amortentia

- Мы не будем об этом говорить, - твёрдо говорит Гарри, и даже поднимает руку ладонью вперёд, когда уставший Драко уводит не на шутку разбушевавшегося Теодора, явно возжелавшего покорить всё, что плохо прибито, читай, всех присутствующих парней. – Ни о чём не будем говорить, мне нужно подумать и побыть одному. - Ты и так вечно один, - бурчит Рон, с несколько пришибленным выражением лица. Гарри, неожиданно для всех присутствующих, показывает другу средний палец, неискренне извиняется за то, что не поможет с уборкой, и уходит к себе камином, хотя до его квартиры два лестничных пролёта. Тошнотворная круговерть перехода немного встряхивает, и Гарри принимается мерить свою крохотную и излишне заставленную нефункциональной мебелью гостиную. Мысли никак не желают появляться в совершенно пустой и гулкой голове, только давно позабытая энергия, или даже Сила не даёт остановиться, вынуждая метаться, как дикий хорёк в тесной клетке. Нет, не хорёк. Гарри, конечно, скорее собака. Верная и очень глупая собака, для которой Хозяин – центр вселенной и солнце незаходящее. Как же хреново жилось без него, оказывается. Точнее, то, что жилось откровенно паршиво – очевидно, как очевидно и то, что вовсе не из-за чувства вины и даже не из-за груза множества потерь, а из-за одной-единственной потери, которая никогда и не принадлежала, чтоб потеряться, да и сейчас не обретена снова… Но факт остаётся фактом: Гарри увидел Драко, и та самая Жизнь, что заставляет крохотный росток пробиваться через камень без света, воды и почвы под корнями, сейчас шарашит по венам и мозгам похлеще любого дурманного зелья или магловских наркотиков. И куда девать эту энергию, спрашивается? Гарри мечется до рассвета, скраденного дождевыми тучами, кое-как надевает форменную мантию и шагает в камин. Мистер Сметвик, ещё не покинувший своё рабочее место, а от того небритый и раздражительный, неласково рявкает на Гарри и грозится вовсе уволить неугомонного целителя, если тот не возьмётся за ум сейчас же, или хотя бы не вспомнит о субординации и необходимости выполнять приказы старших по званию. - Если ты сдохнешь на рабочем месте, Поттер, я твои похороны оплачивать не буду. И никому не дам. Так и ляжешь на каком-нибудь задрипанном магловском кладбище – поминай, как звали. - Я хочу взять отпуск, - проигнорировав уже привычные угрозы, говорит Гарри. – Дней на пять. Мистер Сметвик, так-то, добряк и просто душка, наконец, поднимает глаза на своего любимого подчинённого, да только тихо присвистывает. - Ба, да что же это? Юноша, кто вы? Такой красавчик… а где бородатый Поттер? Неужели, девушка появилась? - Появилась, - соглашается Гарри, - у моей лучшей подруги. И они обе решили меня… облагородить. Устал я, сэр… можно мне отпуск? За мой счёт, конечно… - За какой такой, дракклы тебя дери, счёт? – раненным медведем ревёт Сметвик и встаёт из-за стола, контрастно сияя счастливой улыбкой. - Да я уже не чаял услышать от тебя, мордредов сын, что-то толковое! Проваливай, проваливай, дорогой, хоть на пять, хоть на пятнадцать! Отпускные тебе оформлю, заскочу как-нибудь, передам. Деньги в отпуске всегда нужны. Или ты куда отправишься? Тогда совой перешлю довольствие. Ох, умудрился ты порадовать старика… да от тебя ещё и винцом пахнет! Молодец, парень, так держать! «Старик» сгребает Гарри в охапку, что символизирует дружеские объятья, и запихивает того в камин, щедро сыпанув летучего пороха, пока не начались возражения. «Если хочешь», - пишет Гарри отчётливо трясущейся рукой, на клочке пергамента, - «могу помочь тебе разобрать вещи». Он не догадывается подписаться, привыкший писать только Гермионе, заклятьем складывает записку в журавлика, и отправляет его в недолгий, но крайне волнительный полёт до первого этажа. Остаётся надеяться, что Драко оставил открытым хотя бы одно окно. Наверное, Драко ещё спит, ведь на него тоже кое-что свалилось прошедшим днём, и Гарри, неумело заварив себе невнятного