.       — Нет, не против. Что ты хоте...       — Отойдём на минутку? — Нориаки говорил тихо, но в этой тишине было больше силы, чем в любом крике. — Этот разговор не для чужих глаз и ушей.       Джотаро моргнул. Секунду в его голове боролись «нельзя» и «нужно», но тело уже согласно кивнуло.       Нориаки извинился перед остальными — коротко, вежливо, не вызывая вопросов, — и направился в сторону двух старых зданий, между которыми зиял тёмный, узкий проём. На ходу обернулся. Взгляд сквозь очки сказал больше любых слов: «Иди за мной».       Они зашли глубже, чем можно было ожидать. Туда, где кончался свет фонарей и начиналась густая, липкая темнота. Два здания стояли друг напротив друга, оставляя между собой не больше двух метров. Стены, покрытые слоями старой краски, нависали с обеих сторон, создавая ощущение каменного мешка.       Джотаро остановился, оперся плечом о шершавую стену. Нориаки встал напротив, тоже прислонившись спиной к холодному кирпичу.       Два метра разделяли их.       Духота накрыла тяжёлым одеялом. Где-то далеко слышались голоса, но здесь, в этом каменном коридоре, время будто остановилось. Воздух стоял неподвижно, густой и горячий, как перед грозой.       Нориаки молчал.       Джотаро молчал.       Только взгляд — поверх тёмных стёкол очков, прямо в сиреневые глаза, которые Нориаки наконец позволил себе открыть. Изумрудные встретились с лиловыми, и в этой встрече не было ни слова, ни звука — только ток, от которого, казалось, сам воздух вокруг них начал плавиться.       Ожидание стало физическим. Его можно было резать ножом, им можно было дышать, оно заполнило лёгкие вместо кислорода.       А потом Нориаки шагнул.       Один шаг — и два метра исчезли. Второго шага не понадобилось. Его пальцы — холодные, чуть дрожащие — вцепились в чёрный воротник гакурана. Рванули на себя с силой, которой никто не ожидал от человека, только что выбравшегося из больничной палаты.       Джотаро ударился спиной о стену, но не почувствовал боли. Потому что в следующую секунду Нориаки сдёрнул очки — небрежно, бросив их куда-то в сторону, — и Джотаро увидел его глаза. Без защиты. Без стёкол. Без ничего.       В них не было вопросов.       Только жадный, голодный, выстраданный свет, который Нориаки нёс в себе все эти часы разлуки. Часы, которые для него растянулись в вечность.       — Дурак, — выдохнул Нориаки почти беззвучно, и в этом слове поместилось всё: и обида, и нежность, и бесконечное «я знал, что ты придёшь».       Он притянул Джотаро к себе — и поцеловал.       Это не было нежным касанием. Это было возвращением домой после долгой дороги. Это было обещанием, скреплённым не словами, а единственным возможным способом — губами, дыханием, стуком двух сердец, которые бились теперь в одном ритме.       Джотаро не сразу понял, что отвечает. Что его руки, которые он так старательно держал в карманах, сами вырвались на свободу и вцепились в ткань гакурана Нориаки, притягивая ещё ближе, словно боясь, что тот растворится, исчезнет, окажется миражом. Пальцы дрожали — крупно, неконтролируемо.       «Живой. Тёплый. Здесь».       Мысль билась где-то на периферии, заглушаемая гулом в ушах и бешеным стуком собственного сердца.       Нориаки оторвался первым — не потому, что хотел, а потому что воздух закончился. Уперся лбом в лоб Джотаро, тяжело дыша, и в этой близости было что-то почти невыносимо интимное. Тёмные очки валялись где-то под ногами, и сиреневые глаза смотрели в изумрудные в упор, без защиты, без стёкол, без привычной маски спокойствия.       — Ты пришёл, — выдохнул Нориаки. Голос сел, сорвался на хрип. — В эту ночь. Ты пришёл.       Джотаро дёрнулся, словно хотел отстраниться, но Нориаки держал крепко — пальцы всё ещё впивались в чёрную ткань на его груди.       — Я… — Джотаро сглотнул. Слова застревали в горле, царапались, не хотели выходить. — Ты не должен был этого видеть.       — Но я увидел.       — Ты должен был спать.       — А ты не должен был приходить.       Тишина. Здесь, между двумя стенами, воздух дрожал от напряжения.       — Почему ты сбежал? — Джотаро спросил это тихо, но в голосе звенела сталь, за которой прятался страх. — Я просил тебя остаться. Я…       Он выдохнул — резко, сдавленно. Попытался отвернуться, но куда там — стена за спиной, а спереди Нориаки, который не отпускал.       — Ты идиот, — сказал Джотаро глухо. — Там было безопасно. Там ты был в безопасности. А здесь… здесь ты можешь умереть в любой момент. И я не смогу…       Он осёкся. Не договорил.       Нориаки смотрел на него. Ждал.       — Не сможешь что?       Джотаро молчал так долго, что Нориаки уже решил — не ответит. Закроется, как всегда. Спрячется за своей ледяной стеной и сделает вид, что ничего не было.       Но Джотаро вдруг поднял руку — медленно, будто через силу — и коснулся его щеки. Пальцы дрожали. Провёл по скуле, по свежему шраму, остановился на подбородке.       — Я не смогу снова прийти в больницу, — сказал он тихо. Голос сел до хриплого шёпота. — Не смогу снова сидеть у кровати и смотреть, как ты спишь, и думать, что это, может быть, в последний раз. Я не смогу… потерять тебя. Снова.       Нориаки прикрыл глаза. На секунду — только на секунду — позволил себе просто чувствовать. Тепло чужой ладони на своей щеке. Дрожь, которая передавалась от пальцев Джотаро прямо в кровь.       — А я не смогу сидеть в больнице и ждать, — ответил он, открывая глаза. — Зная, что ты там, в бою, а я здесь, в безопасности, и ничего не могу сделать, если что-то пойдёт не так. Ты просишь меня остаться в стороне? — Нориаки покачал головой. — Не проси. Потому что я не смогу.       Джотаро смотрел на него. Долго. Тяжело. В изумрудных глазах металась буря — злость, страх, отчаяние, и поверх всего этого — что-то тёплое, живое, что он так старательно прятал.       — Ты мог умереть по дороге, — выдавил он.       — Но не умер.       — Мог умереть в бою.       — Могу. — Нориаки кивнул. Спокойно. Слишком спокойно. — Как и ты. Как и все мы. Но разница в том, что, если я умру здесь, рядом с тобой, — это будет моим выбором. А если я умру в больнице, от тоски и бессилия, пока ты сражаешься там — это будет твоим выбором. И я не хочу, чтобы ты жил с этим.       Джотаро дёрнулся, словно от пощёчины.       — Ты не имеешь права…       — Имею. — Нориаки перехватил его руку, прижимая ладонь к своей щеке сильнее. — Я не буду прятаться, пока ты рискуешь жизнью, хочешь ты этого или нет.       Тишина упала тяжёлым грузом.       Джотаро смотрел на него так, будто видел впервые. На этого человека с бледным лицом и свежими шрамами, на эти сиреневые глаза, в которых не было ни капли сомнения. Только свет. Тот самый свет, который Нориаки нёс в себе все эти дни.       — Я… — Джотаро сглотнул. В горле стоял ком. — Я не знаю, как это делать. Я не знаю, как… быть таким.       — Я тоже не знаю. — Нориаки улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Джотаро внутри всё переворачивалось. — Но мы и не обязаны знать. Просто будь здесь. Со мной. Остальное приложится.       Он потянулся и поцеловал его снова — коротко, легко, почти невесомо.       — А теперь пойдём, — сказал Нориаки, отпуская воротник и делая шаг назад. Взял с земли очки, надел их, пряча уставшие глаза. — А то Польнарефф, наверное, уже обыскался. И Игги там… не знаю, может, без нас сдохнет от его заботы.       Джотаро моргнул. Секунду смотрел на него, словно не веря, что разговор окончен, что его не добивали вопросами, не требовали ответов. Просто приняли.       Таким, какой есть.       Он медленно отлепился от стены. Поправил фуражку, которая чудом держалась на голове после всего. Кивнул — коротко, по-своему.       — Пошли.       Они вышли из переулка в залитый бордовым цветом закат. Впереди ждали друзья, битва и, возможно, смерть. Но сейчас, под прохладными порывами ветра, между ними больше не было двух метров.       Только один шаг.

