От метра до миллиметра

Сегодня. Уже сегодня. Тэхен лежит, пялясь в потолок, пока по правую руку от него Чонгук видит десятый сон. По крайней мере, Тэхен так думает. Сам же он уснуть не может. Пытается уже около трех часов, до этого капнув около 30 капель успокоительного в стакан воды и выпив все залпом. Он снова чувствует себя так, как чувствовал несколько лет назад. Сейчас, когда он снова вспоминает об этом, то понимает, что переживал зря и что все обернулось в самую что ни на есть лучшую сторону. Да, Тэхен счастлив. Определенно и точно счастлив. До той степени, когда пишут, что вот-вот взлетишь на невидимых крыльях. Только крыльев нет, Тэхен их не ощущает за спиной, но все равно чувствует, как каждый раз ноги отрываются от твердого пола и вот Тэхен уже парит над землей, понимая, что ему это нравится. Но сейчас все по кругу. Нет, Тэхен любит Чонгука. Очень сильно любит. Безмерно. Больше, чем безмерно. И тело его распирает от нежности к нему, когда Тэхен, как сейчас, например, поворачивается на бок и смотрит на его спящее и умиротворенное лицо, на слегка подрагивающие губы и то и дело с силой зажмуривающиеся глаза. Смотрит так, будто до этого не видел, и, кажется, влюбляется с каждым днем все сильнее и сильнее, думая, что дальше уже некуда. Но предел, кажется, оттягивается все дальше, стоит только засмотреться на него чуть дольше трех секунд. С каждой последующей пятой секундой кожа, кажется, рвется от переизбытка чувств. Тэхен думает, что, наверное, болен, и болезнь носит имя Чонгука: сладкое, мягкое и очень нежное, которое без устали хочется повторять вслух или про себя. Ненормально, наверное, то, с какой силой Тэхен любит Чонгука: задыхается порой, когда его нет рядом (в командировку уезжает, например), но еще сильнее задыхается, когда он рядом — когда целует, обнимает, прижимая крепко к себе, зарываясь пятерней в его мягкие волосы и вдыхая запах клубники, уткнувшись носом куда-то в шею, потому что Тэхен только вышел из душа. В такие моменты всегда хотелось провалиться сквозь землю, утянув туда и Чонгука тоже, чтобы не прекращал всегда так крепко сжимать в своих руках, боясь отпустить или случайно потерять. Только вот Тэхен уверен на все сто процентов — Чонгук ни в коем случае и никогда не потеряет. Даже если пройдет целая вечность и больше. Тэхену в темноте не нужно специально фокусировать взгляд, чтобы была возможность разглядеть чужое лицо: он помнит его наизусть. Прямо сейчас он спустится от лба чуть ниже и увидит на щеке маленький шрам, а под губой родинку, которую за все время успел поцеловать миллиарды раз. Знает наизусть слегка бледноватый цвет кожи, сливающуюся радужку глаз с черным зрачком, острую линию челюсти и чуть выступающий подбородок, ямочку над губой. Помнит, какой гладкой кожа всегда ощущалась под подушечками его пальцев, и какое наслаждение было в том, чтобы просто провести пальцем по скуле, начиная чертить линию от виска и заканчивая около кончиков губ, как после он только растягивался больше в чересчур радостной улыбке, потому что сам Чонгук сдержать ее не в силах и сдается всегда первый: опускает глаза, стесняясь почему-то, а Тэхен может только наклониться чуть вперед, чтобы была возможность заглянуть в чужие спрятанные глаза. А потом, по канону жанра, они обычно утопали в поцелуе. Тэхен может только расплыться в довольной улыбке, уткнуться носом в подушку, закрыв при этом глаза и почувствовав себя маленьким ребенком, который готов вот-вот от счастья запрыгать до потолка, или со всей силы замахать ногами, ударяя при этом матрас кровати. Но шуметь сейчас нельзя. Чонгук и так устал за последний месяц очень сильно, Тэхен устал не меньше, и им бы прямо сейчас обоим не помешало хорошенько отоспаться перед завтрашним (уже сегодняшним) днем. Чонгук это понимает и поэтому спит крепко, тогда как Тэхен, при всем осознании того, как будет ему тяжело, потому что он точно не выспится, а вставать, между прочим, уже через 5 часов, уснуть все никак не может. Он поворачивается на спину, оглядывая взглядом потолок их с ним спальни, потом поворачивает голову вбок, на дверь, за которой их с ним коридор, откуда входы в другие их комнаты. Они купили эту квартиру относительно недавно — года два назад, чтобы быть точнее. Переезжать от родителей было