чаю, садится с кружкой прямо на подоконник, и думает, не начать ли тоже курить. Кажется, это здорово помогает коротать время, а с ним Гарри не в ладах, и сколько его ни трать, всё равно остаётся слишком много. Записка возвращается не журавликом, но неумелым магловским самолётиком, какие Гарри делал в детстве за неимением других игрушек. Гарри ловит её опять начавшими дрожать пальцами, и осторожно разворачивает. Прямо под его каракулями, испорченными медицинской практикой, значится короткое «заходи» идеальным острым почерком. Кажется, к этому Гарри не был готов совсем. К игнору, колкостям, или подначкам – запросто. Но вот к таком открытому согласию общаться – нет, решительно нет. И если прошедшим вечером был шанс выжить, хотя бы потому, что вокруг было полно народа, хоть немного разбавляющего напряжение, то как не грохнуться в позорный обморок один на один, Гарри просто не знает. Но делать нечего, идти нужно, и, желательно, не показаться совсем конченным придурком. Гарри ловит себя на том, что стоит перед зеркалом и пытается перетянуть растрепавшийся хвост. Безуспешно, конечно. Поэтому он плюёт за эту затею, умывается ледяной водой, тщательно пересматривает список бытовых заклятий, заботливо составленный Гермионой на тот случай, если она сама не окажется под рукой героя в момент острой нужды, не с первого раза стряпает две чашки горячего кофе и, дав самому себе звонкую ободряющую пощёчину, выходит из квартиры, левитируя чашки прямо перед собой. Собственный, но так и не изученный дом сейчас кажется особенно незнакомым и каким-то загадочным. Гарри стучит в дверь, не зная, успел ли новый жилец сменить пароль, и мучительно ждёт, пока ему откроют. Сердце стучит в горле, от этого очень трудно дышать и, почему-то намокают глаза. Совсем не по-геройски. - Открыто. Гарри, готовый уже перекреститься для храбрости, осторожно открывает дверь и входит в пока совершенно необжитую, но, стараниями умницы Гермионы, чистую квартиру. Посреди гостиной стоят два чемодана, один из которых Гарри узнаёт сразу – с точно таким же он сам когда-то ездил в школу. Второй оказывается чуть больше. Помимо чемоданов в гостиной обнаруживается сам Драко, уныло прислонившийся спиной к стене возле окна, сутулый и какой-то очень м а л е н ь к и й. - Салют, Поттер. Чего не спишь? - Я кофе принёс, - сконфуженно говорит Гарри. И вдруг думает, что никогда не перевоплотится из «Поттера». Потому что между ними пропасть, длиной в сто тысяч жизней. Потому что с разных берегов не называют друг друга по имени. – Не мог уснуть, смотался на работу, но меня выгнали. - Уволили? - Нет, отправили в принудительный отпуск. - Вот как. Скажи, домовладелец Поттер, другим жильцам, за исключением той женской берлоги, курить можно? «Тебе вообще всё можно», - тоскливо думает Гарри, левитирует одну чашку на подоконник окна, выходящего в небольшой двор, а вторую берёт в руки. - Кури, на здоровье. - А ты шутник, - бесцветно комментирует Драко, открывает одну створку, прикуривает и отпивает немного кофе. Даже не плюётся, чудные дела. – Дождь всё не кончается. - Тут почти всегда дождь. - Проклятая Британия. Гарри как-то не может решить, что ему делать, неуверенно садится на закрытый белым чехлом типовой диван, и тоже сутулится. Сердце бьётся всё сильней. - Обойдёмся без расспросов, как меня занесло в эти края, хорошо? - Хорошо. Драко звучит на удивление пресно, и не только его спина, но и голос кажутся уставшими и сутулыми. Гарри смотрит на его почти белоснежные волосы, совсем короткие у основания длинной шеи, и прикусывает губу, чтобы хоть как-то унять зудящую н е о б х о д и м о с т ь её поцеловать. - Это магловские сигареты? - Да. Наши поистине отвратительные и дерут глотку так, словно жрёшь не очень мелко битое стекло. Раздражает запах? - Нравится. Тишина затягивается висельной петлёй вокруг горла, и Гарри невольно трёт под кадыком, чтобы хоть как-то вдохнуть. То, что Драко невыносимо плохо настолько