Глава 12. Pale Shelter.
2 марта 2023 г., 20:54
28 января. 1989 год.
Очередное утро началось с осмотра, закончилось завтраком. День начался со звонка родных, завершился библиотекой. Вечером снова осмотр, ужин и сон. Джотаро сказали не приходить к Нориаки. Он ждал этого больше недели, но внезапно к нему явился врач с условием, что сегодня он посетить своего друга не сможет. Поначалу Куджо посчитал нужным послушаться, однако доктор пришёл с тем же намерением и на следующий день…***
29 января. 1989 год.
– Почему я не могу к нему приходить? Операции закончились, и, как обещалось, я должен его навещать. – Джотаро говорил возмущённо и грозно. Его явно это не устраивало, и его возгласы слышали все, кто находился на этаже. – Понимаю, вам хочется его поддержать, но пока нельзя. После вашего последнего визита его врач решила, что встречи нужно отложить. – мужчина попытался объяснить ситуацию как можно мягче. – А что произошло после моего визита? – агрессивно спросил Джотаро. – А… – доктор замешкался. – Ему стало плохо. – было видно: он явно что-то недоговаривал. Это раздражало. – Плохо? Но всё ведь было нормально! – До того, как вы пришли. После – его давление поднялось, пульс ускорился, и его начало лихорадить. Его врач побоялась повторять ваши встречи. – он ответил виновато, почти безысходно. – Поймите, мы все считали, что случится что-то худшее, но, к счастью, обошлось. Мы вкололи ему успокоительное и обезболивающее чуть больше обычного, и он пришёл в норму. «Ему было плохо после моего ухода? Значит… это я виноват? Или причина в другом? Представить не могу, через что он прошёл. И что он чувствовал, когда я пришёл? Он вообще почувствовал моё присутствие? А что насчёт препаратов? Чем его напичкали? Сколько он будет от них отходить?» – И что теперь? – спросил он, с трудом скрывая дрожь в голосе. Внутри разрастался холодный ком: «А если меня к нему вообще больше не пустят? Вдруг Нориаки не очнётся? Или очнётся – но не захочет меня видеть?» – Теперь мы, наверное, подождём, когда он придёт в сознание. Более-менее начнёт понимать, что с ним произошло, и адекватно к этому относиться. Важно, чтобы у него не случилось панической атаки. Он может запаниковать в таком случае? Каким у него был характер до травмы? – Он весьма спокоен, но… Вам не кажется, что он будет слишком измотан для паники? Пожалуйста, позвольте мне быть с ним. Может, в моём присутствии ему будет легче и спокойнее? – Скорее вам будет легче и спокойнее. – в палату вошла главврач Какёина. – Извините, не могли бы вы оставить нас? – обратилась она к врачу Джотаро. Тот без вопросов поспешил удалиться. Джотаро напрягся. Женщина смотрела на него не злобно, но очень внимательно – так смотрят на опасность, которая ещё никого не убила, но, когда начнёт – неизвестно. – Кто вы для Нориаки? Мне сказали – вы друзья, но после увиденного я в этом не уверена. – Мне казалось, что вы всё поймёте. Видимо, я ошибся. – Не бойтесь, кроме меня о том инциденте никто не знает. Да и я не распространяю личную информацию своих пациентов. – Тогда к чему такое пренебрежение? – он встал напротив неё. В её глазах не было презрения – только холодная, выверенная осторожность врача, который видит риск там, где другие видят чувства. – Как вы слышали, Нориаки после вашего визита стало дурно. Мы боялись, что вся работа, сделанная нами, станет напрасной. Но нет. Препараты подействовали, и они ввели его в спокойное состояние. Сейчас любое неверное действие на его тело или психику может повлечь негативное воздействие. Плачевных последствий не избежать ни вам, ни нам. – Так вы пришли сюда не из-за морально-жизненных соображений? Не чтобы меня упрекать за сделанное? – Я просто знаю, что вам такой разговор будет не по душе. Поэтому сказала самое основное сразу – опустим то, что произошло. – Хотите закрыть глаза на это? – А вы хотите поговорить об этом? – она не усмехнулась, не осудила. Только устало вздохнула. – Послушайте. Я не осуждаю вас. Совсем. Я видела многое. И то, что между вами происходит… с человеческой точки зрения в этом нет ничего плохого. – Её голос чуть потеплел, но тут же снова стал жёстким. – Но как врач я обязана вам сказать: держитесь от него подальше. Пока. Потому что, если он сорвётся снова – я, возможно, не смогу его вернуть. А я не покладая рук боролась за его жизнь. Я не имею права её терять из-за того, что кому-то захотелось сидеть рядом. Джотаро почувствовал, как пол уходит из-под ног. «Держаться подальше. Значит – опять одному. Без него.» – Я хочу доказать вам, что мои посещения не повредят Нориаки. Я просто буду сидеть рядом и наблюдать за его состоянием. – Вам к нему запрещено прикасаться. Пока он хотя бы наполовину не вернётся в привычное состояние, его нельзя беспокоить. Я, как врач, могу это делать. Вы, как его друг, – нет. Нам неизвестно, как могут повлиять ваши действия. – Я не буду с ним контактировать. Повторюсь: я буду сидеть рядом, разговаривать