amortentia

Поттер оказывается просто невероятной умницей: не задаёт глупых вопросов, не даёт неуместных комментариев, трепетно охраняя излишне неустойчивую и хрупкую психику Драко. То есть, он просто отвечает на поцелуй, растекаясь податливой доверчивой лужей, зарывается пальцами в невыносимо платиновые волосы, безбожно разлохмачивая их, и ничем не выдаёт ни смущения, ни неуверенности. С Драко ему никогда не будет легко. Но всё хорошее имеет пакостное свойство заканчиваться, а значит, заканчивается этот поцелуй, и Поттер, его Котёночность, тихо недовольно хнычет, приподнимаясь к Драко, но получает только ещё один короткий и весело-звонкий поцелуйчик. Впору бы возмутиться, но Драко гладит его по щеке, а потом деловито устраивается сверху, беспардонно устраиваясь между ног своего… как назвать человека, с которым только целовался и ничего больше? Драко задумывается об этом на мгновение, останавливается на привычном «Поттер», и только с некоторым удивлением отмечает, как просто тот допускает подобное положение, и с какой наивной лёгкостью устраивает ноги на его бёдрах. Открывать глаза Поттер не спешит, просто ластится к ладони, влажно касается губами тонких фиолетовых венок на узком запястье, и улыбается так, что у Драко сердце тянет. - Не боишься, Поттер? - Не боюсь, - выдыхает тот едва слышно. – Тебя – не боюсь. Драко смотрит на его безмятежное лицо очень внимательно, и всё никак понять не может, как этот человек дважды победил смерть, боролся с самым концентрированным злом, и вышел победителем. Как вообще дожил до двадцати лет. Такой и в мирное время совершенно не жизнеспособен. - А если, - тихо-тихо говорит Драко, - я сделаю тебе больно? - Делай. - Если я предам тебя? Внешне Поттер остаётся так же безмятежно счастлив, но Драко чувствует то, что сам для себя может описать только тонкими струйками ледяного холода, прошившими волны уже почти привычного жара. - Предай. - Ты с ума сошёл? Поттер вдруг открывает глаза, и смотрит на Драко без тени нежной котёночности – очень уверенно, очень спокойно, очень взросло. - Если тебе нужно кого-то предать, то пусть это буду я. Если тебе нужно на ком-то отыграться за всё, что ты пережил – отыгрывайся на мне. Делай что хочешь, Драко, только не будь ко мне равнодушен. Это всё, чего я прошу. Драко переваривает услышанное с большим трудом. Подобное просто не укладывается не то, чтобы в его систему ценностей, а просто в область возможного. О таком даже в дурных книжках про вечную любовь истеричных ведьмочек не пишут, он уверен. Ни у кого бы просто не хватило фантазии такое выдумать. Сердце бьётся где-то в горле. Холода в спасительном тепле становится всё больше, и это пугает так, как не пугали даже объятья Лорда в день Битвы за Хогвартс. Поэтому Драко наклоняется, и очень осторожно целует снова. - Думаешь, я смогу? Поттер молчит, и Драко замирает в ожидании ответа. Сейчас, кажется, на карту поставлено куда больше, чем просто его судьба и сама жизнь. Мгновения тянутся бесконечно долго, пока Поттер собирается с ответом, и Драко думает, что просто перегрызёт ему сонную артерию в один укус, если тот только скажет… - Нет, не сможешь. Я тебе верю, Драко. Драко выдыхает так, словно только что избежал собственной смерти, хотя, на самом деле, примерно так и было. Дурацкий наивный Поттер сцеловывает этот нервный выдох, и холод из его груди отступает. - Вообще-то, - тихо говорит он, - любовь, это синоним доверия. Я люблю тебя, а значит, доверяю. Никогда раньше Драко не чувствовал такого смущения, вообще никакого не чувствовал, но мистер Поттер, это синоним оксюморона «невозможное возможно», и не остаётся ничего, кроме как смириться с этим. - Как у тебя так легко получается говорить это… И снова Поттер оказывается просто образцовой умницей, потому что п о н и м а е т, что это вопрос был не вопрос, но робкое, неумелое, смятое, но признание. Поэтому он просто тянет к себе, и коротко, слегка суматошно целует, куда придётся, и каждый поцелуй его, это молчаливое «я научу», «ты не пожалеешь», «я подожду», «я не предам», и ещё добрая сотня разных невероятных для ошалевшего Драко обещаний. Мистер Гарри Поттер, скрепя сердце, решается отправиться на работу через двое суток после своего первого в жизни поцелуя, но вовсе не