максимально непривычно. Чонгуку в этом плане было легче: он до этого уже жил долгое время один, в общежитии при университете, где учился. Тэхен же, будучи младше и более неопытнее, первое время чувствовал себя, мягко говоря, не в своей тарелке. Рядом был Чонгук, и это помогало очень сильно, но до конца расслабиться так и не удавалось. Все время он ожидал увидеть с утра мамино лицо на кухне, или уходящую очень рано фигуру отца в дверном проеме, но не то, чтобы он их не видел — даже их голоса не доносились до него, хотя квартира была довольно маленькой и можно было с легкостью услышать любой шум из соседней комнаты. Первые месяца он безумно скучал, но Чонгук, который всегда был рядом, поддерживал и проявлял по максимуму заботу, потому что видел прекрасно невооруженным глазом, как после переезда настроение Тэхена понизилось. Нет, Тэхен был безумно рад съехаться с Чонгуком, был безумно рад одному только осознанию, что теперь видеть Чонгука будет еще чаще: не то, чтобы они встречались редко и Тэхену не хватало свиданий с ним, нет, их было достаточно и даже больше, чем достаточно, потому что стоило им только попрощаться после очередной встречи, как тут же их сердца изнывали от необходимости посмотреть в глаза еще раз, прикоснуться еще раз, поцеловать еще раз. Сейчас же он видит его с самого раннего утра и засыпает, также глядя на него. Со временем жить стало вместе намного легче, он уже не так скучал по родителям и вскоре вовсе стал самостоятельным: подтянул учебу в университете, нашел работу и возможность вечерами по пятницам устраивать вместе с Чонгуком киномарафон с пиццей, колой и роллами, на которые иногда только приходили еще Юнджи с Хосоком, которые, кстати, поддержку их отношениям дали в не меньшем размере, чем их собственные родители. Тэхен с самой первой встречи с ними по гроб жизни обязан этим двоим за то, что не позволили расклеиться тогда окончательно и запороть первую в его жизни встречу с Чонгуком. Поддержали, когда казалось, что весь мир встал против него и на его хрупкие плечи обрушил существующий страх. Убедили, что если страх всего мира нацелился на них, то они, по крайней мере, имели возможность поровну разделить и уместить в равном количестве на своих плечах, чтобы не прогнуться под весом окончательно и не сломать себе спину от тяжести. Тэхен благодарен этим двоим очень сильно, потому что именно они стали невидимым мостом между ним и Чонгуком, помогли удержать ту связь, которая протянулась между их телами на десятки тысяч километров, когда они обменялись телами и оказались в совершенно разных странах. Тэхен не думает, что все произошло только из-за них — все же, большинство лежит на них с Чонгуком, но тот факт, что именно Юнджи и Хосок оказались рядом в нужный момент, заставляет каждый раз разрешать приходить к ним в гости на подобные посиделки, пусть и хотелось уединиться. Аргументировали же это они кратким: — Успеете еще понежиться. А сейчас — врубай ужастик, Хосок! От мыслей о прошлом в горле пересохло. Вставать, правда, страшно немного: вдруг кровать случайно заскрипит и разбудит Чонгука? Поэтому он остается лежать, тупо пялясь в потолок, и даже дыхание его стало еще тише и еще незаметнее. Грудная клетка едва поднимается, дышит он мелкими ровными порциями, подолгу задерживая дыхание и лишь иногда поворачивая голову обратно в сторону Чонгука, чтобы убедиться в том, что он все еще спит. И как ему только удается это? Тэхен готов уже волосы рвать на своей голове от количества всего того, что навалилось огромной кучей на него и придавило намертво к постели. Тут и мысли о прошлом, и мысли о настоящем, и мысли о будущем. Тут и неизмеримое в объемах чувство яркой и крепкой любви, и чувство неконтролируемого страха перед неизведанностью. А еще наполняющая до самых краев нежность, с какой хочется плюнуть на все и, повернувшись, крепко обнять Чонгука, прижав его голову к своей груди очень крепко и так пролежать с ним до тех пор, пока все, что вызывает дрожь по телу, не пройдет и он не сможет упасть в глубокий сон, чтобы завтра была возможность вести себя более менее нормально и не напортачить в самый ответственный момент. Но нельзя. Пусть уж лучше Тэхен один помучается. На Чонгука ведь, в случае чего, можно будет положиться. Нет, Тэхен не хочет скидывать