или читать ему, постараюсь оказать поддержку, хоть я в этом не силён. Я не могу его оставить. Даже когда его жизнь уже прошла множество испытаний. Может, ему станет лучше? – Детский вздор. С точки зрения психологии – да, возможно, это поможет. Но не физически. Здесь нужно время и терпение. Слушайте. Хотите ему помочь? Не тревожьте его. – Простое присутствие рядом. Я больше ничего не прошу. Просто видеть его и знать, что с ним пока всё нормально. Вот что мне нужно. Я здесь только для этого. «Если она скажет «нет» – то, что тогда? Уехать? Ждать в отеле, сходя с ума от каждого звонка? А если он не выдержит и сорвётся снова – то тогда точно всё разрушится? Чёрт, я не могу сидеть без дела.» Женщина помолчала недолго – видимо, обдумывала его слова. – Хорошо. Так уж и быть. Первое время я буду присутствовать вместе с вами, и встречи будут недолгими. А потом, глядя на его состояние и ваши действия, буду оставлять вас одних. – Тогда можно посетить его сейчас? – Ваша настырность начинает раздражать. – Она подошла к двери и взялась за ручку. В ней больше не было злости – только усталая покорность перед неизбежным. – Ладно. Давайте посмотрим, как всё пойдёт…***
Они вошли в палату Какёина. Врач выгнала всех из помещения, велев приостановить работу. Вышло несколько девушек, заполнявших какие-то бумаги – видимо, документы и записи с наблюдениями, – и один медбрат, закончивший устанавливать капельницу для Нориаки. – Ну что же вы, берите стул, садитесь. – В её голосе сквозила ледяная язвительность. – И что вы собираетесь здесь делать? Джотаро казалось: если до него донесётся ещё одно её слово, её вытянутое белоснежное лицо окажется размазанным по какой-нибудь поверхности. Но она наконец замолчала, встала, облокотилась о стену и без остановки смотрела на Куджо. Напряжение между ними висело в воздухе, как натянутая струна. – Раз мы просто так будем сидеть, можно задать вам вопрос? – спросил он, сев поближе к койке и сложив руки на груди. В его тоне чувствовался вызов. – Да, конечно. – ответила она на удивление спокойно, но взгляд оставался жёстким. – Он нас слышит? – Однозначно да. Но не факт, что вникает в суть разговора, и не факт, что запомнит позже. Скорее всего, информацию он пока воспринимать нормально не сможет. – А что насчёт его спины? Он сможет ходить? – Возможно, но не сразу. Сначала инвалидное кресло, потом долгая реабилитация. Если повезёт – будет ходить сам. Если нет – понадобятся специальные механизмы, поддерживающие его вес. В любом случае, тяжёлые нагрузки и сильные эмоции ему теперь противопоказаны. Джотаро не ожидал такого. Конечно, он думал о плохих последствиях, но не думал, что они могут стать реальностью. Он приложил ладони к лицу, потёр глаза и тяжело выдохнул. Ком подступил к горлу, дыхание стало прерывистым. «Вот оно. Я своими руками чуть не разрушил всё, за что они так боролись. Он сорвался после моего визита – не из-за боли, а из-за меня. Потому что я пришёл, потому что я рядом, потому что я сам не могу без него и своим присутствием давлю на него, как груз. А теперь выясняется, что он даже волноваться не может – каждое моё слово, каждый взгляд могут отбросить его назад. И что же мне делать? Уйти совсем? Но если я уйду – он останется один. А если останусь – добью его. Передо мной два выбора, и оба ведут в одно место: к пустоте без него. Только теперь я понимаю, что значит «не навреди». Я думал, что любовь лечит. А она, оказывается, убивает, если не знаешь меры.» Женщина заметила, как задрожали его руки, как он сжался, будто готовясь к удару. Её напряжённые плечи чуть опустились. Она вдруг вышла, но через пару секунд вернулась со стулом, села рядом и осторожно положила руку на его плечо. – Вы человек сильный. Вы сможете его вытащить. – с особой аккуратностью вымолвила она. – Я вижу ваше беспокойство. Вы вместе сможете перенести любые трудности. Мне не нужны подробности, чтобы понять, что вы чувствуете к нему, – я и так всё вижу. Куджо поднял на неё глаза. Платиновые локоны падали ей на лицо, выбиваясь из серебристой заколки. Весь её взор был направлен на Нориаки – она рассматривала его, пыталась найти какую-нибудь деталь, за которую можно зацепиться. На ней была тёмно-синяя рубашка, поверх накинут белый халат. В этот момент она стала такой непринуждённой и спокойной, будто её агрессивный пыл кто-то потушил. Чёткие, резкие черты сменились мягкостью и состраданием. – Извините меня за всё это. Я просто… была шокирована увиденным, учитывая, что меня не предупредили о ваших отношениях. Сейчас я понимаю, насколько он важен для вас. – А что вам с этого? – неожиданно прорвало Джотаро, не думая о последствиях. – Ваша задача – лечить, а не выпытывать информацию о его личной жизни. Да, он мне небезразличен, но на вашу работу это влиять не должно. – Я вас поняла. – женщина убрала руку с его плеча, но без обиды, скорее с грустной улыбкой. – Всё равно простите.***
2 февраля. 1989 год.
