amortentia

Гарри успевает закончить своё странное дело первого мая, незадолго до начала заката. Принимает душ, надевает что-то приличное, приводит лицо в порядок, и шлёт Драко журавлика. «Приходи ко мне, у меня кое-что для тебя есть. Если тебе не понравится, можешь надо мной посмеяться». Гарри волнуется ужасно, ведь он впервые в жизни делает что-то своими руками, делает большой подарок, делает подарок Драко. Драко приходит непривычно тихий, явно давно не спавший, явно и сам боящийся завтрашнего дня. Гарри видит это, но старается держать лицо и не сбиться с настроя. Но всё равно немного любуется: на Драко чёрная рубашка, не застёгнутая на верхние пуговицы, слегка помятые брюки, а его волосы, его невыносимо красивые волосы, жидкая амальгама, венец творения природы и магии – растрёпаны и спадают на лицо едва уловимо золотистыми брызгами. Так хочется к ним прикоснуться, но пока Драко не спит, Гарри на такое не решается, поэтому вынуждает себя оторвать восторженный взгляд, и взволнованно прикусывает губу. - Ты всё время сидишь взаперти, - несмело начинает он, - и в школе жил в подземельях, и тут… Не знаю, как обстояли дела в твоём мэноре, но мне подумалось… в общем, я просто покажу. Гарри просительно, осторожно улыбается, и уверенно взбирается на подоконник. Драко даже просыпается немного, вздёргивает светлую бровь. - Ты решил посвятить мне суицид? Не стоит, Поттер, право слово. Живым ты намного симпатичнее, да и похороны – не тот вид праздников, которые мне по душе. Гарри слушает это и, почему-то, не хмурится на весь этот мрачный бред, а улыбается, призывно машет рукой. - Пойдём, пойдём, ничего такого я делать не собираюсь. И на этих словах просто шагает из окна. Драко, и правда не спавший уже больше суток, делает судорожный вдох, подлетает к окну, чувствуя непривычно острый укол в сердце, а потом тихо стонет от облегчения: окно выходит не в пустоту, а на крышу. - Поттер, я тебя придушу. - Испугался, Малфой? – звучит Гарри откуда-то сверху, и голос его, кажется, почти смеётся. - Обойдёшься, - парирует Драко, и решительно выбирается на крышу. Делает пару неуверенных шагов по покатому склону, и выдох его невольно получается удивлённым. - Это что? Часть крыши оказывается плоской, Драко заходит туда, и быстро осматривает обстановку: широкий диван, явно трансфигурированный из выселенной из спальни Драко кровати, россыпь разномастных подушек, потёртый ковёр, низкий столик и… целая тысяча крохотных жёлтых и белых огоньков, висящих в воздухе подобно свечам в Большом зале Хогвартса. Приходится повторить вопрос. - Это что? - Это… - Гарри краснеет так, как ещё не краснел на памяти Драко. – Это… я просто хотел сделать место, где ты сможешь спокойно отдыхать и смотреть на небо. Закат уже скоро, думаю, будет красиво. – Он начинает тараторить, от смущения его и без того не шибко убедительный голос начинает подрагивать. – Гермиона меня научила и порядком помогла, так что тут стоит купол от дождя и, вроде как, ветра, так что можно сидеть в любую погоду. Я не знаю, может, конечно, это всё излишне романтично, просто я хотел, чтобы тебе было уютно, вот и придумал, на свой вкус, и я… - Поттер, - Драко обрывает этот торопливый поток слов, и опять, опять чувствует непонятный манящий грудной жар, исходящий от Гарри мощными волнами. – Поттер, это что, мне? - Тебе. Драко дышит медленно-медленно. Ещё раз оглядывается, уже внимательнее присматриваясь к деталям: на ковре орнамент из плюща и змеек; на диване нарочито небрежно разложено несколько книг; на столе стоит бутылка вина и два бокала. Драко медленно поднимает руки и жестом, перенятым у отца, потирает виски. Сердце как-то так бьётся, мелко и заполошно, что в горле делается щекотно. - Я… Драко, ну не нравится, и хрен с ним. Я должен был у тебя спросить, но мне хотелось сделать сюрприз… Обнимать горячего, взволнованного, н е в ы н о с и м о живого Поттера, тут же переставшего лепетать, оказавшегося просто идеального роста для таких вот дел, крепко обнимать и смотреть на разгорающийся над крышами окрестных домов закат оказывается с л и ш к о м для Драко хорошо. Незаслуженно хорошо. Так хорошо, что больно. Гарри, глупый преданный щенок, тут же притихает в объятьях, уютно и необъяснимо к о м ф о р т н о прижимается щекой к плечу Драко, и улыбается так откровенно, что он чувствует это каждой клеточкой кожи. Исходящие из его груди волны волшебного тепла успокаивают и вытесняют из головы все тяжёлые, горестные, болючие мысли, оставляя только умиротворение и острое желание заплакать от простой и невероятной одновременно красоты этого вечера. Вот так два человека окончательно и бесповоротно