всю ответственность за мероприятие на одного только Чонгука, он тоже будет прикладывать все те силы, которые у него только будут после бессонной ночи. Если же сейчас он поддастся резкому и очень сильному порыву и все же загребет в охапку Чонгука, сжимая своими подрагивающими, но сильными, когда дело доходит до объятий с Чонгуком, руками, то тогда положиться уже будет не на кого: они оба будут в полусонном состоянии, не понимающие до конца и желающие только, чтобы это все поскорее закончилось и они завалились спать, уставшие и очень измученные днем. Проблема только в том, что Тэхен не хочет, что бы завтрашний день быстро заканчивался. Да, он устанет, да, под конец он будет только мечтать о том, что бы он как можно скорее наступил и можно было остаться наедине и расслабиться. Но все равно что-то похожее хочется тянуть очень долго, оттягивать до максимума, проживая каждую новую секунду как самое лучшее, что могло только произойти с ним. Такое хочется впитать в себя как губку и разделить с Чонгуком на двоих, чтобы случайно не прогнуться под этим грузом. Да, с Чонгуком определенно и точно хочется что-то подобное разделить. И не только что-то подобное. Все, абсолютно все. И плохое, если оно разрывает на части или только легким покалыванием ощущается в кончике пальца, и хорошее, если оно приводит в движение все внутри или только слегка щекочет ребра. Хочется разделить каждую крупицу, разломав ее на еще более мелкие кусочки и отдав одну половину Чонгуку, вторую же спрятав в сердце под замком. Одно только условие, одна только маленькая просьба на подобное откровение, и большего Тэхену не надо — пусть только делится чем-то своим с тем же рвением, с каким Тэхен разделяет каждую свою ношу с ним. Тэхену неважно, какого оно размера и какого цвета, если подобное вообще можно охарактеризовать. Пусть только в себе не держит. Чонгук рассказал как-то ему, что в прошлом побороть свою застенчивость и замкнутость было очень тяжело. Как он проглатывал слова, когда хотелось чем-то поделиться, как он впивался ногтями в тыльную сторону ладони, чтобы не сорваться и не заговорить. Думал тогда, что ничего толком не изменится. Руководствовался логикой, что разговор ни к чему не приведет и в том, чтобы просто поделиться с кем-то, по своей сути, пользы нет никакой: он же просто выпустит это наружу на какое-то время, потом это все вернется, и Чонгук боялся, что в еще большем количестве. Но сейчас он знает, что хорошим это не обернется. Может только наполнить его полностью, а после молча убить. Поэтому Чонгук говорит. Говорит как может, только учится излагать свои мысли, все еще иногда боясь обременять кого-то своими проблемами. Но Тэхен слушает всегда внимательно, не отрывая своих глаз от его, сжимает руку крепко в своей, не намереваясь отпустить даже на секунду, придвигается ближе, когда Чонгук резко замолкает, и только ждет, ждет, ждет, сколько потребуется, не торопя при этом и даже не думая о том, что может вдруг устать от ожидания. Напоминает об этом Чонгуку время от времени, чтобы он себе случайно не надумал лишнего. Чонгук внимает его словам, доверяет его действиям и расслабляется каждый раз, когда их глаза пересекаются, взгляды встречаются и они зависают так на долгое время, которое для обоих длится бесконечной вечностью. Терпеть больше не получается. Он легко, подхватив одеяло за краешек, откидывает его в сторону Чонгука, а сам слегка приподнимается на локтях, принимая сидячее положение и опуская ноги, ступая на холодный пол и, обернувшись на Чонгука и убедившись, что он все также спит, встает с кровати и аккуратными, медленными и очень тихими шагами двигается в сторону двери, открывая ее и прикрывая обратно, стоит только оказаться вне пределов комнаты. В коридоре, кажется, дышать стало чуточку легче. По крайней мере потому, что можно больше не бояться так сильно разбудить Чонгука. Он двигается в сторону кухни, наливает себе стакан воды из электрического чайника, который недавно только вскипел и вода в нем еще не успела остыть, осушает его в пару глотков, вытирая с уголков губ капли, и убирает стакан обратно на полку, выходя обратно в коридор и понимая, что в спальню лучше не возвращаться. Пока сонливость окончательно не нахлынет на него, лучше посидеть в гостиной, чтобы случайно