Одетт Шварц – так её звали. Женщина, которая вытащила Нориаки с того света. К слову, Джотаро даже не поинтересовался, как зовут его собственного врача, но знал, как зовут врача Нориаки. Она каждый день приходила к нему, приводила к Какёину, и вместе они сидели рядом с ним. Иногда разговаривали, иногда спорили. Но всегда Одетт рассказывала Куджо о своей профессии, о случаях на сменах и об учёбе. Тот всегда её слушал – ведь медицина прочно связана с биологией. Пусть его и интересовала морская биология, слушать её рассказы, основанные на опыте, было интересно: рассказчик из неё был неплохой. Нориаки шёл на поправку очень стремительно. Цвет лица улучшился, практически все повреждённые органы прижились и уже нормально функционировали. Им оставалось только дождаться, когда он очнётся, и начать курс реабилитации.***
– …Мне можно выходить из здания? – спросил Джотаро, ожидая, пока на него натянут корсет для фиксации сломанных рёбер. – Нежелательно. – его врач собирал использованные бинты в одну кучу. – Вы всё ещё пациент: ваши рёбра не срослись, как и переломанные руки. К тому же вы не знаете местности – можете потеряться. Куда же вы хотите пойти? – Доброе утро. Как вы? – в палату постучалась Одетт и тот же миг вошла. – Всё в порядке, травмы головы ликвидированы, раны на теле заживают с молниеносной скоростью. – ответил ей врач. – Гематомы и ушибы сходят на нет, только вот кости ещё не срослись. Подождём немного – и можно будет снимать гипс с левой руки, с правой же он проходит ещё как минимум месяц. – Ну ты и сверхчеловек. Заживает всё прямо как на собаке. – она обратилась к Джотаро. – Ага, конечно. – Джотаро дождался, пока мужчина закончит застёгивать его корсет, и подошёл к Одетт. – Вы случайно не знаете, как сбежать из этой больницы? – Сбежишь – мы тебя обратно не впустим. – усмехнулась она, глядя на его искалеченное тело. – Далеко с такими травмами собрался? – Мне нужно купить кое-что. Это не займёт и часа. Можете даже отправить меня с кем-нибудь, кто сможет помочь. – Раз всего час, то я смогу тебе помочь. – Одетт направилась к выходу. – После обеда у меня отдых. К двум часам будь готов, я за тобой зайду. – Фрау Шварц, Джотаро нельзя выходить! Он находится на лечении, ему противопоказаны нагрузки и стресс! – заявил его врач, резко подскочив к двери и закрывая её прямо перед носом женщины. – Эдмунд, я тебя умоляю, что с этим бугаем случится? – женщина скрестила руки под грудью, недовольно глядя на коллегу. – У него больше стресса от нахождения здесь. Дай парню расслабиться, пусть хоть свежим воздухом подышит за эти недели. – Так вас зовут Эдмунд? – усмехнулся Куджо. – Так-то да. С чего вдруг такая реакция? – мужчина перевёл возмущённый взгляд с Одетт на Джотаро. – Ты не знал моего имени?! Он резко перескочил с английского на японский. Возможно, потому что не хотел, чтобы фрау Шварц поняла часть этого неловкого диалога, – и то, что он не удосужился назвать пациенту своё имя. – Так вы не представлялись ни разу. Откуда мне было знать ваше имя? – Действительно, действительно… Скорее всего, у меня не было времени в момент вашего прибытия, а дальше оно как-то забылось… – врач задумчиво склонил голову, скрывая неловкий стыд. – Хорошо, начнём заново! Мужчина подошёл вплотную к Джотаро и протянул руку: – Меня зовут Эдмунд Герхард Кригер. Обращаться можешь ко мне «гер Кригер». – Очень приятно, но вы снова забыли. – Куджо аккуратно приподнял загипсованные руки. Разговор снова перешёл на английский. – Будем считать, что своей забывчивостью вы задолжали мне вылазку из больницы, гер Кригер. – Wie schrecklich! («Какой ужас!») – фрау Шварц резко влезла в разговор. – Ты бедного парня скоро точно доведёшь. Джотаро, куда тебя отвезти? – Мне нужно в музыкальный магазин. Здесь есть такие? – В торговых центрах можно поискать или просто на улицах. В любом случае найдём, не переживай. Хотя бы музыкой себя отвлечёшь, да, гер Кригер? – Это ты меня скоро доведёшь… – с явной раздражённостью процедил сквозь зубы Эдмунд. – Хорошо, езжайте. Но учти, Одетт: я разрешаю вам поехать лишь потому, что ты тоже врач и сможешь оказать ему помощь. – Да я поняла, не беспокойся. Паренёк отдохнёт. Если что – сразу вернёмся. Тебе бы тоже не помешало от него отдохнуть: von Jotaro geht so viel Negativität aus, er ist ja ein