amortentia

Драко оказывается в родном ненавистном поместье, видимо, выбрав его, как направление, по привычке. В случае любой, даже незначительной опасности, трусливый жалкий хорёк всегда юркал в родительское гнездо. - Сын? – надменно и едва заметно удивлённо спрашивает явно направляющийся в спальни Люциус Малфой, и смотрит на абсолютно спокойного, непреклонно ледяного, такого же надменного Драко. - Извини, отец, что без предупреждения. Мне срочно понадобилось несколько книг, я работаю над новым зельем. Люциус, слава Мордреду, принимает эту версию, одобрительно кивает, и откидывает длинные волосы за плечо. - Что ж, первые три секции библиотеки в твоём распоряжении. Надеюсь, тебе не нужно ничего о с о б е н н о г о? - Нет, вовсе нет, необходимые мне книги всегда н а в и д у, - с им одним понятным значением отвечает Драко и копирует лёгкий кивок отца, символизирующий поклон. - Мне приказать подать ужин? Поделишься достижениями? - Не сегодня, я оставил зелье на огне. Передай матери моё почтение. Когда мне будет, чем поделиться, я сделаю это. Ещё раз прости, что побеспокоил. Люциус немного медлит, потом притворно зевает, и, прямой, как струна, уходит в сторону спален, не удостоив сына прощания. Драко, наконец, переводит дух. Приходится даже прижать ладонь к груди, к заходящемуся сердцу, потому что всё, что произошло буквально только что – более, чем ужасно. Да и аппарация никогда не была для Драко чем-то приятным и успокаивающим. Но, видит Мерлин, он согласился бы без обезболивающего самолично вынуть кишки из своего тощего брюха, согласился бы расщепиться на сотню частей при перемещении, лишь бы не знать, не помнить того, что ему наговорил идиот Поттер. Лишь бы не совершать того, что он только что совершил. Опять разбил. Опять уничтожил. Оттолкнул единственного, возможно, человека, относящегося к нему… так. Просто готового ему простить одним махом все грехи. Хорошего, Мордред его раздери, парня. Ге-ро-я. Драко не уверен, что хочет дышать дальше, не уверен, что у него осталось хоть что-то, за что можно держаться. Но он твёрдо уверен в одном – загубив столько жизней, он только что спас одну. Самую важную, бесценную, чистейшую жизнь. Спас Героя от себя. Гарри не склонен к агрессии, но сейчас, промокший до нитки и замёрзший до самого центра души, он позволяет себе парочку Бомбард, превращая свой оказавшийся совершенно ненужным подарок в гору мусора, пепелище. На шум прибегает Гермиона, долго встревоженно зовёт по имени, потом догадывается выглянуть в окно, и тихо охает. Гарри стоит у самого края крыши, недалеко от окна, и невидящим взглядом смотрит вниз. Утро второго мая встречает победителя Второй Магической унылой промозглой хмарью и полным, беспробудным отчаяньем. Ну, хотя бы о горестях войны Гарри не вспоминает, чёртов лицемер. А как красиво выдавал свою тоску по Малфою за чувство вины и долга, за горечь утрат и скорбь по смертям! Поделом ему, двуличному трусу, поделом. - Гарри? - Его нет дома. - Гарри, милый, что стряслось… Мерлинова борода, да что тут произошло?! - Никого нет дома, - стеклянным голосом повторяет Гарри, и очень хочет сделать ещё один шаг, малюсенький шаг, после которого будет немножко больно, зато после – спокойно и тихо-тихо-тихо. Гермиона очень быстро оценивает ситуацию, в ужасе распахивает глаза, и осторожно выбирается на скользкую крышу, под моросящий противный дождь. - Гарри, пожалуйста, пойдём домой… Давай, пошли в дом, ты простудишься… Я уверена, что