***

Прошёл день.

      Оглушающий гул проносился по улицам города. Разрывающие и режущие слух крики не заканчивались долгое время. Это не был плач или рыдание — это были страх и скорбь. Отрицание и гнев.       Джотаро стоял посреди дороги. Не кричал. Не двигался. Губы плотно сжались, челюсть застыла так, что на скулах вздулись желваки. Он смотрел вверх — на то, что осталось от Нориаки, на его размытую неподвижную фигуру, на воду, перемешанную с кровью, которая растекалась по крыше неизвестного здания. В ушах звенело. Кто-то бежал мимо, кто-то кричал, но звуки доносились будто сквозь толщу воды — глухо, растянуто, нереально.       Руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, прорывая кожу. Тёплая, липкая влага собралась между пальцев, но он не разжал их. На языке появился привкус железа — он прокусил губу, не заметив, не почувствовав боли, потому что внутри была только одна, главная боль, затмевающая всё остальное. Слёзы не текли — они застыли где-то в горле, не давая дышать, не выпуская наружу ни звука.       Он не двинулся с места. Не сделал ни шага. Потому что если он сейчас подойдёт — если увидит вблизи бледное, безжизненное лицо, закрытые глаза, кровь, которая всё течёт и течёт из-под тела — тогда придётся признать. А признавать он не собирался. Смерть.

***

Прошло еще несколько часов.

Все кончено.

      Дио уничтожен. Абдул и Игги погибли. И к сожалению, сомнений в этом не было. Джозеф ранен — его агония лишь вопрос времени. Остался один Джотаро. Польнарефф же пока не показывался, но он цеплялся за призрачную надежду, что тот жив. Прибыли машины скорой помощи.       А в ушах — гул. Не хаос битвы, не крики умирающих, а тягучая, липкая тишина, превращающаяся в больной, пульсирующий шум. Пустота и гниющая чернота в сознании. Мозг отключился, спасаясь от ужаса. Он сидел на холодном, впитавшем его кровь асфальте и смотрел в никуда, пока вокруг метались тени.       Вдали — всхлипы и лязг носилок. Кто-то тряс его за плечо, кричал в лицо. Какой-то санитар схватил его за руку, но, встретив пустые глаза, побежал дальше. Никакого покоя. Все требовали ответа, предлагали помощь, но ему было все равно. Его пытались вытащить из оцепенения, но лишь когда сквозь гул прорвалось имя «Нориаки», его пронзило ледяным осознанием.       Вокруг метались медсестры с дрожащими руками, собирающиеся зашивать раны, которые не заживут. Он поднялся, шатаясь, и сделал два тяжелых шага. Груз усталости и потери прижал его к земле. Джотаро тянуло вниз, в черную бездну, но он брел, спотыкаясь. Дошел до машины, заглянул внутрь — и мир рухнул окончательно. Две койки. На одной — совершенно не похожий на себя Джозеф с закатившимися глазами. На другой — Нориаки, мокрый, с неприкрытой дырой в груди. Два самых близких человека.       Сердце остановилось. Воздух застыл в легких. Перед глазами поплыл багровый туман, виски сдавило обручем агонии. Внутри все сжалось в тугой ком, Джотаро выгнуло от подступившей тошноты. Слезы хлынули сами — соленые, горячие, беспомощные. И он даже не пытался их сдержать.

***

      Джозефа смогли вернуть к жизни. Он жив, к огромному счастью. Но с Нориаки такой трюк провернуть не вышло…       Лицо побелело, глаза потускнели и из нежно-фиалковых глаз осталась лишь серая масса. На щеке — засохшая дорожка крови, будто кто-то провел пальцем. Вся одежда пропиталась липким, холодным месивом. Из сквозной раны в животе все еще сочилось — тонко, навязчиво, словно время текло не в секундах, а в этих каплях.       — Черт… — выдохнул Джозеф, прижимая ладонь ко рту. Каждое слово давалось ему с хрипом. — Джотаро… ты как? Сам цел?       — Он мертв? — голос Куджо звучал ровно, но в этой ровности было что-то страшное. — Почему он? Чем он заслужил умирать здесь?       — Никто не заслужил. Мне жаль.       — Сделайте что-нибудь. — Джотаро не повысил тон. Он просто отрезал каждое слово, как ножом. — Он не должен был умирать. Должны же быть еще способы, кроме крови Дио.       Он шагнул к Джозефу и сжал его плечи. Старик еле заметно поморщился от боли.       — Джотаро… — начал было он, но парень перебил, впервые позволив голосу дрогнуть:       — Умоляю. Верните его. Слышите? Верните!       Джозеф посмотрел на него долгим, усталым взглядом. Потом перевел взгляд на врачей, которые стояли в стороне, опустив руки.       — Ладно, — сказал он глухо. — Сделайте… что-нибудь.       Врачи неловко переглянулись. Один из них — тот, что помоложе — открыл было рот, но старший покачал головой: не сейчас. Не здесь. Они молча скользнули внутрь машины.       Джотаро стоял вплотную к только что захлопнувшимся дверям. Джозеф отвернулся от него, пряча лицо в тени.       Снаружи осталась только тишина. И больше — ничего.