richtiger Energievampir. («От Джотаро столько негатива исходит – он настоящий энергетический вампир.») – Вообще-то невежливо при мне говорить на незнакомом для меня языке. – грубо сказал Джотаро. – Ничего, мы же с тобой говорили на японском. А он, между прочим, незнакомый для фрау Шварц язык. – Na gut! («Ладно!») Закрыли тему. Джотаро, ты к Нориаки будешь заходить? Мы как раз закончили с осмотром, я вообще пришла, чтобы тебя позвать. Она обращалась к нему на «ты», а он к ней – на «вы». После общения с ним, Одетт не считала его «важной персоной», да и в принципе не имела к нему особого уважения, чтобы обращаться в уважительной форме. «Слишком молод для такого», – считала она. – Да, сейчас. – его врач накинул на него свободную белую рубашку, продев в неё только левую руку. В отличие от правой, она всё так же продолжала свисать и не была прикреплена к туловищу. – Я свободен, можем идти. – Отлично! До свидания, гер Кригер! – женщина помахала ему на прощание, надменно улыбаясь. Она победила в этом маленьком споре. Как всегда, как и во всех остальных спорах с Эдмундом. – Auf Wiedersehen, Frau Schwarz… («До свидания, фрау Шварц…») – удручённо выдохнул гер Кригер, оставшись один в палате. – Sie ist unverbesserlich… («Она неисправима…»)***
– Ну как, готов? – Одетт встретила его на первом этаже возле стойки регистрации. – Да, вроде ничего не забыл. – ответил Джотаро, нащупав кончиками пальцев бумажник в кармане брюк. Сделать это одной рукой, да ещё и загипсованной, было непросто, но он справился. Когда он улетал в Германию, Джозеф дал ему некоторое количество денег на мелкие нужды. Одетт была одета в тёплое пальто с короткими рукавами тёмно-синего цвета. Видимо, этот цвет ей очень нравился – она очень часто носила одежду этого оттенка, а также различные аксессуары с тёмно-синими камнями. Да и цвет этот ей очень шёл. Волосы её были аккуратно накручены и спускались волнами по плечам. Также на ней были высокие сапоги и длинные чёрные перчатки, закрывающие открытые руки. Джотаро же был одет по классике: фуражка, новые майка и брюки, предоставленные фондом потрепанный гакуран и не застёгнутый пуховик свисали с него очень нелепо, а зелёный шарф небрежно обмотался вокруг шеи. Правая рука в гипсе покоилась в повязке, а левая – тоже загипсованная, тяжело свисала вдоль туловища. – Бедолага, это тебя так Эдмунд одел? – её удивлению не было предела: она хотела закрыть глаза и не видеть этот тихий ужас. – Он только помог с майкой и верхней одеждой, остальное я сам. – будто бы с некой гордостью, но без отчёта ответил Джотаро. – Что-то не так? – Непривычно видеть тебя во всём чёрном. – фрау Шварц начала отнекиваться. – Просто непривычно, я ведь всё время видела тебя только в белой пижаме. – В повседневной жизни я хожу в чёрном. – Ага, в чёрном и в недо-школьной форме, даже несмотря на то, что ты находишься в другой стране и в школу не ходишь. – Да, я так привык. Я ведь всё равно остаюсь школьником, несмотря на обстоятельства. – Wie schrecklich! («Какой ужас!») – покачала она головой. – Ну что, пойдём? И они вышли из здания. Впервые за две с лишним недели он вышел на улицу. На щеках чувствовался лёгкий морозец, глаза слепило от белого снега и белого неба. Ветра не было, на улицах царило спокойствие, несравнимое со странами Азии. – Решил, куда хочешь поехать? – они шли к парковке, и Одетт подошла к своей машине. – Тут поблизости есть торговые центры? – Да, конечно. Хочешь туда? – Да. Поищу музыкальные магазины, может, ещё что куплю. – Хорошо, садись. Сейчас быстро доедем. И они поехали. Джотаро сразу заметил, насколько здесь переменчив ландшафт. Они двигались по широким, ухоженным улицам Шарлоттенбурга – района, который даже зимой выглядел респектабельно и по-европейски чинно. Вдоль дороги тянулись нарядные фасады старых зданий с лепниной и высокими окнами, где-то мелькали маленькие частные особняки, утопающие в заснеженных садах. А вот и огромные инфраструктурные здания – университеты, библиотеки, музеи. Парки с хвойными деревьями стояли тихие и чистые, дороги были аккуратно расчищены. Здесь было очень чисто, и это радовало: после грязных и тёмных улиц, которые он видел раньше, это казалось пределом мечтаний. – И как тебе город? – спросила Одетт, плавно сворачивая на очередную улицу. – Наша часть