amortentia

В лаборатории почти всегда очень душно и жарко, потому что многим зельям противопоказан сквозняк, и окна остаются закрытыми наглухо. Одному Мордреду известно, зачем, но Драко то и дело просит Гарри спуститься в «подземелья», когда принимается за работу, но почти никогда с ним не разговаривает. Словно ему просто нужно, чтобы тот был рядом. Словно так проще работается. Гарри, конечно, не спорит, он млеет, как последний идиот, и, со временем, даже обустраивает себе более-менее сносный угол для длительного времяпрепровождения: ничего особенного, просто пара подушек с аннулированной кровати да плед, вот и всё. Гарри приходит исправно, по первому зову, берёт с полки первую попавшуюся книгу и даже зажигает Люмос, делая вид, что собирается заняться чтением, но на деле, конечно, просто бесконечно любуется. Мистер Сметвик, ответственно приславший с совой немаленькие отпускные, как-то не торопится вызвать Гарри на работу, и тот, впервые в жизни, этому рад. О, Драко не зельевар, нет. Он – Художник, Музыкант и Поэт от зелий, он настоящий творец, импровизирующий так легко, словно в тонком искусстве нет совершенно ничего сложного. Гарри иногда даже дышать боится, когда Драко принимается с ювелирной точностью отмерять ингредиенты, или помешивать в котле. Драко красив просто бесчеловечно. Всегда собранный, всегда идеальный, с аккуратно зачёсанными назад волосами, в невыносимо белой рубашке, с идеально прямой спиной и чуть сведёнными к переносице бровями, он больше похож на фантом, ожившую сказку, какое-то неописанное ни одним человеком магическое существо. Гарри смотрит, и просто очень, очень, очень сильно любит его, так сильно, что любовь эта вовсе не помещается в сердце. От неё хочется кричать, раскинув руки, но получается только краснеть под случайными короткими взглядами и кусать губы. В лаборатории всегда очень жарко, но Драко не позволяет себе даже закатать рукава до хруста отглаженной рубашки, хотя иногда тонкая ткань липнет к узкой, словно выточенной из мрамора искусным гением, спине. Гарри не задаёт вопросов, боится спугнуть это хрупкое, едва обретённое и, кажется, самим Драко неосознанное доверие. В один из поздних вечеров, уже плавно перетекающих в очередную бессонную для обоих ночь, Драко вдруг вытирает руки, привычным жестом отводит волосы назад, и смотрит на притихшего, успевшего вовремя перевести взгляд в книгу Поттера. - Предлагаю перекур и ужин. Ты вообще что-нибудь ешь? - А ты? – мягко парирует Гарри, и усиленно делает вид, что предложение провести ещё немного времени вместе вовсе не доводит его до состояния невменяемого восторга. Гарри умница, он очень хорошо держится. - Ты прав, - неожиданно легко соглашается Драко, и медленно, грациозно потягивается, заложив руки за голову. – Я в душ, потом ужин. - Может, - удивлённый собственной решимостью, робко предлагает Гарри, - у меня? Гермиона, наверняка, принесла что-нибудь, разогреть недолго, и вообще… Драко, без раздумий кивает, потом пьёт вино из высокого бокала, курит прямо за столом, и говорит о чём-то незначительном и лёгком, вроде цен на жабьи глаза и яд акромантула. Гарри, конечно, изо всех сил пытается поддерживать разговор, но получается у него так себе, если честно. Драко смотрит на него, разомлевшего от вина (oh you wish…), подперевшего чуть розоватую щёку рукой, и неопределённо хмыкает: - Что, влюбился, Поттер? Ошалевшее сердце внутри Гарри пропускает несколько ударов, делает кульбит, и ухает куда-то в район живота, так, что одновременно делается больно и сладко-сладко. - Пф, - неубедительно говорит Гарри, - не выдумывай… Малфой. Драко вдруг смеётся, почти легко, почти сочно смеётся, коротко запрокинув голову, потом салютует Поттеру бокалом, и смотрит прицельно прямо в глаза. - Ты же