перестают враждовать. - У меня, - тихо говорит Драко, - никогда не было дома. - Теперь есть, - отвечает Гарри, и сейчас ему верится, всецело и легко. Да, теперь есть. Крохотный клочок мира в огромном океане боли и одиночества. Драко поражается тому, как у Гарри получается скакать между настроениями и моментально адаптироваться к ситуации. Кажется, что он настолько хочет жить, что жадно глотает, толком не жуя, каждый момент радости, покоя, затишья, перемирия, прекрасно зная, что всему этому, рано или поздно, придёт конец. И, скорее всего, рано. Поэтому он делает всё, чтобы отхватить по максимуму, не упустив и крошки щедро выделенного судьбой счастья. Наверное, стоит у него этому поучиться. Хотя, выдержат ли нервы такие качели, Драко не представляет. Но пока ведь можно об этом не думать. Гарри устраивается на диване, повёрнутом к закату, рядом с Драко, и опять очень легко говорит о всяких мелочах – о работе, книгах, Гермионе, о том, как придумал эту вот «Поднебесную» по его же выражению. А потом, когда на крышу опускается бархатная безветренная темнота, почти не волнуясь, ложится на спину и кладёт лохматую голову на колени Драко, усиленно делает вид, что смотрит на волшебные огоньки и на небо. Смотрит на Драко, конечно же. Только на него. Драко цедит вино, сейчас не вызывающее раздражение, и долго-долго медлит, прежде, чем положить узкую ладонь на горячий лоб, прямо поверх уже не так сильно заметного шрама. Ей-Мерлин, Гарри улыбается как святой. Совершенно блаженный. Словно нет в мире ничего плохого, да самой смерти словно нет, и не было никакой войны, и завтра не случится самый тяжёлый день в году. Удивительный он человек, всё-таки. Впрочем, кто бы ещё смог победить тогда? Только блаженный безумец. - Ты меня любишь? – вдруг спрашивает Драко, и как-то даже не успевает испугаться собственного вопроса. - Люблю, - не тратя и секунды на раздумья легко отвечает Поттер, и щёки его опять трогательно розовеют. - Но… этого быть не может. Гарри хмурится всего мгновение, а потом поднимает левую руку и показывает Драко кулак тыльной стороной. - Я не должен лгать, ты забыл? Да и не врут о таком. Драко долго думает, пытаясь осознать услышанное, медленно опускает голову, и смотрит на Гарри, прямо в его зеленющие глаза, отражающие волшебные огоньки. От красоты этого зрелища у Драко опасно щекочет в носу, и он коротко крепко зажмуривается. - Правда? - Конечно. Очень люблю. Сильнее всего на свете. – Поттер не только выглядит и улыбается, он ещё и говорит, как святой, и Драко, впервые в жизни, позволяет себе просто слушать, не спорить и не оспаривать. – Я, кажется, всю жизнь тебя любил. Просто был дурак, Драко, я был такой дурак. Если задуматься, то я же сам сделал тебя своим врагом. – Голос у святого едва слышно надламливается, и выражение лица неуловимо меняется на печальное, хотя он всё так же продолжает улыбаться, глядя в с в о ё л и ч н о е Небо. – Драко… я действительно очень жалею о многих, многих вещах, которые совершил. Я знаю, что тогда, первого сентября, на первом курсе, я должен был пожать тебе руку и принять предложение дружить. Но я был маленьким и глупым, Драко. Я вырос среди маглов, на меня столько всего свалилось… я совершенно не знал, где правда, а где ложь, я ничего не понимал в этом новом и до озноба пугающем меня мире. Я… я должен был пожать тебе руку. Сколь много мы могли бы тогда избежать – подумать страшно. Драко слушает это всё, и каждое откровенное, болезненно честное, невыносимо искреннее слово остаётся в нём, впечатывается в подкорку намертво. Эмоций и признаний Поттера оказывается так много, что собственным мыслям в голове Драко не остаётся места. Поэтому он просто слушает, а потом сбивается с дыхания. Потому что нет, Поттер не плачет. Не всхлипывает даже, и голос его не дрожит, но по его вискам, одна за одной, катятся огромные слёзы, теряясь в чёрных кудрях над ушами. - Прости меня, пожалуйста. Я, правда, бесконечно тебя люблю. Даже и не думал, что однажды смогу тебе это сказать… Вообще-то, это я собирался тебе подарок сделать, а вышло, что это сделал ты – дал возможность признаться. И мне сейчас так хорошо, Драко, слов нет. Поэтому ты, пожалуйста, не дразнись, ладно? Драко Люциус Малфой, которого, по сути, никто, никогда не любил, слушает невыносимо трогательные признания, и тихо-тихо дышит, чтобы не перебивать, не сбить, не испортить момент. Нет, конечно, у него есть двое близких друзей, да и мама к нему всегда неплохо относилась, но вот в чём штука: раньше Драко совершенно искренне полагал, что знает, какую хрень называют «любовью», и почитал её верхом слабости… А сейчас он смотрит сверху вниз