очевидно, что обезумевшее было сердце сжимается от жалости и сострадания в невидимую точку и, кажется, готовится разорваться. «Я рад, что ты приехал» и «спасибо, что впустил» звучит одновременно, влёт повышая градус неловкости до космического уровня. - Я рад, что ты жив, - говорит геройский герой, напомнив себе, кем он является, а значит, не имеет права на трусость. – Я действительно за тебя волновался. - Ой, только не надо мне вот этой гриффиндорской жалости, - бледной тенью привычного Малфоя выдыхает Драко, и трёт загривок так, словно не может отделаться от ощущения занесённого над ним топора палача. Взведённой гильотины. - Да я и не жалею, - титаническим усилием воли Гарри заставляет себя ненужно пожать плечами, ведь Драко и не думает на него смотреть. – Я д е й с т в и т е л ь н о переживал. - Добродетель хренов, - беззлобно выдыхает Драко вместе с каким-то брысым ментоловым дымом. - Хорёк, - ласково-ласково говорит Гарри, не успев, не сумев сдержать мягкую, давным-давно забытую улыбку. Драко ведёт кажущимися хрупкими даже под одеждой плечами, то ли неприязненно, то ли зябко. Вдруг наваливается шквал удушающих воспоминаний, страшных воспоминаний, на фоне которых война меркнет неудачной пародией на ужас. Гарри сжимает в руках постепенно остывающую кружку и низко опускает голову, переживая этот неожиданный приступ. - Драко… - М? И даже не одергивает за имя. - Драко, я… я должен попросить у тебя прощения. Драко оборачивается со скоростью боевого мага, почуявшего опасность, и смотрит на Гарри с не поддающимся определению прищуром. Лучше бы, конечно, он продолжал демонстрировать свою спину, но герой Поттер решает, что так честнее, каяться в грехах нужно глаза в глаза. Поэтому Гарри, чуть помедлив, решительно выдыхает, поднимает голову и моментально тонет в расплавленной платине внимательного взгляда. - Я… Прости меня, если сможешь, за то, что я тогда… За Сектумсемпру. Я… я не должен был… я должен был сразу просить прощения… я испугался, как мальчишка. - Ты и был мальчишкой, - тихо говорит Драко, и по его голосу никак не понять, что он сейчас чувствует. Чувствует ли хоть что-нибудь. - Драко, я… я, как ни пытался, никак не мог себе этого простить. Снова и снова вспоминал, этот ужас, когда ты лежал там, на кафельном полу, и кровь… вода… прости меня, пожалуйста. - Ну… - тянет Драко, опять едва заметно напоминая себя прежнего. – Не одному тебе щеголять несходящими шрамами. Гарри тихо сглатывает и позорно отводит взгляд. - Забыли, Поттер. Это было для меня неплохим уроком, хоть и весьма болезненным. Впрочем, мне к таким развлечениям не привыкать. Спасибо моему крёстному, покойся он в мире, меня быстренько подлатали. Не бери в голову. Гарри, конечно, «не брать в голову» никак не может, но Драко возвращается взглядом к окну, за которым нет ровным счётом ничего интересного, и Гарри решает, что разговор закрыт. Хотя бы на время. Лоб и щёки ужасно горят, выброшенный в кровь адреналин бурлит, как отравляющее зелье в котле, но приходится взять себя в руки и попытаться дышать. Тишина снова сворачивается вокруг кольцами огромной змеи, слишком сытой, чтобы сожрать прямо сейчас, но слишком жадной, чтобы дать освободиться своим жертвам. Гарри запрокидывает голову, но не отрывает взгляда от притихшего и погружённого в свои явно болезненные мысли Драко, и беззвучно, одними губами выговаривает «боже мой, господи… я так сильно тебя люблю». Гарри Поттер говорит эти слова любимому человеку впервые в жизни, и плевать, что он их не слышит, но сердце в многострадальной груди делает головокружительное сальто, буквально вынуждая опять неумело улыбнуться. Война всех покорёжила. - Я буду платить за жильё. - Нет. -Тебе деньги не нужны? - Нет. - А что нужно? «Чтобы ты был живым», - про себя отвечает Гарри, а вслух неопределённо хмыкает. - Тогда, - после очередной долгой паузы решает Драко, - я буду тебя кормить. - Меня Гермиона кормит. Драко делает какое-то неуловимое движение