не должен врать. Или напоминалка от душки Амбридж уже не работает? - Да пошёл ты… - Ммм, сквернословишь... Какие прекрасные воспоминания… - тянет Драко, и весь этот разговор мог бы быть ужасным, если бы не был откровенно… шутливым и беззлобным. – Как в школу вернулся. Драко немного молчит, лениво дожёвывает кусок остывающего мяса, прикуривает новую ментоловую сигаретку, и вдруг говорит легко-легко, слегка прижмурившись, словно на несмелом весеннем солнышке: - Не бери в голову, Поттер. Я прекрасно знаю, что таких, как я, никто не любит. И надо бы сказать, возразить, поспорить, бесполезно попробовать переубедить, но Гарри вдруг делается так нестерпимо больно в груди, что он просто опускает взгляд в свой бокал, на дне которого осталось совсем немного красного, и молчит. Молчит, проклятый. И не за себя же болит, не за своё обесцененное чувство, а за этого, во всех смыслах маленького, ужасно одинокого, недоверчивого, колючего и совершенно опустошённого человека. Красивую оболочку, под завязку набитую гениальностью в зельеварении, знаниями истории и литературы, французским языком и давно уже просроченным, а от того совершенно безвредным ядом. - Драко… - Хуяко, - дурачится Малфой, и машет рукой, отметая всё ненужное, - забей. Это было лишним откровением. Не люблю сопливых разговоров. Потом Драко спит, как убитый, в постели Гарри, без брюк, но в рубашке с застёгнутыми манжетами, сжавшись в неуютный и колючий комок. Гарри смотрит на него, смотрит и смотрит, не смаргивая горячих беззвучных слёз, а потом набирается смелости и, наконец, как давно хотел, запускает дрожащие пальцы в шелковые нежные волосы. Ему кажется, что по пальцам течёт холодная расплавленная платина, смесь золота и ртути, амальгама. Драко спит, коротко прерывисто дышит во сне, а дурак Поттер отчаянно боится дышать, боится разбудить, боится, что этот болезненно сладкий момент его жизни закончится. Драко спит, Гарри смелеет, медленно-медленно наклоняется и, всё так же не дыша, касается сухими губами этой амальгамы, пахнущей недавно сваренным зельем, немножечко потом, сигаретным ментолом и, едва уловимо, чем-то тоненько-сладким. Этот запах Гарри запоминает навсегда, он врезается в ноздри, в память, в саму кровь, и то ли это яд, то ли панацея – и Мерлин не разберёт. - Я, - едва слышно говорит он, задыхаясь запахом светлых волос, - люблю тебя бесконечно… Но Драко спит, крепко спит, накрепко уверенный в собственной никомуненужности. За исключением работы в лаборатории в присутствии своего верного щенка, Драко тратит время на изматывающее мучительное одиночество, палящую ненависть к себе самому, короткий тревожный сон и долгие странные разговоры с Паркинсон и Грейнджер. Это удивительно и не поддаётся никакому логическому объяснению, но в обществе девушек Драко чувствует себя намного спокойнее и увереннее, чем в мужском. Будь то рохля Поттер, дружище Нотт или придурковатый, но патологически безобидный Уизли - рядом с ними Драко чувствует постоянную необходимость быть настороже. И только с девушками он может позволить себе не держать палочку наготове, чтобы защищаться. И в этом тоже нет никакой логики, просто жизнь так сложилась, что приходится постоянно обороняться, чтобы выжить. Вообще-то, это называется «паранойя». Для чего вообще выживать, Драко понятия не имеет. Влачить это жалкое мучительное существование, не имеющее ни смысла, ни радости, ни перспектив слишком утомительно, но, видимо, инстинкты берут верх над рациональным желанием подохнуть и, наконец, отдохнуть по-настоящему. Проклятая Метка, давно потерявшая создателя и хозяина, продолжает невыносимо жечься, беспрестанно напоминая неописуемой трусости, недостойной слабости, о неподъёмных совершённых грехах, глупых ошибках, повлекших слишком