мы сможем всё поправить, пошли домой. - Нет у меня дома, Герм. Ничего у меня нет, и не будет. Ты иди, и правда стыло, заболеешь, Паркинсон будет ругаться. Ты иди, хорошо? - Нет. - Иди. - Нет, Гарри. - Да проваливай ты к Мордреду! – рявкает Поттер, и сам себя не узнаёт. Гермиона не узнаёт его тоже, смотрит сначала испуганно, а потом просто очень грустно и при этом так ласково, что Гарри очень хочется закричать во всё горло. Он и кричит. Изо всех сил, коротко, яростно. Легче не становится, и непереносимая боль в груди, казавшаяся не столь значительной, сейчас становится всё ощутимее, всё жарче, всё сильнее. - Прости. Прости, родная, я немного не в себе. Устал просто. Ты иди в дом, всё… Договорить он не успевает – понявшая, что разговорами и уговорами дело не решить, Гермиона хватает его за руку и просто аппарирует на несколько метров в сторону – в стылую из-за ночного дождя комнату. Впрочем, Гарри на это особо не реагирует, просто стоит, безвольно опустив руки, опустив голову, и мелко-мелко дышит. - Где Драко? – спрашивает Гермиона, заклятием запирая окно так, чтобы без её ведома его было не открыть. - Я не знаю, - Гарри дёргает плечом. – Я не знаю, где он, Герм. Я его, кажется, очень сильно обидел. - Да чем ты мог его обидеть? - Я не знаю, Герм. Я не знаю. Но он меня… ненавидит. - Он так сказал?! – Гермиона чувствует, как её душу затапливает холодной яростью. Сейчас больше всего ей хочется придурочного хорька хорошенько покалечить, а потом сдать на руки целителю Поттеру, и пусть себе объясняются. - Нет, - Гарри сокрушённо качает головой. – Но я это чувствую. Гермиона проглатывает ругательства, и просто долго смотрит на Гарри, к которому и прикоснуться сейчас страшно, таким он кажется хрупким. Да и не нужны ему сейчас её прикосновения – это совершенно очевидно. Но сердце рвётся от сочувствия, и как ему, такому дурачку влюблённому, помочь – она понятия не имеет. - Гарри, тебе нужно поспать, - тихо просит она. - Ты иди, я лягу. Не выпрыгну я в окно, обещаю. И ничего в этом роде другим способом не сделаю, честно. Ты иди, на самом деле, иди, пожалуйста. Гермиона медлит, но ей кажется, что Гарри нужно побыть одному перед тем, как она приступит к серьёзным расспросам. - Гарри? - М? - Я люблю тебя. Помни об этом, пожалуйста. - Спасибо. В смысле, я тебя тоже. Иди уже, пожалуйста, наконец. Гермиона, совершенно ошарашенная всем произошедшим, видит, как у её лучшего друга трясётся нижняя губа, но она прекрасно знает, что при ней он будет держаться. Когда она закрывает за собой дверь, то слышит сдавленный, отчаянный вой. Она, конечно, не спит. Патронусом просит Панси вернуться домой как можно скорее, и долго отчаянно плачет от бессилия и сострадания. В один и тот же момент, в утро страшного мрачного праздника, в крохотном доме на окраине Косого переулка, об одном и том же три человека льют горькие, безутешные слёзы. Панси – большая молодец, она выслушивает свою девушку, и долго-долго её утешает, баюкает в руках, упрашивает выпить снотворного зелья, самую малость, чтобы успокоиться и хоть недолго вздремнуть. Не ругается, не сквернословит, не порывается затеять безобразную драку, хотя могла бы. Но сейчас она нужна здесь, дома, поэтому она просто гладит некрепко спящую Гермиону по спутанным кудрям, тихо мурлыча невнятную детскую колыбельную. Гермиона просыпается после полудня, сразу подрывается и мчится наверх, чтобы проверить, как там человек с явно разбитым сердцем. Она замирает в