Берлина воистину прекрасна. Или ты видал и получше? – Из всех стран и городов, в которых я был, это пока что самое чистое и светлое место, несмотря на всю его серость. – Он помолчал. – И что значит «наша часть»? – Ах, ты не знаешь? – она усмехнулась, бросив на него быстрый взгляд. – Мы сейчас в Шарлоттенбурге. Это район Западного Берлина. Когда-то город был разделён на четыре сектора, а теперь – на две части, и между ними – Берлинская стена. Но ты не думай, что раз здесь всё красиво и спокойно, то с городом порядок. Это далеко не так. – она сделала паузу, пропуская пешехода на переходе. – Шарлоттенбург – это, скажем так, самый благополучный и безопасный район. Здесь живут обеспеченные люди с большими деньгами, есть много парков и хорошие школы. Дворцы, оперные театры, антикварные лавки... Но в других районах Берлина всё иначе. Митинги, столпотворения, недовольство граждан – обычное дело. А здесь, – она кивнула на улицу за окном, – здесь можно забыть, что в городе есть проблемы. Пока она говорила, она наблюдала за Джотаро. Его замкнутость потихоньку сходила, он больше не был так закрыт: заинтересованно слушал, но оставался холодным. Тем более, их впечатление друг о друге после первой встречи было сильно искажено. Одетт проявила не лучшую сторону себя, но постаралась исправиться. И у неё это получилось. Она знала: контактировать с этим юношей ей придётся ещё долго, и ухудшать их отношения просто нет смысла. А сам Джотаро считал её в какой-то степени важной личностью в данный период времени. За эти несколько дней он привык каждый день видеться с ней, разговаривать и спорить... Встретились как-то двое упрямых и настырных людей с ужасными характерами. Но, невзирая на сложности в общении, он её уважал – как старшего и как врача-профессионала. Такое, как можно было заметить, случалось редко. Вдалеке показалось невысокое здание, полностью мерцающее гирляндами, хотя на улице всё ещё было светло. Парковка, вход – и вот они уже в торговом центре. – И куда пойдём в первую очередь? Перекусить не хочешь? – Одетт сняла пальто и направилась к гардеробной. – Нет, меня недавно покормили. – Джотаро последовал её примеру, но снять пуховик одной здоровой рукой и придерживая вторую оказалось тем ещё квестом. Он справился, хотя и с заметным усилием. Они сдали верхнюю одежду, получили номерки и начали ходить по бесконечным коридорам с множеством входов в разнообразные магазины и бутики. – Где здесь можно разменять деньги? – спросил он. – У тебя какая валюта? – Доллары. – Нужно поменять на немецкую марку. Пойдём. – она повела его в маленькое банковское отделение. Одетт подошла к стойке обслуживания – там сидела девушка в деловом костюме и листала какую-то книгу. Она попросила её о чём-то на немецком, та куда-то ушла и пропала на пять минут. – Достань деньги пока. Скоро она подойдёт. Джотаро кое-как, прижимая бумажник к бедру и действуя только пальцами левой руки (правая была почти бесполезна), достал нетронутую, абсолютно новую пачку купюр. Пара тысяч долларов там была точно. Увидев столько денег у какого-то подростка, Одетт невольно вздохнула от удивления. – Ты где столько взял? Своровал или... – прошептала она. – Дед дал на месяц. Сказал, этого должно хватить на всякие мелкие расходы. – Тебе этого хватит на ого-го какие расходы, знаешь ли! – всё так же тихо говорила она. – И ты ходил с такой суммой так спокойно? – Ну да. Диалог продолжался бы ещё дольше, если бы не вернулась девушка из-за стойки. Она что-то говорила на немецком с Одетт, та отвечала, и в итоге ему поменяли деньги. Они вышли из отделения и пошли дальше. – Удивительный юноша с удивительным дедом! Повезло же тебе! – Одетт снова перешла на обычный тон. – Может, тебе одежду прикупить? – ясно и понятно намекнула она, внаглую глядя на его помятый и порванный гакуран. – Да, можно было бы. Климат здесь явно не для моей лёгкой формы. – Я имела в виду, что у тебя форма в отвратительном виде, а не климат здесь плохой. – она вздохнула. – Ладно, давай, заходи в любой магазин и смотри, что тебе надо. Только руки свои береги, не дёргай лишний раз, не то Эдмунд с меня три шкуры сдерёт.***