потому, что опасается за своё место, а потому, что очень серьёзно боится Драко надоесть. Получив короткую передышку, Драко приводит себя в идеальный порядок, и, рассудив, что близких друзей предупреждать не обязательно, поднимается в «женскую обитель» с целью получить хотя бы немного съедобной еды. Желательно – горячей. - Вот и вини меня потом в том, что я похожу на маму Рональда, - шутливо ворчит Гермиона, глядя на несущую из кухни бутылку вина Панси. – Алкоголики. Вокруг меня сплошь голодные взбалмошные мужики и одна своенравная мадам, от которой ничего хорошего ждать не приходится. Мисс Паркинсон тушит пожар в зародыше коротким поцелуем, протягивает бутылку «взбалмошному мужику», и придирчиво его осматривает, пока тот занимается откупориванием и разливом. - Ты решил хлебнуть раздувающего зелья? У тебя губы, как у вокалистки Ведуний, честное слово. Драко сначала прикрывает рот рукой, а потом смотрит на Панси хитро и так откровенно горячо, что у той не остаётся ни единого вопроса. - Сгинь, ведьма. - Прощу тебя только потому, - отвечает та, - что по… детка, какой сегодня день недели? - Четверг. - … по четвергам я особенно лояльна к одуревшим счастливым геям с наконец устроившейся личной жизнью. Драко тихо шипит, явно изображая парселтанг, но Панси только широко улыбается и салютует бокалом: - Извини, но переводчик куда-то делся, так что я тебя не понимаю, друг мой. - Моя личная жизнь ещё не окончательно устроилась, - вдруг говорит Драко, и идёт к окну, бесцеремонно выуживает сигарету из пачки своей подруги, садится прямо на подоконник, и зачем-то добавляет: - Что-то я боюсь его… трогать. Паркинсон непередаваемо закатывает глаза. - Мордред, да ты ещё и целомудренный! - Я – нет, а он вполне, и что-то я пока не решаюсь. Разговоры разговорами, но жрать действительно хочется, и на какое-то время Драко ставит философствования на паузу во имя удовлетворения базовых потребностей. Кто бы ему сказал, что он будет с таким удовольствием есть еду, приготовленную гряз… Грейнджер – заавадил бы без раздумий. Что и говорить о жизни в крохотной квартире, хронической эмоциональной дистабильности и Гарри-свет-Поттере под боком каждую ночь. - Надо оставить для Гарри… он же сам в жизни не поест. Одно горе с ним – то страдает, то ликует, как выжил-то – не понимаю. - Он сказал, что вернётся поздно. Дел, мол, много накопилось, а он и так слишком задержался в отпуске. - Да, работа, это его вторая слабость… после тебя. Драко, слегка разомлев от вкусной еды и вина, расслабляется и впадает в лёгкую задумчивость. - Знаешь, что, Грейнджер? - У меня есть имя, между прочим. - М, поздравляю. Так вот, я всё думаю… просто ты его подруга и всё такое, ты близка с ним целую вечность, к тому же ты… эм… девушка. Гермиона, решившая, что на Малфоя обижаться – себя не уважать, тихо фыркает, но Панси замечает, как та вся напружинивается. Да, по части интуиции с мисс Грейнджер не сможет соревноваться никто. - Иногда, - вздыхает Драко, - мне кажется, что он не в своём уме. В том смысле, что он безумный. Гермиона берёт бокал и наливает себе немного вина, хотя обычно пьёт только когда приходят гости. Панси хмурится, но обещает себе не встревать в этот диалог, потому что сама она имеет к Поттеру весьма посредственное отношение. - Ну… - Гермиона улыбается, но как-то грустно и тепло одновременно, и Драко мысленно клянёт всех драккловых гриффиндорцев за вот это вот… вот это вот мимическое издевательство. – Так и есть. В том смысле, Драко, что… ох, нелегко всё это. Так и есть, совершенно безумный. Это ещё мистер Сметвик мне говорил, когда в первый раз просил меня запереть его дома и заблокировать камин, чтобы на работу не сбежал. У него действительно что-то в голове повредилось на этой проклятой войне. Мистер Сметвик мне даже диагноз называл, о я тогда так испугалась, что не запомнила. Драко даже забывает, что должен контролировать голос и выражение лица. - Но… Но как его допускают до медицинской практики? Гермиона пожимает плечами и явно хочет попросить сигарету, но держится. - Мистер Сметвик говорит, что он «мирный», к тому же – действительно талантливый целитель, повернутый на своей работе, выполняет её безукоризненно и всё такое… просто он, ну, как это объяснить? Зацикливается? Что-то