***

      Появился Жан-Пьер. Раненый, хромающий, но живой — назло всему.       — Джотаро. — Голос сорванный, хриплый. — Где Нориаки? Что с ним?       — Там. — Джозеф кивнул на машину. — Врачи… пытаются.       — Пытаются? — Польнарефф перевел взгляд на закрытую дверь. — Он… Нет. Нет, не говори мне. Джотаро, скажи, что это шутка.       Куджо молчал. Смотрел в асфальт, в трещину, где застыла темная лужа крови. Смелости поднять глаза не было. Да и сказать правду — тоже.       Польнарефф схватил его за отвороты гакурана, рванул на себя. Глаза красные, мокрые, в них плескалась ярость, за которой прятался страх.       — Это ты виноват! — зашипел он, не сдерживая слез. — Ты! Он ради тебя в пекло лез, а ты его прикрыть не смог! Он верил в тебя, Джотаро! А теперь его нет!       — Я знаю, — тихо сказал Джотаро. И это было страшнее любых оправданий.       — Мистер Джостар! — дверь машины распахнулась. — Скорее, вы нужны!       Джозеф, тяжело опираясь на руку санитара, скрылся внутри. Дверь захлопнулась.       Польнарефф случайно заглянул внутрь через щель. И замер. А потом закричал — глухо, надрывно, по-звериному:       — Где часть его туловища?! Где? Что вы с ним сделали?! Объясните мне, чёрт возьми!       — Чем я могу помочь? — Джотаро шагнул к двери, но Джозеф, встретив его взгляд, лишь покачал головой и опустил шторку.       Ничего не ответил. Потому что отвечать было нечего.       Они остались снаружи. Польнарефф пытался дышать, но воздух резал горло. Ярость схлынула так же внезапно, как и нахлынула, оставив после себя пустоту. Он сел прямо на холодный асфальт, обхватил голову руками. Плечи вздрагивали. Джотаро стоял рядом, вросший в землю, не отрывая взгляда от машины. Надежда — глупая, бесполезная — еще теплилась где-то в груди.       — Скорее! В больницу! — медсестра распахнула дверь другой машины. — Садитесь оба, времени нет!       Они сели молча.       Всю дорогу в салоне висело напряжение — густое, как кровь на бинтах. Джотаро смотрел в окно, но ничего не видел. Глаза щипало, горло сжимал ком. Во рту — привкус ржавчины и пыли. Хотелось закурить. Хотелось провалиться сквозь землю. Он не чувствовал ничего, кроме вязкого, липкого чувства вины, которое въедалось под кожу.       Польнарефф смотрел на него. Долго. Выжидающе.       — Ну, — начал он тихо, почти спокойно. — Каково это? Потерять того, кто был рядом?       Молчание.       — Я не отстану, понимаешь? — Голос Польнареффа дрогнул. — Ты думаешь, ты один страдаешь? Абдул… он оттолкнул меня. Прикрыл своим телом. От него остались только руки, я даже взглянуть на него не успел, не смог увидеть его лицо. А Игги? Пёс, который был лучше нас всех, разорван на куски, но приполз, чтобы спасти меня. Ты понимаешь? Он отдал все свои силы, чтобы защитить меня.       Он замолчал на секунду. Сглотнул.       — Я теперь никогда не найду покоя. Ни ночью. Ни в толпе. Ни в тишине. Их лица у меня перед глазами. Навсегда. И вот теперь — Нориаки. Он был нам другом. Мне. Тебе. Всем нам. И что осталось?       Польнарефф отвернулся к окну. Его голос стал совсем чужим — пустым.       — Ты хоть плакать умеешь, Джотаро? Или внутри у тебя уже ничего не осталось?       — Я умею, — сказал Джотаро. Голос был сухим, как старая кость. — Но это не поможет.       — Поможет? — Польнарефф горько усмехнулся, не оборачиваясь. — Конечно, не поможет. Ничто не поможет.       — Ты хочешь, чтобы я извинился? — резко спросил Джотаро.       Польнарефф резко повернулся к нему. Лицо мокрое, красное, но глаза уже не злые — пустые. Джотаро медленно поднял голову. Встретил его взгляд. В темных глазах Куджо не было ни слез, ни ярости. Только усталость — такая глубокая, что, казалось, он вот-вот рухнет замертво.       — Не могу, — сказал он. — Я не знаю. Я ничего не знаю. Я просто… не успел. Опять.       — Опять… — эхом отозвался Польнарефф. Он откинулся на сиденье, уставившись в потолок машины.       — Может, это проклятие. Может, я приношу смерть всем, кто ко мне приближается. Шерри. Абдул. Игги. Теперь Какёин. Ты следующий, Джотаро? Или мистер Джостар?       — Не говори так, — тихо бросил Джотаро. — Никто не умрет больше. Я не позволю.       — Ты не позволишь? — Польнарефф выдавил короткий, жуткий смешок. — А кому ты это говоришь? Богам? Смерти? Себе? Ты не бог, Джотаро. Ты просто парень, который умеет бить сильно. Но смерть не отбить от себя кулаком. Ты это уже понял. Наверное.       Джотаро сжал кулаки. Ногти впились в ладони до боли. Он хотел что-то сказать — резкое, злое, чтобы заткнуть этот голос, чтобы вернуть всё обратно. Но не мог. Потому что Польнарефф был прав.       — Я не справлюсь, — вдруг тихо сказал француз, и его голос сломался. — Если он умрет… если я увижу еще одного друга в гробу… я не знаю, что сделаю. Может, пойду ко дну. Хоть там найду покой.       — Не смей, — жестко оборвал его Джотаро. Впервые за весь разговор в его голосе появилась сталь. — Ты не уйдешь. Никто не уйдет. Мы доживем до завтра. И послезавтра. И будем ненавидеть себя за то, что остались. Но мы останемся. Ты понял?       Польнарефф посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.       — Ты чудовище, Джотаро, — сказал он без злобы. — Ты даже горе превращаешь в приказ.       — Кто-то должен, — ответил Куджо и отвернулся к окну.       За стеклом мелькали тусклые фонари. Город жил своей жизнью, не зная и не желая знать, сколько мертвых осталось лежать на его улицах. Польнарефф закрыл глаза. Не для того, чтобы уснуть. Чтобы не видеть лица тех, кто уже не проснется.       А впереди была больница. И неизвестность. И, возможно, еще одна смерть, которая переломит их окончательно.       