руками, словно пытается вставить плечо в разболтавшийся кукольный сустав, потом опять слишком быстро оборачивается, так, что у Гарри кружится голова, и смотрит чуть ли не с яростью. - Грёбаный ты благородный гриффиндорец, Поттер! Скотина, ты хоть знаешь, что такое «благодарность»?! Или ты предпочитаешь, чтобы безвинно облагодетельствованные твоей добротой просто валялись у тебя в ногах, омывая твои драккловы ноги благодарными слезами?! - Драко, я… нет, конечно, нет, просто мне ничего… - Так учти, мистер Я-Всех-Спасу-Недорого-И-С-Гарантией, я этого делать не буду! Разучился плакать, уже давно, ясно?! - Драко… Драко обрывает сам себя, тяжело дышит, а потом как-то излишне агрессивно трёт лицо обеими ладонями. И не с яростью он смотрел. С отчаяньем. - Драко… - Je suis juste tellement fatigué… * - и сутулится пуще прежнего, едва удерживаясь на ногах. Гарри, конечно, французского и близко не знает, но не переспрашивать же сейчас! Что бы Драко ни сказал, это может означать только одно. И Гарри, что бы между ними ни происходило и что ни произойдёт в будущем, решительно встаёт, не обращая внимания на покатившуюся по полу чашку, на кофейное пятно, растекающееся по зелёному ковру, подходит к сгорбленной фигуре, и обнимает. Просто обнимает Драко, который выше его, но сейчас кажется совсем крошечным. Обнимает крепко, уверенно, так, чтобы тот и не подумал вырываться. «Шарахнет сейчас Авадой», - как-то отстранённо думает Гарри, - «и поделом мне». Драко не вырывается, не выкрикивает никаких заклятий, просто замирает, всё так же прижимая руки к лицу и, кажется, совсем не дышит. - Тебе нужно отдохнуть, - тихо шепчет он у самого уха Драко, сходя с ума, неуместно ликуя от заветной, украденной близости. – Тебе нужно хорошо отдохнуть. А потом ты отведёшь меня в какой-нибудь приличный кабак на твой вкус, самый дорогой. И вообще, сделаешь всё, что захочешь. Но сначала – отдохни, пожалуйста, Драко. Драко всё так же не дышит, но не столько от едва сдерживаемых слёз, которые есть в нём, конечно, есть, а от непонимания: от Поттера веет совершенно незнакомым, непонятным, неестественным жаром, ничего общего не имеющим с температурой тела, и источник этого сухого, безопасного тепла – его дурацкая грудь. Драко делает робкий вдох, впускает в себя толику этого тепла, непонятной ему, чуждой, но такой приятной магии, и коротко неуверенно кивает. Больше всего на свете Гарри не хочет отпускать Драко, ни сейчас, ни когда бы то ни было, и его сердце поёт так, как не снилось никаким русалкам и вейлам. Но нужно, нужно отпустить. В конце концов, у него только что появилось самое счастливое воспоминание. Воспалённое и болезненное, но счастливое настолько, что хоть десяток Патронусов выпускай плясать на ближайшей площади. Гарри мучительно вспоминает уроки Гермионы и свиток с бытовыми заклинаниями, чтобы застелить постель, чтобы бельё было свежим, чтобы в крохотной спальне было тепло. Драко наблюдает за его потугами, но не говорит ни слова, от чего Гарри всё более неловко. - Ну вот, - наконец, тихо говорит он, - криво-косо справился. Домовиков у меня нет, чай не мэнор… давай, ложись. Драко устало усмехается, и раздевается прямо так, при Гарри. Для него это, конечно, ничего не значит, но Поттер удушливо краснеет и отводит взгляд. К таким потрясениям он ещё не готов. Увидеть шрамы Драко он не готов. Гарри слушает шуршание тяжёлого одеяла, бросает короткий взгляд на укрывшегося почти с головой Драко, взмахом палочки («ты же волшебник, Гарри, почему ты всё делаешь руками?!» всегда говорит Гермиона) задёргивает тяжёлые шторы, и осторожно улыбается. - Надеюсь, ты хорошо выспишься на новом месте. - Поттер? - Да? - Не уходи. Драко говорит это едва слышно, но Гарри снова не переспрашивает и ничего не уточняет, просто возвращается к кровати, садится на край, и несмело, очень осторожно кладёт горячую ладонь на плечо Драко поверх одеяла. - Спи. Всё в порядке, спи. * (фр) я так сильно устал.