Всё здесь было низким. Полки с одеждой, стойки, кронштейны – словно Джотаро втиснули сюда случайно. Он возвышался над рядами, как памятник самому себе. Да и саму одежду, подходящую для его размеров, найти оказалось делом нелёгким. Его взгляд остановился на шерстяном, плотном, чёрном свитере. Мягкий и тёплый. То, что нужно под эту серость. И вот в руках Одетт уже лежали: хлопковая чёрная водолазка в двух экземплярах, свободные тёплые брюки, новый цветастый ремень и тот самый свитер. Примерить ничего не вышло – руки в гипсе не давали и шанса. Вся одежда выбиралась на глаз: по биркам, по ощущениям, по тому, как Одетт оценивающе щурилась и прикидывала, налезет ли очередная вещь на эту гору мышц и бинтов. Они прошли ещё несколько магазинов. В каждом что-то покупалось. В основном одежда, за исключением новой пары золотистых серёжек с изумрудными камнями. А в остальном всё было абсолютно чёрным. Новое пальто, шарф, ботинки, брюки, футболки, кофты. Казалось, бюджет, выделенный Джозефом, трещал по швам. А музыкального магазина всё не было. – Спросим у продавцов. – бросила Одетт. Спросили. Те ответили, что здесь такого нет. Можно было не ходить, не искать, а просто спросить с самого начала. Они забрали верхнюю одежду и вышли на улицу. Уже стемнело. Холодный берлинский воздух ударил в лицо, и фонари зажглись желтоватым, чахлым светом. – Ну ты даёшь! – воскликнула женщина, глядя на бумажные пакеты в своих руках. – Полноценный шопинг. И ведь выбирал бутики с самыми высокими ценами. Никакой финансовой грамотности! – Не разбираюсь в вашей валюте. – Джотаро сел на скамью у парковки. Движения выходили жёсткими, угловатыми – гипс мешал даже просто сложить руки. – Сколько мы тут пробыли? – Четыре часа. – Одетт опустилась напротив. Свет фонаря падал на её лицо, подчёркивая скулы. – Даже по пакетам видно. Не думала, что мужчина может так закупиться одной лишь одеждой. Ох, ну и попадёт нам от Эдмунда. Гарантирую. – Ничего, я найду оправдание. – So ein Dummkopf. («Ну и глупец.») Ты его просто не знаешь. – она достала из кармана портсигар. Серебряный, с вырезными узорами, он блеснул в полутьме. – Эдмунд безумно дисциплинированный человек. Ты ведь, наверное, слышал, что немцы – пунктуальный народ? Её тонкие пальцы сжали зажигалку. Пламя лизнуло кончик сигареты, и на секунду её лицо – чёткое, холодное, с резкими морщинами у глаз – окрасилось в тёплые, почти уютные тона. Джотаро следил за движением её пальцев. – А для меня сигареты не найдётся? Она не ответила сразу. Сделала затяжку и выпустила дым ему в лицо. Медленно, намеренно. – Я не договорила. – голос стал ниже. – Это поверие – про немецкую пунктуальность пошло от него, я уверена. От Эдмунда. Настолько он повёрнут на порядке, что за весь народ решил, будто мы все такие. А фамилия у него говорящая. «Krieger». («Воин») – она усмехнулась. – Воин без войны, наверняка её даже в его голове никогда не было. Она замолчала. Смотрела куда-то в сторону, на витрины, мигающие гирляндами. Потом перевела взгляд на Джотаро. – А сигарету я тебе не дам. Мал ещё. – Мне завтра восемнадцать. – Что? – У меня день рождения. Завтра. Она удивлённо приподняла бровь, но ничего не сказала. Джотаро продолжал: – В вашей стране курить с восемнадцати можно. – Вот завтра и покуришь. – она прищурилась. – А документы-то хоть есть? – В больнице остались... В Японии мне без них продавали. – Потому что ты всех пугаешь своим видом. – она сказала это спокойно. – Двухметровый бугай со взглядом убийцы – кто тебе откажет? Никто. Но здесь так не прокатит. Здесь нужны документы. – Тогда вы мне купите. – Даже не надейся. – Одетт потушила сигарету о край скамьи, не глядя. – Ты на лечении, Джотаро. Лёгкие тебе ещё пригодятся. – она поднялась, отряхнув пальто. – Ладно. Поехали. В другой раз поищем твой магазин. «Говорит прямо как Нориаки. Но от него я бы сейчас был бы не против услышать это...»***