***

      — Ну как он, мистер Джостар? — голос Польнареффа прозвучал глухо, словно из-под воды. Он резко повернулся, и пристально посмотрел на него, ожидая ответа.       Джозеф вышел из палаты, тихо притворив за собой дверь. Он выглядел так, словно постарел на десять лет за одну ночь. Лицо серое, морщины прорезались глубже, плечи опущены. Он оперся о стену, переводя дыхание, прежде чем заговорить.       — К счастью, он жив. Сердцебиение и дыхание есть. Но… — он замолчал, подбирая слова, словно каждое из них могло стать приговором. — Мы должны перевезти его в другую страну. Здесь ему больше ничем не помогут. Если останется… погибнет в любой момент.       В словах Джозефа не было той уверенности, с которой он обычно говорил. Они звучали как факт, как то, что он сам пытался принять, но никак не мог.       В Джотаро вселилась надежда. Она пришла неожиданно — резкая, почти болезненная, как удар током. Неужели есть шанс? Сердце, которое казалось остановившимся несколько часов назад, снова забилось, отдаваясь глухим стуком в висках. Он выпрямился, впервые за долгое время оторвавшись от стены.       — Но как мы можем быть уверены, что при транспортировке ему не станет хуже? — голос Польнареффа дрогнул, но он взял себя в руки. — Можем ли мы обеспечить ему лечение здесь? Привезти нужные препараты, обеспечение, приборы?       Джозеф покачал головой, и этот жест был тяжелым, как взмах крыла подбитой птицы.       — К сожалению, нельзя. Тут низкий уровень медицины. То, что нужно Нориаки… здесь нет ни оборудования, ни специалистов. Нужно ехать в Европу. — Он поднял глаза, стараясь смотреть твердо. — О его здоровье будут заботиться люди из фонда. Нам не о чем беспокоиться.       Но поводов для беспокойств было предостаточно. Состояние Нориаки стало в сто раз хуже, чем было. Врачи выходили из палаты с такими лицами, словно видели что-то, что не даст им спать до конца жизни. К нему никого не впускали. "Состояние безутешное", — сказала медсестра, и это слово прозвучало как приговор. "Безутешное". Не "стабильное тяжелое", не "критическое". "Безутешное". Словно речь шла не о теле, а о чем-то, что уже невозможно вернуть.       Но Джотаро знал — все образумится. Должно образоваться. Он не мог позволить себе думать иначе. В любой момент Нориаки мог умереть, и то, как он выжил после того удара, было чудом, не поддающимся объяснению. Жизненно важные органы были повреждены. Кровь не останавливалась часами. И никто — никто — не мог сказать, что именно удерживало его на этой грани. Может быть, проклятие. Может быть, наоборот — благословение. А может быть, просто тупая, бессмысленная жестокость судьбы, которая не даёт человеку уйти легко.       — Его нужно увезти отсюда, — сказал Джозеф, и в его голосе послышалась сталь. — В любом случае. Мы не можем быть уверены, закончилась наша история или нет. Нужно соглашаться на перевозку.       — А как же мы? — спросил Джотаро, и его голос прозвучал ровно, но в этой ровности таилось напряжение. — Поедем с ним или оставим его одного?       Джозеф посмотрел на внука долгим, тяжелым взглядом. Он видел этот взгляд раньше — в зеркале, много лет назад, когда битвы отняли у него близкого человека. Взгляд человека, который уже похоронил надежду, но продолжает дышать по привычке.       — Мне кажется, ты должен поехать с ним. Один. — Джозеф говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Мы с Польнареффом разъедемся по домам. А ты будешь в Германии, в Берлине. Я договорюсь с людьми из фонда, они поселят тебя в отеле поближе к больнице. Если ты, конечно, этого хочешь.       Джотаро кивнул. Один короткий, скупой кивок. Хоть он и сомневался — внутри все сжималось от мысли, что он останется один в чужой стране, в городе, где не знает никого, кроме врачей и медсестер, — но попробовать стоило. А что еще ему оставалось? Вернуться в Японию? Сидеть и ждать звонка? Нет. Лучше быть там. Даже если придется смотреть, как Нориаки угасает день за днем. Даже если придется держать его руку, когда та станет холодной.       — Тогда завтра утром, — сказал Джозеф, проводя рукой по лицу. Движение было усталым, почти механическим. — Скажем, чтобы быстрее отвезли вас. Насчет денег и помощи не волнуйся, я всё организую. Нужно срочно подготовить документы, и…       — А что, если он умрет? — голос Джотаро прозвучал глухо, почти безжизненно. Он не смотрел на деда. Он смотрел на закрытую дверь палаты, за которой уже решалась чья-то судьба. — Что мне тогда делать?       Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как свинцовая плита.       Джозеф волнительно, на последних нервах посмотрел на Джотаро. Он действительно не знал, что делать тогда. Найти его родителей, сказать, что их сын погиб? Но как сказать такое? Какими словами? Или устроить всё самим — похороны, прощание, все эти ритуалы, которые ничего не возвращают, но почему-то считаются необходимыми? Он понятия не имел, как поступать в таком раскладе дел. Он вообще не знал, как поступать сейчас, когда всё, что он строил, что защищал, рассыпалось в прах за одну ночь.       — Всё будет нормально, слышишь? — Джозеф шагнул вперед, положил руку на плечо внука. Рука дрожала, и он не мог это контролировать. — Он не умрет. Ты ему не дашь просто так сдаться. В Германии его по кусочкам соберут, но к жизни вернут. Пусть даже и не сразу. Он выживет. — Он сжал плечо, пытаясь передать ту уверенность, которой сам не чувствовал. — Давай поедем в отель. Ты приведешь себя в порядок, и там мы всё обсудим.       — Я останусь здесь, — ответил Джотаро, и в его голосе не было места для спора. — Мы не должны его бросать.       — Ты давно не спал, — голос Джозефа стал тише, почти умоляющим. — Тебе нужно отоспаться, а в больнице этого не получится. Сейчас мы подпишем согласие на перевозку и уедем. А рано утром вернемся, обсудим всё с Жан-Пьером.       — Я не брошу его здесь одного! — слова вырвались резче, чем Джотаро хотел. В них прорвалось то, что он пытался сдерживать весь день — отчаяние, страх, чувство вины, которое въелось под кожу и не отпускало.       В коридоре повисла тишина. Польнарефф подошел к ним ближе. Его лицо было бледным, как мел, и впервые за несколько часов в глазах появилось что-то, кроме пустоты.       — Он прав, — тихо сказал Польнарефф. Голос его был хриплым, сорванным — то ли от криков, то ли от того, что он давно не пил воды. — В одном. Нам нужно уехать отсюда. Хотя бы на несколько часов.       — Ты тоже так считаешь? — спросил Джотаро, и в его голосе прозвучало что-то похожее на разочарование.       — Я считаю, — медленно ответил Польнарефф, — что, если я останусь здесь еще на минуту в этой тишине, я начну слышать их голоса. Абдула. Игги. Они… — он замолчал, сглотнул. — Я не могу здесь больше находиться. Но я не говорю, что мы бросаем Нориаки. Мы обязательно вернемся. На рассвете. А сейчас… нам нужно сделать кое-что еще.       Джозеф посмотрел на них обоих. На Джотаро — с горящими глазами, готового стоять здесь хоть до конца своих дней. На Польнареффа — сломленного, но все еще цепляющегося за что-то, что он называл честью. И он понял: спорить бесполезно.       — Джотаро, — начал он тихо, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя нервы были натянуты до предела. — Я понимаю. Я все понимаю. Но ты посмотри на себя. Ты сам-то в каком состоянии?       — Я в порядке, — отрезал Куджо, даже не повернув головы.       — В порядке? — Джозеф усмехнулся — горько, безрадостно. — У тебя одежда вся в крови, на лице кровь, так эта кровь ещё и с руки капает, ты хромаешь, чёрт возьми! Ты не спал, не ел, и, судя по тому, как ты держишься за ребра, у тебя как минимум пара трещин.       — Я сказал — я в порядке.       — А я говорю — покажись врачам. — В голосе Джозефа прорезались стальные нотки. — Пусть тебя осмотрят. Перевяжут. Может быть, у тебя есть что-то серьезнее трещин. Ты нужен Какёину живым, слышишь? А не на грани обморока.       — Не нужно, — отрезал Джотаро. — Я не ребенок. Мои раны заживут сами.       — Сами? — Джозеф повысил голос, но тут же осекся, оглянувшись на медсестру, прошедшую мимо с озабоченным лицом. Снова заговорил тише, но жестче: — Ты не железный, Джотаро. Никто из нас не железный. Я уже похоронил двух друзей сегодня, если ты забыл. Абдула. Игги. И вот теперь Нориаки на грани. Ты хочешь, чтобы я еще и за тебя переживал? Чтобы я смотрел, как ты падаешь в обморок от потери крови?       — Я не упаду.       — Упрямый, как осел, — прошептал Джозеф, потирая переносицу. — Весь в меня. Или в свою мать. Не важно. — Он вздохнул, чувствуя, как силы покидают его. — Ладно. Делай как знаешь. Но если увижу, что ты шатаешься — силком уложу на носилки. Понял?       Джотаро промолчал. Это было лучшее, на что Джозеф мог рассчитывать.       Польнарефф стоял рядом с ними. Его лицо было бледным, глаза смотрели в одну точку где-то за окном, в черную бездну ночи. На его одежде все еще виднелись темные пятна — чья-то кровь, уже успевшая засохнуть и потрескаться. Он, сжав кулаки так сильно, что костяшки побелели, пытался не встревать разговор, но не выдержал:       — Тело Дио, — тихо сказал он. — Его нужно уничтожить. Полностью. Чтобы он больше никогда нас не побеспокоил.       Джотаро медленно повернул голову к нему. На его лице не появилось ни единой эмоции, но в глазах появилось что-то холодное, темное.       — Где он?       — Во дворе, в машине, — ответил Джозеф. — Накрыт брезентом. Ждет утра. Люди из фонда за ним наблюдают.       — Тогда нужно идти, — коротко бросил Польнарефф и сделал шаг вперед. — Нужно закончить дело до конца. А после вернемся.       — Сначала подпишем документы, — остановил его Джозеф. — На перевозку Нориаки. Я договорюсь. Врач сейчас выйдет, и мы все оформим. А потом… потом покончим с этим.       Они подождали еще несколько минут в гнетущей тишине, нарушаемой лишь приглушенными голосами из-за двери палаты и редкими шагами медсестер. Наконец, из операционной вышел усталый врач в запачканном халате. Он коротко кивнул Джозефу, и они отошли к стойке регистратуры, чтобы оформить бумаги. Джотаро и Польнарефф остались стоять в коридоре, не глядя друг на друга.       Когда все было подписано, они молча вышли из больницы. Ночной воздух ударил в лицо холодом и сыростью. Где-то вдалеке лаяла собака. Небо было черным, без единой звезды, словно сама природа решила отвернуться от этого места.       Возле входа стояли две машины скорой помощи — та, в которой привезли Нориаки, и та, в которой находилось тело Дио. Водители курили в стороне, негромко переговариваясь. Увидев вышедших, они потушили сигареты и отошли подальше, словно чувствуя, что этим троим нужно побыть одним.       Джозеф с тяжестью залез в машину. Движения давались ему с трудом — старые раны, новые травмы, усталость. Он достал платок и вытер лицо, оставляя на белой ткани розоватые разводы.       — Садитесь, — сказал он глухо. — Времени до рассвета осталось немного.       Джотаро сел напротив, вытянув ноги. Он не прислонялся спиной, держался прямо, но в каждой линии его тела читалось напряжение, готовое вот-вот лопнуть. Польнарефф опустился на корточки, оставаясь на улице и обхватив голову руками.       Так они сидели около часа. Машина скорой стала их временным убежищем — холодным, пропахшим кровью и лекарствами, но дающим хотя бы иллюзию укрытия от всего, что произошло.       Джозеф смотрел на горизонт, где чернота неба начинала медленно, неохотно сереть. Первые признаки рассвета были едва заметны — легко посветлело на востоке, словно кто-то размыл акварель.       — Скоро, — сказал он тихо.       Польнарефф поднял голову. Глаза его были красными, опухшими, но сухими.       — Я хочу, чтобы от него ничего не осталось, — произнес он с тихой, ледяной ненавистью. — Ни праха. Ни воспоминаний. Ничего.       — Так и будет, — ответил Джозеф.       Они поднялись одновременно, словно по команде. Джотаро встал последним, на секунду задержавшись и бросив взгляд на больничные окна. Где-то там, за белыми стенами, в окружении капельниц и аппаратов, Нориаки боролся за жизнь. Один.       — Едем, — сказал он, и в его голосе не было сомнений.