в этом роде. Чтобы не думать о пережитом и не помнить о войне, он с головой уходит во что-то… В работу. Панси всё-таки не удерживается от одной реплики: - Ты ему скажи, детка, о главной причине. Пусть знает и гордится до самой смерти. Драко хмурит светлые брови, делает приличной глоток вина, и опять идёт к сигаретам. Гермиона же смотрит на свою девушку жалобно, но от Драко так просто не отделаешься, приходится говорить правду. - Мы все когда немного от битвы отошли… к июню, наверное… Гарри уже перебрался сюда, а я как раз собралась в путешествие… В общем, он говорил тогда, что самое его страшное и самое хорошее одновременно воспоминание – это то, как ты с родителями уходил из Хогвартса. Что ты остался жив. Он… ох, как же это трудно говорить! Он говорил, что воевал не за мир, не за правду, не за справедливость, а... за… тебя. Последние слова Гермиона говорит так тихо, что Драко скорее их угадывает, и просто соскальзывает в какую-то бесконечную гулкую пустоту внутри своей головы. Для него, в какой уже раз, мистера Поттера оказывается слишком много. Он-то – не свят, не блаженен, не герой! Он простой человек, слабый и категорически смертный, ему сложно осознавать вещи таких масштабов. - Так… не бывает, - тихо говорит он. - Он тебя очень сильно любит, - говорит Гермиона и вытирает слёзы тыльной стороной руки. – и ему было очень, очень трудно. Но, Драко, пока ты рядом с ним, он будет в порядке. Видишь, даже на работу отправился, чтобы не слишком тебе надоедать. Какая тебе разница, есть ли там у него какой-то глупый диагноз, когда он так тебя любит? - Но… это же не нормально… - Быть мудаком с тупыми картинками на руках – вот, что не нормально! – Панси взрывается неожиданно для всех троих. – Быть трусом – не нормально, Дракон! Считаешь себя великим грешником? Так может хватит ныть уже? Искупай! Просто искупай, у тебя замечательно личный святой под боком – успевай причинять ему добро! А то так однажды мистер Поттер очнётся от своих грёз, поймёт, что связался с безвольным слюнтяем, и останешься ты с голой жопой! В этот раз не влезает уже Гермиона, потому что себе дороже расцеплять клубок шипящих змей. Тут явно спор не новый, к тому же, если уж честно, Панси кругом права. Драко слушает свою самую близкую ведьму, и дышит так, словно у него рваная рана на весь живот. Гермиона даже осторожно берёт в руку волшебную палочку, чтобы попытаться успеть отразить… Но Драко вдруг опускает голову, прижимает к лицу ладони, и начинает дрожать всё сильнее. Даже Панси, грешным делом, думает, что с ним приключилась истерика, но до обеих девочек доносится приглушённый… смех. Драко смеётся всё громче и громче, отнимает руки от лица и запрокидывает голову. Пожалуй, это истерика и есть. Драко подлетает сначала к одной, потом к другой, коротко жарко обнимает, не прекращая смеяться. - Куда там Тёмному Лорду! Куда там самому Салазару! Женщины – вот самые опасные, мудрые и всесильные существа! Ведьмы, чтоб вас… Паркс, моя леди. Грейнджер, любовь моя! Меня в жизни так не пиздили, честное слизеринское! Мордред, ни одна отповедь от отца так за душу не брала, клянусь. Да мне когда Лорд метку выжигал, так хуёво не было! - Драко… - Спокойно, будет твой герой в полном порядке, слово чести. Хреновый залог, да… Тогда, просто честное слово. Я обещаю, Гермиона. На этом, без преувеличения, эпическом высказывании, Драко Малфой серьёзно кивает и выметается из квартиры, ничуть не отличающийся от профессора Снейпа, разгуливающего по школьным коридорам в своей легендарной мантии. - Он… он меня по имени назвал?.. - Влюблённый осёл. Вот же! Мужчины вообще хоть что-нибудь без пиздюлей могут?.. Когда Гарри, уставший, но совершенно довольный собой, забирается в кровать, Драко, против обыкновения, не ложится, а встаёт рядом, и принимается медленно-мееедленно расстёгивать пуговицы на своей рубашке, не отводя от притихшего Поттера пристального вгляда. Тот уже смирился, что Драко будет вечно спать одетым, и где-то даже был этому рад, потому что, вопреки данному обещанию, чувство вины за нанесённые им шрамы, никуда не исчезло. Драко заканчивает с пуговицами и принимается за манжеты. Гарри садится в кровати по-турецки и просто наблюдает. Открывающиеся участки кожи такие бледные… Гарри сглатывает, потому