Дорога была насыщенной. Город охватили краски, сияние и блеск – на зданиях горели ленты, на деревьях мерцали гирлянды, повсюду витал дух праздника, хотя сам праздник уже месяц как закончился. Они заехали в продуктовый магазин, купили свежих фруктов. Джотаро отказался брать торт – не хотел праздновать. Одетт настояла хотя бы на фруктах и шоколадных кексах с крошечными свечками. – У тебя завтра совершеннолетие, а ты не хочешь праздновать? – возмутилась она, следя за дорогой. – Was für ein Unsinn! («Что за ерунда!») – Не могу себе этого позволить. – Джотаро смотрел в окно. Фонари проплывали мимо, оставляя за собой жёлтые разводы на стекле. – Зная, что Нориаки плохо… не могу. Когда поправится – тогда и отмечу вместе с ним. – Ох, как же вы, подростки, зацикливаетесь на чужих проблемах. Ваш юношеский максимализм меня убивает. – Стойте. – он резко выпрямился, насколько позволяли фиксации на теле. – Мы проехали. – Что? – Магазин. – Куджо указал назад, туда, где за поворотом мелькнула витрина. – Вернётесь? – На следующем повороте развернусь. – она бросила на него быстрый взгляд. – Halt dich fest. («Держись.») Они подъехали к магазину, на витрине которого теснились пластинки и гитары. Джотаро вышел последним – медленно, потому что равновесие с загипсованными руками давалось с трудом. Одетт придержала для него дверь. Внутри было тихо – абсолютно никого и только лёгкая мелодия заполняла пространство. Пахло старым деревом и бумагой. Полки уходили вглубь, заставленные кассетами, винилом и проигрывателями. Джотаро шёл между рядами, и здесь, в этой тесноте, он впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на покой. «Нужно купить что-нибудь, чтобы совсем с ума не сойти в этой больнице... Нориаки всегда говорил, что слушает только западные группы. Что они пишут иначе – свободнее, грубее, откровеннее. А теперь я даже не знаю: знает ли он эту песню, эту группу? Понравилась бы она ему? Или назвал бы безвкусицей? Может получится включить ему музыку в палате?» Джотаро прошёлся мимо виниловых пластинок с разнообразными, незнакомыми лицами на обложках. Среди них, он наткнулся на альбом с одинокой надписью «Sting», и чёрно-белым портретом исполнителя. «Фрау Шварц сказала, что он слышит, но не вникает в суть происходящего. А если всё же вникает? Если лежит там, в палате, и знает, что я рядом? Или думает, что я его бросил? Что я уехал?.. Чёрт. Он ведь даже не знает, что мы победили... Но такой горькой ценой.» Он тряхнул головой, отгоняя гнетущие мысли. – Что-нибудь слушаете? – спросил он коротко. – Да много чего. А ты что ищешь? – Стинга. Или что-то похожее на него. – Хм, он же из The Police, да? – Одетт склонила голову, разглядывая маленькие кассетки. – Не знаю. Слушал его пару раз, с Нориаки. – Даже так. – она улыбнулась краешком губ. – Значит, он любитель западной музыки. Хоть что-то я о нём узнала. Фрау Шварц подозвала его к себе, указав на несколько кассет. Tears For Fears, Depeche Mode, The Police. Абсолютно новые, ещё нераспечатанные кассеты притягивали забрать их собой. – Возьми это, мне кажется, вам понравится. – Одетт взяла маленький бумажный пакет у кассы и положила в него кассеты. – Хорошо, давайте возьмём. Что ещё? – Нужно найти плеер или маленький магнитофон. И наушники. Две пары. – Магнитофон? Разве такое можно в больницу? Мешать же будет. – Ничего, тебе можно, учитывая сколько тебе ещё там лежать. – Ну ладно, возьмём и то и то. У кассы стоял парень лет двадцати пяти, среднего роста, в разноцветной, ляпистой рубашке. У него был довольно экстравагантный стиль по сравнению с серым городом. Увидев Джотаро – огромного, во всём чёрном, с переломанными руками и тяжёлым взглядом, он побледнел, быстро пробил покупки и закрыл магазин, едва они вышли на улицу. – Всё-таки тебя и здесь шугаются, – заметила Одетт, складывая покупки на заднее сиденье. – Как итальянский мафиози ходишь. Вот это гены, я понимаю… Она завела двигатель, и они поехали обратно. С каждой минутой город за окном темнел, фонари становились реже, тени – длиннее. Воздух в салоне сгустился. Джотаро чувствовал, как напряжение возвращается – тихое, липкое, как страх перед одиночеством, что уже ждало его в палате. Одетт молчала несколько минут, а потом заговорила. Сначала осторожно, словно пробуя голос, а затем всё быстрее, будто открывала дверь, которую давно держала закрытой. – Сильно устал? Осталось совсем немного. Приедем – сразу скажу Эдмунду, чтобы уложил тебя спать. – Да не особо. Я уже привык к долгим поездкам и ходьбе. – Джотаро ответил с закрытыми глазами, но под веками явно скрывалась краснота. – В путешествиях и то дольше ходили… – Твои раны… Я слышала, ты получил их в последней битве, за день до того, как оказался здесь. Тяжело, наверное, было – с неубиваемым вампиром сражаться. – Тяжело, не тяжело, но мы всё-таки сделали это. Мой дед… и наши друзья… Уже всё кончено. – голос