все же не разбудить Чонгука. Тэхен устраивается на диване, поворачиваясь так, чтобы боком можно было опереться о его спинку, закидывая на него ноги, прижимая к себе колени, и устремляет взгляд на панорамное окно, откуда вид открывает на одну из оживленных норвежских улиц. Юнджи как-то сказала ему, что Чонгук мечтал о том, что бы жить в Норвегии, помнит, с каким трепетом она это сказала, словно пытаясь сохранить эту его детскую мечту и передать в руки Тэхена, не разбив при этом и не сломав случайно, чтобы он оберегал как нечто дорогое. Это и правда было дорогим. Дороже любой существующей мечты Тэхена. Первым хотелось осчастливить именно Чонгука. Подарить ему то, чего он желает, исполнить каждую его мечту, какую он только способен воплотить в жизнь, ведь самое красивое, что только мог увидеть Тэхен в своей жизни — это его яркая широкая улыбка, выступающие при этом маленькие ямочки и сужающиеся глаза-огоньки, что сияют ярче всех софитов. Только вот Чонгук, стоящий позади Тэхена и опирающийся плечом о дверной проем, так не считает. Чонгуку достаточно, что бы Тэхен просто был рядом. Достаточно ощущать тепло его тела холодными зимними ночами, достаточно чувствовать его руки, обвивающие шею и прижимающие ближе, как это только возможно. Достаточно зависать на его глазах или губах, достаточно ощущать своей кожей мягкость его ладони, достаточно слышать его голос, всегда вызывающий табун мурашек по спине. Достаточно одной только его любви. Чонгук не подает признаков своего присутствия и дышит прерывисто, чтобы случайно не спугнуть Тэхена, который так пристально вглядывается в улицу за окном. Его тело, его поза, его лицо — самое прекрасное. Чонгука разрывает, Чонгука манит к нему, а желание сдаться перед его красотой и просто подойти, усевшись сзади, окольцевать талию и уткнуться лбом в шею, без устали шепча признания в любви, которые Тэхен слышит часто, но которые действуют на него всегда как в первый раз, перевешивает все остальное. Тэхен вообще очень часто вспоминает этот день. Чонгук тогда приехал к нему летом после сессии, жил все это время вместе с Тэхеном и его родителями. Спал, правда, в гостиной на диване, когда сердце так ныло от желания поздней ночью укрыться тем же одеялом, каким укрывается Тэхен, придвинуться к нему ближе дозволенного, обнять очень крепко, притянув к себе и так уснуть, чтобы было спокойнее в несколько сотен тысяч раз. Погода тогда была паршивая очень, дожди шли целыми днями ливнями, небо заволокло тучами и все то время, что Чонгук был с ними, солнце так ни разу и не выглянуло. У них не было возможности сходить куда-то погулять: только посидеть в каком-нибудь кафе или в кино, или просто побродить по закрытым территориям, чего им явно было мало. Поэтому все время они проводили дома. Родители Тэхена специально уходили надолго, порой даже на несколько дней, чтобы не мешать той легкой нежности, что царила в воздухе между ними. То они играли в приставку в мортал комбат (Чонгук выигрывал практически всегда, Тэхен всячески запрещал ему поддаваться), то они вместе готовили что-то, то они смотрели фильмы или сериалы (так, за неделю с чуть большим, они успели два раза пересмотреть «Игру Престолов» — любимый у обоих), то просто дурачились, выбегая во двор дома позади во время особо сильного ливня. Потом, правда, холод пробивал до костей и им приходилось подолгу принимать горячий душ, а потом кутаться в теплую одежду, чтобы минимизировать шанс заболеть. Тэхен врать не будет, и Чонгук тоже — это время и вообще любое, когда кто-то из них к кому-то приезжал, было лучшим на свете. До этого их общение ограничивалось переписками и созвонами по выходным длиною, порой, в 10 часов. Но именно это время отпечаталось в памяти ярче и красочнее всего: тот момент, когда в ночь перед отлетом Чонгук, не церемонясь, ворвался в его комнату, чем сильно напугал Тэхена, который еще не спал тогда, хотя было очень поздно (не хотел снова расставаться с Чонгуком на неопределенное время), завалился на его кровать, нависнув сверху, и дрожащим голосом, чуть ли не плача, сказал: — Я так сильно влюбился в тебя, Тэхен. А Тэхен и не знал, что ответить и не знал, надо ли отвечать вообще. Полежал только под ним с минуту, смотря в чужие залитые слезами глаза, которые тот упрямо