***

      Когда они подошли к брезенту, воздух вокруг оказался тяжелым, спертым. Даже мертвый, Дио, казалось, продолжал давить на пространство вокруг себя. Джозеф замер на секунду, потом резким движением сорвал чёрный материал.       Тело вампира лежало неподвижно. Оно больше не было угрозой — только напоминанием. Но даже сейчас в нем читалось что-то хищное, неправильное.       Солнце взошло и тело вампира взорвалось облаком пепла, разлетевшегося в серых хлопьях по холодному утреннему воздуху. Ветер подхватил пепел и понес его прочь, растворяя в светлеющем небе. Несколько секунд — и от того, что когда-то называлось Дио Брандо, не осталось ничего.       — Конец, — сказал мистер Джостар. Голос его дрогнул, но он взял себя в руки. — Тот, кто не давал покоя нескольким поколениям нашей семьи — наконец мёртв.       Польнарефф смотрел на пустое место, где только что лежало тело. Его губы шевелились, но слов не было слышно. Возможно, он молился. Возможно, просто прощался с теми, кого он потерял.       Джотаро не отвернулся. Он смотрел на пепел, уносимый ветром. А в мыслях он всё еще находился в больнице, в которой остался Нориаки. Единственный, кто сейчас нуждался в нем.       — Пора возвращаться.       И они пошли обратно — трое выживших, трое, которым предстояло жить дальше с грузом потерь и воспоминаний. А за их спинами разгорался рассвет — холодный, багровый, похожий на свежую рану.