серьёзные последствия. В любом шкафу он видит Исчезательный Шкаф, который он сам, своими руками открыл, боясь гнева проклятого Лорда. В любой башенке, даже самой безобидной, он видит Астрономическую Башню, спасающего его, трусливого щенка, крёстного, летящего в пропасть Дамблдора и совершенно безумные глаза Беллатрисы. Воспоминаний слишком много, грехи слишком тяжелы, одиночество мучительно, невозможность - и снова страх – исповедаться душит. Драко не любит людей, но с самим собой ему просто невыносимо, поэтому он пользуется дураком Поттером, не осмеливаясь отплатить ему хоть чем-нибудь хорошим. - Он у вас блаженный, да? – спрашивает он во время очередных посиделок у девочек. – Поттер. Я имею в виду, он же откровенно не в себе. «Он весь в любви, куда уж там до себя», - грустно думает Гермиона, но она не какая-нибудь Паркинсон, и признаваться в чужих чувствах не намерена, никогда и ни за что. - Есть такое, - на удивление, без сарказма отвечает Панси, затягиваясь шоколадным дымом. – Безумный Поттер. Может, его назначат почётным святым, когда он отдаст Мерлину душу, и назовут в его честь какую-нибудь новую больницу для бедных и угнетённых. - Панси! - Да ну, - отмахивается та от своей девушки, - я только звучу грубо, не очень-то я умею выказывать беспокойство. - Хреново, наверное, быть при жизни святым, - задумчиво тянет Драко, и медленно отпивает постепенно теплеющего коньяка – вино ему уже поперёк горла. – А скоро, вестимо, стоит ждать особенно тяжёлого приступа. Никто из девушек не переспрашивает, как-то сразу поняв, о чём речь. Чем ближе второе мая, тем мрачнее и тише всегда становился Гарри. Но в том году всё несколько (настолько!) иначе, что Гермиона смотрит на друга всё больше встревоженно - предугадать его состояние в этот раз решительно не получается. - Наверное, ему стоит вернуться на работу. Ему так легче не думать о том, что произошло тогда со всеми нами. Он, знаешь, абсолютно во всём винит только себя. Даже Волдеморт для него – лишь декорация, сценарная условность. Но каждая смерть, каждая утрата, поломанная семья, исковерканная судьба, разбитое сердце… для него всё это – личный провал, исключительно его вина. Совсем не знаю, что с ним делать! Гермиона в отчаянье всплескивает руками и крепко жмурится. Бессилие выматывает, пожалуй, больше всего. - Гриффиндурок, - цедит Драко, и больше ничего не говорит. Себя он винит, святоша дракклов, Мерлин его прибери. Идиот! Что это вообще за манера –маниакально очищаться через страданье с таким упорством, словно это, блять, может сработать?! Не работает это нихрена – уж Драко-то знает! Страдание порождает только страдание, и ничего больше. Мордред свидетель - у этого долбоёба шрамированного есть хоть какие-то причины себя оправдать, он воевал, он противостоял, он, мать его, с п а с а л людей, и спас сотни, тысячи! У Драко никогда и близко не будет таких подарков судьбы, ему и зацепиться-то не за что, даже эфемерное. Чтобы не натворить дел и не наговорить лишнего, приходится напиться до практически невменяемого состояния, и забыться тревожным сном прямо тут, на диване в чужой гостиной. О да, в этом весь Малфой: как был паразитом, так паразитом и сдохнет однажды. Если бы ненависть к себе можно было превратить в воду, Драко без труда затопил бы полпланеты. Вопреки ожиданиям и прогнозам Грейнджер, Гарри накануне ужасной годовщины не уходит в себя, а, напротив, становится излишне деятелен. Он прислушивается к совету подруги и, не взирая на ворчание Сметвика, выходит на работу и пропадает там каждый день до тех пор, как голова не перестаёт соображать, а палочка не выпадает из уставших пальцев. Но, возвращаясь домой, Гарри не пользуется сваренным лично Драко просто отменным сонным зельем, а принимается за какие-то