стал тише и грубее. – Ох, если тебе неприятно, можешь не рассказывать. Я не заставляю. – Одетт резко заволновалась. В салоне повисла тишина. Только шуршали шины по мокрому асфальту. Было ясно, что Джотаро не договорил. Но продолжать было бы по-особенному больно. Женщина тяжело выдохнула, будто обожглась. – Прости. – она прикусила губу, её пальцы побелели на руле. – Я не должна была… Ich rede wohl zu viel… («Похоже, я наговорила лишнего…») Она замолчала. В её голосе мелькнуло что-то вроде паники – от собственной болтливости, от того, что она расспрашивает человека, практически прошедшего войну. Она сжала челюсть и больше не произнесла ни слова. – Ничего. Я не настолько эмоционален, чтобы вспоминать это сейчас со слезами. – Но ведь... эти люди были самыми близкими для тебя в тот момент. Джотаро открыл глаза. Смотрел прямо перед собой, на лобовое стекло, за которым медленно проплывали редкие огни. – Да, были. И есть. Один из всех... – он говорил ровно, почти без интонации – специально, чтобы не было понятно, что он чувствует. – Нориаки... – её полушёпот можно было едва уловить. – Почему же ты ждёшь его? Разве у тебя нет других дел? Тебя ведь дома ждёт мать, ради которой вы и боролись... – Не знаю... Мы не так давно знаем друг друга, но за это время как-то успели стать друзьями. И почему-то мне без него... сложно. – Сложно что? – тихо спросила Одетт. – Просто сложно. – Джотаро помолчал, подбирая слова. – Я не умею это объяснять. Просто… когда он рядом, становится легче. Когда его нет – совсем пусто. Как будто привык, что он всегда в шаговой доступности – что до него легко дотянуться. А теперь он лежит, и я не знаю, очнётся ли он таким же, каким он был до этого всего. Мне его безумно… – он не закончил. – В общем, я его жду. Одетт слушала, не перебивая. На её лице медленно таяло напряжение, сменяясь чем-то тёплым и очень усталым. «Он точно влюблён...» Пусть он и не говорил слов, дающих чёткое представление о любви, но природа его беспокойства была ясна. Все переживания, эмоции, действия – всё выдавало в нём любовь. Самую животрепещущую, самую нелепую, самую первую… и крепкую. Возможно, он и сам не понимал этого. Возможно, не принимал – скрывал, чтобы не показать своей главной слабости. И всё-таки процесс давно оказался запущенным. – Знаешь, – сказала она после долгой паузы, – я понимаю, о чём ты. Не про Нориаки. Про пустоту. Она перестроилась в другой ряд, хотя машин вокруг почти не было. Так и в разговоре – она умело перевела тему, не давя на больное еще сильнее. – У меня была семья. Есть дочь. И работа. Работа – это всё, что у меня осталось. Я прихожу в клинику рано утром, ухожу поздно ночью. Операции, осмотры, истории болезней. И если я останавливаюсь хотя бы на час – начинаю думать. О том, что дома никого нет. О том, что дочь звонит раз в две недели только потому, что её отец заставил. О том, что бывший муж уже, наверное, нашёл кого-то нормального, кто умеет быть женой и матерью. Она горько усмехнулась. – Я не жалуюсь. Я выбрала это сама. Но иногда… иногда я смотрю на пациентов, у которых есть кто-то, кто ждёт их в коридоре, и думаю: а меня бы кто-нибудь ждал? – она бросила быстрый взгляд на Джотаро. – Наверное, нет. Только работа. И это… немного грустно. Джотаро молчал. Смотрел в окно, на проплывающие мимо деревья и редкие огни домов. В его голове ворочались тяжёлые, липкие мысли: «она тоже одна. У каждого своя пустота. Я жду Нориаки. Она ждёт… чего? Звонка? Чуда? Или просто конца смены, чтобы снова прийти в пустую квартиру?» Но вслух он ничего не сказал. Только молчал – холодный и непроницаемый, как стена снега, что отделяла их от клиники. Машина затормозила у входа. На улице, продрогший до костей, стоял гер Кригер. Он хотел было возмутиться, но заметил состояние Одетт – бледную, сжавшуюся за рулём. Она молча протянула ему ключи от багажника. Эдмунд выгрузил пакеты, ни слова не говоря. Когда он вернул ключи, она прикрыла рот рукой. Не плакала – но сдерживалась из последних сил. – Gute Nacht… («Спокойной ночи…») – тихо сказала она и уехала, не дожидаясь ответа. Джотаро и Эдмунд остались стоять перед клиникой. – Ну и ну… – протянул Куджо. Он посмотрел вслед удаляющимся огням машины и с ужасным, грубым акцентом, но с чувством, добавил: – Auf Wiedersehen... («До свидания…»)