что это всё слишком красиво. Малфой сейчас кажется ему больше, чем божеством, ожившим драгоценным мрамором, с аккуратно растрёпанными волосами, отросшей чёлкой, спадающей на лицо… наконец, не прячущий себя Драко. Поттер пользуется моментом, и жадно рассматривает длинные стройные ноги, узкие бёдра… а потом закрывает глаза, потому что шрамы, тоненькие, едва заметные, чуть более розовые, чем здоровая кожа… это для него слишком. - Что, Поттер? Не хорош? - Ты очень красивый, - пищит тихо. – Очень-очень. - А что же не смотришь? Или у нас с тобой платонический романчик? Ты не в курсе, чем занимаются люди, когда… у них отношения? - Я в курсе, просто… - Боже, ну что за невинный котёнок! Гарри задыхается от смущения, когда слышит тихий шорох, и понимает, что это рубашка, упавшая на пол. - Драко… - Посмотри на меня. Поттер, посмотри на меня. Ну не спорить же с ним! Гарри же Герой, в конце концов! Он смерти в глаза смотрел, и не раз! Поэтому, невероятным усилием воли, он открывает глаза, и снова задыхается. Потому что Малфой стоит перед ним абсолютно нагим, если не считать тугой кожаной повязки на месте Метки, и смотрит из-под чёлки так… так… так, что бедняга Поттер только тянет к нему руку, потому что нестерпимо хочется прикоснуться. Он покорно даёт стянуть с себя футболку, когда Драко встаёт перед ним на колени на кровать, только кусает губы и снова малодушно закрывает глаза. Кожа у Драко сейчас горячая, но такая же шелковистая и тоненькая, как на запястьях и загривке. Такая горячая, что, кажется, можно было бы обжечься. Потом Гарри теряется в прикосновениях, поцелуях, неразборчивом и совсем не невинном шёпоте, и, кажется, готов отдать Мерлину душу, позволить Драко вынуть из себя сердце голыми руками и кончить – одновременно. Он чувствует на своей коже самодовольную, наглую, живую улыбку, и это вот – самое лучшее, что он когда-либо в своей жизни чувствовал. Драко, конечно, во всём позер и эстет, поэтому он действует по явно заранее подготовленному сценарию. И, хоть столь бурная реакция на практически невинные прикосновения в его планы не входила, он остаётся довольным происходящим. Он, не прекращая целовать и прикусывать тут и там, медленно заводит руки уже-почти-любовнику за голову, сцепляет запястья пальцами одной руки и замирает, рассматривая. Вид растрёпанного, без своей вездесущей резинки на волосах, раскрасневшегося, смущённого и доверчивого одновременно, восхитительно возбуждённого Поттера – о, Драко смотрел бы на это вечность. Поттер не выдерживает и просительно приподнимает голову, просит поцеловать, но Драко был бы не Драко, если бы всё было так просто. Поэтому он издевательски медленно наклоняется, но не к губам, а к уху, и жарко выдыхает, вызывая волну крупной дрожи по всему смуглому, ещё не приученному к ласке, телу: - Чего ты хочешь? Гарри от смущения готов сгореть, хоть и понимает, что ему дьявольски нравится всё, что происходит, не смотря даже на то, что низ живота тянет и крутит уже почти больно. - Пока ты не скажешь, я ничего не сделаю, Поттер. - Т… тебя, Драко… - О, ты так легко заводишься? А с виду такой скромняжа… Но это не верный ответ, Поттер. Конкретнее. Кажется, подобное издевательство грозит стать самым любимым занятием сволочного Малфоя. - Хочу… чтобы ты… - Гарри задыхается на самом деле, и говорить о своих желаниях слишком стыдно, никак не получается. - Чтобы я что, Поттер? – Драко прикусывает мочку уже измученного горячим дыханием уха, особым нажимом в голосе выделяя обращение, и Гарри стонет в голос, потому что это так хорошо, что уже плохо. А потом он понимает, чего хочет на самом деле. И, кажется, именно этого Драко от него ждёт. - Я хочу… пожалуйста… Назови меня по имени. Драко коротко тычется лбом в горячий влажный висок, и шепчет сбито: - О, Гарри, детка… ты восхитительно горяч… восхитительно чувствителен… ты восхитительный. Две вещи, которые для себя выносит Драко, когда измотанный и совершенно счастливый, затраханный до изумления Поттер вырубается у него под боком, это: первое – кажется, он несколько раз сказал «Гарри, я люблю тебя», и, второе – умотать этого новорожденного постельного демона будет не так-то просто. Впрочем, демон исчезает, оставляя только Поттера, легко и безмятежно улыбающегося во сне.