дверях, потому что Гарри Поттер стоит ровно там же, где она его оставила много часов назад, сутулый, жалкий, такой пустой, что вся комната вокруг него, весь город вокруг него, весь мир вокруг него кажутся пустыми и покинутыми. Девушка вспоминает своё неблизкое, но исчерпывающее знакомство с Дементорами, и понимает, что даже рядом с ними было повеселее. В Гарри такая непереносимая тоска, что она просто разъедает всё вокруг, впитывается в стены, в мебель, в сам воздух. - Гарри? Гарри вздрагивает всем телом, потом видит Гермиону и с присвистом втягивает воздух через сжатые зубы, так, что ей невольно хочется извиниться за то, что она не Драко. - Гарри, милый… - она осторожно подходит, берёт за неестественно и пугающе холодную руку, тянет на диван, вынуждает лечь. – Гарри, хороший мой, всё образуется. Всё наладится. Я уверена, что он просто вспылил, ты же знаешь его вздорный характер. Остынет, и вы сможете поговорить… - Нет смысла. У меня больше вообще нет смысла для… ни для чего. Драко к нему, конечно, не вернётся. Он очень чётко дал это понять: слюнтяи и эгоисты с комплексом героя мистера Малфоя никак не интересуют. Гарри говорит это, а больше не говорит ничего. Просто лежит на боку и смотрит в одну точку, потом засыпает, просто постепенно отключается. Спит очень долго, а едва сдерживающая новые слёзы Гермиона просто сидит с ним рядом, и осторожно гладит по руке. Паркинсон всегда была умницей – Драко не усомнился в этом ещё ни разу. Поэтому она, ворвавшись в квартиру на первом этаже, не начинает ругаться, обвинять, причитать или допрашивать. Она просто подходит к сидящему на подоконнике уставшему Драко, замахивается, даёт ему звонкую, мощную пощёчину, а потом обнимает, прижав тяжёлую горячую голову к своему плечу. - Что же ты делаешь, дурачок? – тихо и очень ласково спрашивает она, а Драко жмурится, потому что такого друга он тоже не заслужил. – Что же ты натворил? Драко, Драко, он же тебя п о н а с т о я щ е м у любит. Так сильно тебя любит. Как ни в одной книге не описано… Ему сейчас очень больно. Он же опять, опять во всём винит только себя. А тебе всё простил. – Она наклоняется и осторожно прижимается тёплыми губами к влажному горячему виску, и продолжает ещё тише, потому что то, что она говорит – очень большой секрет, сокровенная тайна: - Он же всё-всё тебе простил, Драко. Понимаешь? Всё. Ты теперь совершенно безгрешен, чист, как новенький пергамент. И не тебе, придурочный, судить, достаточно ли его прощения. И не тебе оспаривать. Сам назвал его святым, так что не спорь. Ты, в конце концов, кто такой, чтобы сомневаться? Он тебя простил, значит, нет у тебя за душой грехов, ни одного не осталось. - Я так не могу, Панс. Панси вздыхает, но чувствует крохотное облегчение, когда Драко несмело кладёт руки ей на талию, отвечая на объятье. - А он иначе не может. Ну кто ж виноват, что ты выдумал влюбиться в блаженного? Драко вздрагивает, но Панси держит крепко, и тот снова обмирает в её руках. Спорить с очевидным слишком глупо. - Не достоин я его… любви. - Малфои, - тихо фыркает Паркинсон. – Вечно вам нужно, чтобы последнее слово было за вами. Хочешь, открою тебе величайший секрет? – Драко невнятно кивает. – Всё очень просто, Драко. Ни друзей, ни любви заслуживать не нужно. Просто в тебе что-то есть такое, что разжигает в другом необъяснимый огонь, и этого достаточно. Если так подумать, то я Герм тоже ничем не заслужила, но я не думаю об этом. Просто благодарю судьбу за то, что