смаргивал, не позволяя себе заплакать, и ломался на части от всего спектра эмоций, что придавливали к кровати не хуже Чонгука. Тэхен не дышал тогда практически, собираясь с мыслями, по крупицам складывая внутри чувства, которые разломал Чонгук одним только этим предложением. А потом приподнялся на локтях и сам поцеловал его, неумело, правда, но со всей любовью, какая только успела проснуться в нем за все время рядом с Чонгуком, а сейчас смогла окончательно прийти в чувства. Тэхен целовал долго, до покалывания в легких, с таким трудом разорвав поцелуй и стерев одну единственную стекшую слезу по щеке, дав обещание, что в будущем, если Чонгук еще раз заплачет, он обязательно будет сцеловывать каждую слезинку по отдельности. И этого хватило им обоим, чтобы почувствовать себя самыми счастливыми на планете. Тэхен обдумывает это, проживает снова и снова, хрустя при этом пальцами, пока Чонгук рядом крошится от одного только осознания, что этому парню готов хоть по сто раз на дню с теми же эмоциями признаваться в любви как впервые. Чонгук бы делал это, не уставая ни разу и ни на секунду не задумываясь, что подобное может быстро надоесть: в том, чтобы каждый раз вызывать чужую квадратную счастливую улыбку до ушей нет ничего надоедливого и скучного. Это наоборот только заставляет его сделать робкий шаг вперед, потом еще один и еще, коснуться его плеча, тут же привлекая к себе внимание, взглянуть в его уставшие от этого времени и именно этой бессонной ночи глаза, влюбиться по новой в красоту, какую скрывает за собой темнота, но ему не надо света, чтобы убедиться в сотый раз, что красивее Тэхена в их крошечной вселенной нет ничего. Он наклоняется вперед, целует в лоб, потом в висок, спускается к щеке, потом целует кончик носа, потом край подбородка и наконец-то подбирается к губам, которые сначала только накрывает своими, отстраняясь на миллиметр буквально и снова возвращаясь, и так раз 10 наверное, пока Тэхен не растянется в улыбке, а потом и вовсе не рассмеется, смотря на Чонгука взглядом дурака, преисполненного самой чистой любовью на свете. А Чонгука только мажет по стене от такого Тэхена, от всех чувств, от всей той любви, которая по венам вместо крови течет, которая в легкие вместо кислорода попадает, которая внутри вместо органов наполняет. Боится, что разорвет, боится, что не сможет выдержать весь ее наплыв, а потому хочется отдавать ее и отдавать, принимая чужую любовь в ответ, целуя глубоко, до боли во всем теле. Но боль эта приятна, что хочется ее еще и еще, одновременно разделяя вместе с Тэхеном, потому что, какой бы сладкой и тягучей она не была, но в одиночку она точно способна раздавить, растоптать. И как хорошо, что буквально в паре сантиметров сидит Тэхен, сжимающий его запястье, боясь отпустить, боясь потерять, боясь провалиться в темноту без Чонгука, который за годы их отношений наконец-то научился целоваться. Тэхен крошится, но Чонгук не позволяет до конца распасться: собирает обратно, в ладонях крепко сжимая, а потом, не жалея времени, собирает обратно, вдыхая жизнь и даруя крылья, какие у них одни на двоих, чтобы можно было не бояться упасть, а если все же сорвутся — то разобьются вместе. Только вот Тэхен разбиться не позволит, сам, если надо, из мертвых восстанет, собрав себя по частям обратно, и поможет Чонгуку, протянет руку, когда будет особенно тяжело, обнимет, когда будет особенно одиноко, закинет в копилку еще несколько десятков причин, чтобы жить, пока сам будет жить ради таких мелочей, как чужие пальцы, сплетающиеся с его собственными, или тихое сопение под боком поздней ночью, как эта. Только сейчас не спят они оба, сидят только в гостиной, целуясь так, будто стоит только отстраниться, как мир тут же погрузится во мрак. Поэтому они продолжают, борясь с удушающим жжением в легких, с мерцающими огнями перед глазами, со смертью, что стоит рядом и будто ждет, когда любовь обоих доведет. Только вот ни Чонгук, ни Тэхен не собираются друг друга убивать. Только любить, любить, любить. — Ну все-все, — смеется Чонгук, глубоко наполняя легкие воздухом и пытаясь отдышаться. — Ты мне еще завтра под венцом нужен. Тэхен опускает взгляд в надежде не спалить выступившие на глаза слезы. Кольцо с маленьким камушком еще отчетливее ощущается на безымянном пальце.

