Четыре картины

Она успела раскусить хитрый замысел отца, внезапно придумавшего ей какое-то очень срочное поручение на другом берегу залива, и уже наутро повернула свои корабли назад. Но, увы, не успела умереть вместе с ним. Всё, что оставалось ей и верной дружине – в коротком и беспощадном бою перерезать королевских гвардейцев, рассыпавшихся по их бывшему родовому поместью и всей горловине узкого залива, радостно предаваясь пьянству, мародёрству и похоти. Ровно год назад, день в день, молодой король Хлодванг Великолепный потребовал от ее отца, законного вождя нескольких горных кланов, принести оммаж за себя и за наследника. И отец бы принёс, если бы не один камень преткновения, оказавшийся в итоге неподъемным. Салическая Правда приморских рейдеров полностью исключала женщин из права наследования, отсекая таким образом половину возможных претендентов – жён, сестёр, матерей, дочерей (и главным образом тех, кто мог бы за ними стоять). Поэтому, с точки зрения завоевателей, у вдовца с дочкой на руках наследников не было. Ему дали год на то, чтобы одуматься. Сватали множество юных невест, готовых хоть завтра приступить к зачатию сыновей в любом количестве. Наконец, предлагали по-быстрому выдать дочь за кого-нибудь из числа лояльных короне жителей равнин или предгорий, чтобы объявить наследником маленького внука. Всё напрасно. Тьялви Рыжий всегда был упёртым. Его принципы и "Мне наследует только моя дочь" встали насмерть поперёк королевской воли и принесенной извне традиции "наследство бабам не передаётся". Нет, про это все знали и раньше, но предыдущий король Лютгардис Щепетильный потому и был великим собирателем земель, что спокойно закрывал глаза на не мешающие лично ему обычаи покорённых народов. Говорите, у диких горцев женщина имеет право распоряжаться движимым и недвижимым имуществом не только в случае смерти мужа, но даже (о, ужас!) при его длительном отсутствии? Да, пожалуйста, сколько угодно, не вижу проблемы Но сынок его уже так не думал. Возможно, молодой правитель не знал, что для гордого Тьялви его единственная дочь была исключительным центром мироздания. Когда у ее милой матушки, да упокоится безгрешная душа ее в Чертогах Праведных, подозрительно посинели губы и начали краснеть белки глаз, прислуга брызнула во все стороны, спасаясь от неизлечимой Синей Лихорадки. Отец же, не мешкая, снарядил "Ласточку" – свой самый быстроходный корабль – и отправился на Летние Острова. И там буквально валялся в ногах у старого лекаря, умоляя совершить чудо для любимой жены, в ту пору впервые ходившей на сносях. Бронзовокожий и горбоносый старик действительно совершил чудо. Но не совсем то, какое от него ждали. Взрезав туго натянутый живот умирающей женщины, он ловко вытащил наружу недоношенное дитя, внимательно осмотрел его всех сторон, отсёк пуповину и поднял к небу кровавый пищащий комочек со странным нездешним криком: "Avto einai niki!". И сам его вынянчил до первых шагов по земляному полу. Нетрудно догадаться, что девочку прозвали Никой раньше, чем безутешный отец попытался придумать собственное имя для Чудорожденной… … а может быть и наоборот, юный Хлодванг прекрасно всё это знал, и поэтому действовал именно так, а не иначе. Чтобы загнать Рыжего в ловушку собственной чести. Так или иначе, из разорённого и уже горящего с двух сторон поместья пришлось уходить. Тщательно подобрав все оставшиеся запасы фуража и провизии, оружие и доспехи (в том числе, снятые с людей короля) и, как ни странно, книги. Да, даже у горцев, где домашняя скотина в юбке пользуется непозволительно огромным (по мнению их новых непрошенных соседей) набором прав, учить девочек грамоте почиталось излишним. И из мальчиков-то едва половина могла читать по складам. Но ее обучили и чтению и письму и всем четырем действиям арифметики. Наследница же. Так что уходящий на северо-запад небольшой обоз увозил не только изрубленное тело Тьялви Рыжего для честного погребения, но и собранные им манускрипты, которые старый доктор на своем смешном курином языке называл "вифлиотекой". А корабли они отослала на родину матери, понимая, что с противником, гораздо более сведущим в морском разбое, им тягаться не стоит. Но это наши горы – они помогут нам! Однако и