она свела нас с ней, и живу этим, пока есть возможность. А ты что? Опять всё рушишь. Проверяешь Поттера на прочность, как нас с Тео проверял когда-то? Так я тебе вот что скажу, он почти бессмертный. Почти, Драко. Он когда с Лордом и прочей швалью боролся, ему было, ради кого. А с тобой ему бороться незачем. За тебя нужно бороться с тобой же, а этого он делать не будет, потому что любит. - Я не могу, Панс. Не могу, я не могу. Я… - Боишься ты, Хорёк. Как есть – боишься. А чего? Быть счастливым? Или выдумал себе, что счастье обязательно кончится, ровно в тот момент, когда ты к нему окончательно привыкнешь, расслабишься и откроешь незащищённое брюхо? - Боюсь. - А смерти Героя на собственной совести не боишься? Драко начинает дрожать так сильно, что Панси не остаётся ничего, кроме как гладить его по голове, шептать бесконечное «тшш», «возьми себя в руки» и «пока ещё никто не умер». Помогает слабо, приходится наколдовать стакан воды, а потом призвать бутылку коньяка, который Драко отпивает прямо из горла. - Я всё испортил? - Пожалуй, что так, братишка. - И… и что… всё? Теперь всё? - Какой же ты малыш ещё, - вздыхает Панси, и обнимает так, чтобы одной рукой гладить по голове, а другой – по напряжённой влажной спине. – Теперь твоя очередь быть героем, Гарри своё уже отгеройствовал. Спасай. Драко кивает, но прекрасно понимает, что не найдёт в себе сил на то, чтобы просто произнести имя героя, хотя бы мысленно. Сколько из себя Мордред знает что ни корчи, а суть всё равно едино. Хорёк, он Хорёк и есть. Драко не выходит из своего самовольного заточения многие, многие дни, толком не ест, почти не выходит из лаборатории. Сваренная им просто так, лишь бы занять руки, Амортенция, упорно пахнет песком, медицинскими зельями, едва уловимо пылью, едва уловимо потом, и красным апельсином. От этого запаха делается очень сложно дышать, от мыслей голова грозится разорваться. Единственное, что помогает не орать от боли – коньяк, и Драко питается, в основном, только им. Коньяк и сигареты, бессонница, и бесконечная Амортенция, заполнившая уже всю доступную посуду. На исходе второй недели приходит мисс Грейнджер, мрачная и очень тихая, не здоровается, не скандалит. Протягивает пузырёк с белёсым веществом, и глухо спрашивает: - Думосбор есть? Не готова я тебе это пересказывать, но… Она вдруг поднимает на Драко умоляющий, отчаянный взгляд, и даже складывает руки на груди, как в молитве: - Драко, пожалуйста… Драко, он, кажется, умирает. Просто угасает, и скоро угаснет совсем. Ему без тебя никак, ну неужели ты настолько бездушная скотина? Я так не хочу жалеть о том, что он вытащил тебя из горящей Выручай-комнаты! Спаси ты его, я тебя умоляю! У меня не получается! У меня просто не получается… И закрывает лицо руками. Драко, никогда до этого не видевший женских слёз, сейчас моментально трезвеет, сжимает в руке пузырёк с воспоминаниями. - У меня… тут нет. Грейнджер, я не знаю, что… Гермиона берёт себя в руки, сердито утирает слёзы, и говорит очень быстро: - У меня есть Думосбор, мне для работы нужно. Так что сейчас ты просто поднимаешься наверх, смотришь на этот ужас, а потом, драккл ты проклятый, - дальше она чеканит так, что у Драко мурашки: - А. Потом. Просто. Берёшь. И. Спасаешь. Моего. Лучшего. Друга. Смотреть чужие воспоминания Драко всегда любил. Поттер как-то рассказывал, что это чем-то напоминает просмотр фильмов в три-дэ, правда, тогда он так особо и не понял, что это такое. Но сейчас предстоящий "фильм" ему совсем не нравится. Гермиона сидит на диване, и требовательно ждёт, Панси же курит у окна, и никак не помогает собраться с силами. Поэтому приходится самому. - Герми, - очень грустно и очень тихо говорит герой Гарри Поттер, осунувшийся и похожий на позабытого Мерлином бездомного, - Герми, пожалуйста, ну отпусти меня. Ты же мой друг, - говорит герой Гарри Поттер, сидя на своём диване, безвольно откинувшийся на спинку, и глядящий на собеседницу с дикой смесью равнодушия, отчаянья и мольбы. – Пожалуйста, отпусти, мне невыносимо. Гермиона жмурится, сглатывает, прикусывает губу, но отрицательно качает головой. - А как же я? Как же я без тебя, Гарри? - Ты не одна. - И ты не один! - Прости… Прости, хреновый из меня друг, да? У меня столько замечательных людей вокруг, а я всё равно так один, словно вокруг меня забыли создать вселенную. Я так устал, Герм… Я очень устал. Ну вот так вышло, такая у меня судьба корявая – всю жизнь, почти с рождения, бегать от смерти, а потом самому к ней проситься. Гермиона плаксиво кривится, берёт Гарри за руку, не находит слов, а тот вдруг улыбается этой вот своей безумной солнечной улыбкой, тощий маленький в огромной толстовке, почти мёртвый. - Ну что ты так плачешь? Ты же не плачешь, когда даёшь человеку лекарство? Ну не могу я без него, ну не могу, понимаешь? Быть ему врагом – не-мо-гу. Я бы может и смог, если бы не увидел однажды, как он мне, лично мне улыбается. Махонькой такой, малфоевской-малфоевской улыбкой. Ты даже не представляешь, как это красиво. А потом улыбка исчезает, гаснет, и весь Поттер гаснет, забирает у Гермионы руку, безвольно опускает на свою коленку. - Я так сильно его люблю, Герми. И я же вовсе не напрашивался в любовники, не набивался в лучшие друзья. Просто ненависть его, презрение это – невыносимы. Отпусти меня,а? - Не отпущу. Не отпущу! Гарри, если ты умрёшь, он себя сгноит заживо! Он себя никогда не простит! - Ты простишь. Ты простишь его, Герм, потому что я очень тебя об этом прошу. Ради меня, обязательно простишь. И Панси простит, он её послушает. Устал я совсем. Так болит, никак не проходит, я не могу так больше. Мне пора, Гермиона, хорошая моя… Я к маме хочу. У меня же никогда не было мамы, и я так к ней хочу, чтобы пожалела, успокоила. Мне надо так много передать Седрику. Что мы победили, что мне нестерпимо жаль, что я повинен в его смерти, но я попытался искупить, я победил. Что его отец так сильно скучает, тоскует, но живёт как-то… - Седрик всё знает, Гарри. - Северусу сказать так много, - продолжает Гарри, словно вовсе Гермиону не слыша. – Что считаю его героем, что был бы у меня сын, я назвал бы его в честь самого храброго и верного человека в истории. Сказать ему, как мне жаль, что я не доверял ему, я был так неправ… Я хочу к ним, Гермиона… Я маму девятнадцать лет не видел… Воспоминание обрывается, Драко выныривает в реальность, и едва не задыхается. Горло дерёт как от долгого бега на морозе, сердце колотится, как бешеное. Это же безумие какое-то! Что удумал, гриффиндурок?! Из-за него, Драко, умереть решил? Драко толком даже не помнит, как выбегает из квартиры, взлетает вверх по ступенькам, чуть не вышибает дверь. В голове стучит лишь отчаянное «только бы успеть». - Поттер, - сипит Драко и тяжело падает на потрёпанный диван рядом с бледной тенью героя, - ты обязательно познакомишь меня со своей мамой. Но не сейчас, я пока что не готов. Это слишком серьёзный шаг. А одного тебя к ней я не отпущу.