одному ему понятные чертежи и расчёты. И лучше бы его в этот период не трогать, чтобы не сбить с уже протоптанной траектории безумного движения, но Драко, неожиданно для себя, делает неутешительный вывод о том, что кошмары перестают его донимать только в том случае, если святой Поттер находится в непосредственной близости. Что там Гарри в них такого нашёл, Драко не понимает, ведь одной из отличительных черт каждого слизеринца является нерушимый эгоизм, облечённый в короткую мантру «мне надо – я беру». Против своей природы не попрёшь, Драко – слизеринец от кончиков волос до мозга костей, поэтому он, измотанный бессонницей и своими ужасными снами, болью в левом предплечье и слишком тяжёлыми мыслями, отлавливает Поттера после короткого ужина у девочек, и безапелляционно требует: - Ты будешь спать со мной. - Что? – Гарри, выглядящий совсем уж плохо, уже какие сутки держащийся на одних бодрящих зельях, хлопает своими тошнотворно длинными ресницами, и Драко едва душит в себе желание съездить по смазливой хорошенькой мордашке кулаком. Как можно выглядеть таким милашкой даже с двухдневной щетиной и синяками под глазами, что черней беззвёздного неба? Бесит. - То, - отрезает Драко. – Секс же я тебе не предлагаю, так что не нервничай. Можешь не разводить демагогию, а просто сделать, о чём просят? Гарри ошарашенно кивает, но лепечет безропотное «да, конечно, пойдём», а потом топает следом, как безмозглый барашек на убой. Драко злится на него (на себя!) так сильно. Гарри мается на чужом не очень удобном диване за неимением в квартире на первом этаже другого спального места, пока дыхание Малфоя, затянутого в плотную чёрную водолазку, не выравнивается потихонечку. - Тебе очень плохо, да? – робко спрашивает Гарри, и с силой прикусывает губу, потому что с Драко нельзя, нельзя, нельзя так откровенно. Драко молчит, вовсе не пытаясь делать вид, что спит. Отрывисто вздыхает, в один миг делаясь очень маленьким и жалким, и тихо говорит: - Je suis fatigué... Je suis tellement fatigué.* - Я знаю, - говорит Гарри, хотя вовсе не понимает значения этих мелодичных странных слов. – Я знаю, Драко. - Сволочью быть устал. От себя устал. От кошмаров. Как ты это делаешь? - Что именно? - Живёшь, - тише тихого говорит Драко, и даже не дёргается, когда Гарри обнимает его со спины, обволакивает уже знакомым, но всё так же непонятным сухим теплом из своей груди. - С трудом, - сознаётся тот далеко не сразу, выдыхает это признание в горячий затылок единственного любимого человека. – Кое-как живу, Драко, сикось-накось. Из последних сил. - Я могу спать, только если ты рядом. Какого драного фестрала так получается? Ты настолько свят, Поттер, что спасёшь и дьявола. Гарри молчит, чуть сильнее сжимает руки на ходящей ходуном впалой груди Драко, кажется, сжимает зубы, чтобы хоть как-то держать себя в руках, кажется, дышит с трудом. Драко рёбрами через одежду чувствует, как бешено бьётся его горячее сердце, и вот теперь, кажется его восхитительно идеальная, филигранно выверенная, всепоглощающая ненависть к себе достигает своего пика. Потому что Поттер отвечает то, чего Драко никак не ожидал. Тихо так, но почти спокойно, почти без истерики отвечает: - Пожалуйста, не обижай меня. Это совершенно бесполезно, у тебя ничего не выйдет, как ни старайся. Я всё равно останусь с тобой рядом. И Драко, впервые испугавшись, что не сдержит слёз при свидетелях, шепчет тихое «прости». Война покорёжила всех и каждого, кого успела коснуться. Но эти двое, каждый по-своему, были в её эпицентре, в самой сердцевине, и, на свою беду, стались живы. Навсегда поломанные, ничего толком, кроме боли не чувствующие, балансирующие на грани с безумием люди. Просто люди. Обычные исковерканные люди. * (фр) я устал... я так сильно устал...