здесь пришлось заплатить кровавую дань. Посланные к ближним и дальним родственникам и кумовьям гонцы сообщили, что лишь три клана более-менее согласны считать Нику Чудорожденную своим новым вождем вопреки королевской воле. Еще два заняли выжидательную позицию: ни угля альвам, ни снега хримтурсам. А Чёрный Хорь, глава самого большого и сильного клана, вдруг объявил, что присягает на верность великому Хлодвангу. За себя, за своих сыновей и за всех остальных. И берётся вразумить мятежников. Некстати возникший вопрос, как отличать своих от чужих в краю, где предыдущую пару веков удалось прожить без крупных междоусобиц, разрешился как-то сам собой. Когда от неожиданности часть бойцов попятилась назад, попав в засаду клана хорьков на перевале, Ника вдруг сдёрнула покрывавший тело отца кормовой флаг "Ласточки" с их родовым узором и повела дружину вперёд и вверх: "Все, кто верит в меня – за мной!". Эта драка была пожёстче резни с гвардейцами в заливе. Чудорожденную, державшую в левой руке красную тряпку вместо щита, спасали дерзость и доспех. В основном, конечно, доспех. Заказанный отцом ей на шестнадцатилетие за совершенно баснословные деньги у каких-то очень известных мастеров за Тёплым морем. Подогнанный точно по ее фигуре (с учетом толстой войлочной подстёжки, разумеется), он почти не стеснял движений тренированного тела, давно привыкшего к тяжести железа. А взамен давал ощущение полной неуязвимости в бою с противниками, обыкновенно предпочитающими лёгкую сыромятную кожу (порой – с нашитыми металлическими бляхами) и лишь изредка способными позволить себе настоящую кольчугу. Они прорвались. В общей свалке у нее сорвало крепление ремешков шлема, и чей-то клевец больно укусил в левую руку пониже плеча. Многие тоже были ранены, причем, серьёзней, чем она. Но они прорвались, а чёрные хорьки трусливо рассеялись. Наскоро перевязавшись, Ника вышла к утёсу, под которым дорога спускалась снова вниз, чтобы понять, успеют ли они попасть под дружественный кров до темноты. И здесь кто-то из воинов преподнес ей флаг "Ласточки", закреплённый на отбитом у врага флагштоке. Порыв ветра расправил ярко-красное полотнище. Повинуясь какому-то безотчётному наитию, Чудорожденная сорвала с головы подшлемник вместе с закрывающей волосы сеточкой и простоволосая, словно падшая женщина, встала на вершине утёса. Багряный отблеск близкого заката подсветил невысокую, но крепкую фигурку. Вражеская кровь и алый свет смешались на острие клинка. Окровавленный бинт красной перевязью охватывал держащую меч левую руку. Горный ветер трепал рдяное знамя и рыжие, как у отца, волосы, развевавшиеся не хуже флага. Немногочисленные дружинники, пережившие "войну Чуда", рассказывали, что в этот момент они и поверили в грядущую победу. И именно с этого момента все, кто готов был погибнуть в бою за землю дедов и традиции предков, украшали свои одеяния и шапки красными лентами. А те, кто нёс из низин новый порядок – чёрными. Но будущая Госпожа Горных Дорог не питала напрасных иллюзий. Даже если закрыть глаза на ненадёжность нынешних союзников и учесть перебежчиков из числа колеблющихся, всё равно ее войско было несоизмеримо с планомерно подтягивающейся с моря и суши королевской гвардией и поступившими к ним на службу предателями. По давнишней детской привычке она искала ответы в книгах. Ей нужны были воины. Какие угодно. Живые и мертвые, костяные и глиняные, воздушные и огненные. Хоть какие-нибудь. Лишь бы были способны держать оружие в руках. Поэтому днём она моталась между каменными башнями и высокогорными посёлками, укрепляя оборону и собирая ресурсы, а по вечерам при свете костра или плошки с маслом листала очередной фолиант, пытаясь найти нужные заклинания. Но, как обычно и бывает в таких случаях, нашла совсем не то, что искала. Стараясь разобрать, что там накарябал неведомый переписчик на вытертом временем, руками и дождями куске телячьей кожи, Ника сама не заметила, как раздражённо и громко произнесла кусок предложения вслух: не то "Винтер жес" не то "квинтер жест". В общем, бессмыслица какая-то. Но от этой несуразной фразы пламя в костре вдруг встало перед нею дыбом, а когда стена огня опала, она очутилась в абсолютно незнакомом месте одна-одинёшенька…