на невероятного Поттера, на слёзы, катящиеся и катящиеся из его невероятных глаз, и вдруг понимает, к а к именно он сумел победить Тёмного Лорда. - Это… это поэтому я чувствую от тебя… такое тепло? Гарри кажется немного сбитым с толку, словно он не совсем понимает, о чём речь, даже трогает осторожно свою грудь, но кивает уверенно и твёрдо. Драко неопределённо хмыкает на это, всё никак не осознавая, что всё происходящее реально. - Хреновый у тебя вкус, Поттер, - тихо и непривычно для себя ласково говорит Драко, несмело сдвигая ладонь со лба на мокрый висок. – Развёл сырость. Тебе бы, Поттер, выбрать кого подостойней. Того же Уизли, или там, Лонгботтома… У меня-то из всех достоинств что, кроме красоты? Дерьмовый я человек, и таких милостей совсем не достоин. Драко опять, опять откровенно трусит, сбегает от того, что может сделать счастливым, а потом, в один момент, обязательно закончится, и этим раздавит. Просто уничтожит. Поттер хмурится, поджимает губы, и говорит очень сердито: - Знаешь-ка что, мистер Малфой. Ты тут не самый умный, так что позволь мне самому решать, кого мне любить! Выискался тоже, критик! Драко коротко смеётся даже, потому что Поттер выглядит совсем не устрашающе, а как-то неприлично мило, такой трогательный и доверчивый дурачок наивный. - Только не бей, ладно? Я не самый умный, Поттер, я вообще не умный. Трус и тряпка, что с меня взять. Конечно, ты волен решать сам, просто мне откровенно обидно, что такое вот сокровище, - он проводит пальцами по виску Гарри, по лбу и второму виску, вытирая слёзы, - досталось самому недостойному человеку во вселенной. Со мной, Поттер, всё настолько безнадёжно, что даже тебе меня не оправдать. Я совершил так много ужасных, непростительных ошибок, что треснуть бы себе самому Авадой в лоб, да кишка тонка. Даже на это я не способен. - Прекрати, - просит Гарри, поднимается, садится, скрестив ноги, и смотрит побитой собакой. – Драко, прекрати говорить такие ужасные вещи. Ни в чём таком ты не виноват. За что ты клеймишь себя? Ты же не сделал ничего, настолько ужасного, чтобы… - Я впустил Пожирателей в Хог, - неожиданно холодно отрезает Драко, как бритвой по живому полосует. - Ты был напуган. - Поэтому я и говорю, что трус. - Ты был ребёнком! - Мы все были детьми, - Драко говорит так, что Гарри кажется, словно он весь покрывается инеем, и неожиданно хочется просто встать, разбежаться, и броситься с крыши на мостовую. – Ты был ребёнком, Грейнджер, Уизли… Лонгботтом, который один собрал целую армию и, вопреки самой смерти, противостоял ублюдкам. Так что оправдание слабое. Просто я настоящий, непревзойдённый трус. - Ты… ты просто… ты не виноват, Драко… Гарри выглядит таким растерянным, что Драко, гонимый жаркой волной страха и стыда, резко задирает рукав на левой руке и буквально тычет Гарри в нос уродливой Меткой. - Я Пожиратель, Поттер. Твой кровный враг. Один из тех, кто учинил эту проклятую войну. Или ты скажешь, что и это не страшно? - Это очень страшно, - едва слышно выдыхает Гарри, а потом вытворяет такое, от чего Драко буквально чуть не взрывается. Наклоняется вперёд и, безмозглый святоша, очень мягко целует сухими губами самую сердцевину Метки. - Это – твоё прошлое, - тихо-тихо говорит, - оно – часть тебя. И, как бы это ни звучало, я люблю и его. Ты ни в чём не виноват, Драко. Я – виноват, на моих руках бессчётное количество упущенных жизней, а ты… ты просто… - Да пошёл ты, больной придурок! Драко оказывается слишком слаб для этого всего. Он оказывается настолько взвинченным, что, даже не вставая, умудряется – бац! – аппарировать. Гарри несколько тягучих мучительных мгновений просто хлопает глазами, силясь понять, что произошло, а потом делает только одно движение палочкой, едва слышно произнося отменяющее заклинание. Просто стоит посреди этой уродской крыши под всё более сильным ветром, пока ночное небо затягивается тучами, пока не сгущается едва прогретый ночной воздух. В годовщину номинальной победы Гарри Поттер, Мальчик-который-выжил, не выживает. - Ну давай, - говорит он небу, - устрой достойный фон для этого всего. Небо ли идёт на поводу Героя, или дело в том, что в этом городе почти всегда идёт дождь, но он начинается, блять, как в дурном-дурном магловском фильме с нулевым бюджетом. Гарри Поттер, который всегда мог больше прочих, даже тогда, когда уже совсем не мог, сейчас не может на самом деле. Он просто стоит посреди уродской крыши, слушает, как с тихим тоскливым шипением гаснут огоньки сотворённого им волшебства, как намокают страницы старинных книг, как увесистые капли собираются в опустевших бокалах, как медленно неотвратимо рушится его жизнь.