***

Юнджи, кажется, беспокоится больше всех остальных: она бегает по большому банкетному залу, проверяет на одних и тех же столах наличие всей необходимой посуды, потом подбегает к тем столам, где должны стоять блюда, начиная от десертов и заканчивая горячим, пробует на вкус стоящие рядом напитки, по глотку каждого, чтобы убедиться в хорошем качестве. Ее, на самом деле, никто не просил о помощи. Ни Чонгук, ни Тэхен ни разу перед своими друзьями и даже родителями не сказали, что вдвоем со всеми приготовлениями к свадьбе справляться довольно тяжело, так что, по сути, ни у кого из присутствующих не должно было сложиться впечатления, что им нужна помощь. Но от Юнджи скрыть что-то очень тяжело, а в том, что бы к другим в мозг забираться и все их мысли читать, ей по праву нет равных. — Юнджи, успокойся уже, — Тэхен перехватывает ее между небольших круглых столов, сжимая крепко ее плечи и заставляя посмотреть себе в глаза. — Иди к Хосоку, мы сами справимся со всем. — Ну уж нет, — девушка упрямо скидывает чужие руки с себя и обходит Тэхена стороной, двигаясь уже в сторону украшений. За время их знакомства Тэхен не помнит ни единого случая, когда Юнджи просто брала и оставляла их без посторонней помощи. Ни разу она не бросала их на произвол судьбы, ни разу не отворачивалась в самый нужный момент, а, наоборот, прибегала ровно в тот момент, когда у кого-то из них в голове пробегала мысль, что справиться с чем-то таким тяжелее, чем можно было подумать изначально. Юнджи приходила всегда вовремя, протягивала руку, не прося взамен ничего, прилагала все свои силы (ее физическая подготовка хромала, но постоять за себя она могла всегда) и тащила вверх, держа обоих крепко за запястья и не соглашаясь отпускать даже несмотря на колющую боль в пояснице. Вот и сейчас, в такой важный для них обоих день, она не намерена отступать ни на шаг. Будет ближе, чем когда-либо, потому что она прекрасно может увидеть на чужих лицах этот трепетный страх, боязнь напортачить в такой ответственный момент, постоянно витающих в раздумиях и даже не видя друг друга толком, потому что оставшиеся дела пришлось разделить на двоих, чтобы управиться до приезда последних гостей: здесь сейчас около десяти человек, не считая Юнджи с Хосоком и Тэхена с Чонгуком, родители обоих сказали, что уже подъезжают и будут тут с минуту на минуту, остальные знакомые и товарищи, которые были ближе всех остальных, приедут ближе к началу самой церемонии. Тэхен и Чонгук не планировали пышную свадьбу с сотней гостей, но даже так не скажешь, что они поскупились на нее: повара высшего класса, арендованная вилла с бассейном и маленьким садом во дворе, приятная слуху музыка в исполнении музыкантов, — Юнджи как сейчас помнит их мелкую ссору, потому что не могли выбрать, что подходит свадьбе больше: джаз или классика. Юнджи вообще льстит один только факт, что она может быть рядом с ними, помогать с приготовлениями, пусть ее никто и не просил, а, наоборот, всячески уговаривал оставить это дело им, сама же пусть наслаждается этим вечером в компании Хосока, вкусной еды и алкоголя, но вместо этого она прикладывает еще больше сил. Ей нравилось наблюдать за медленным развитием их отношений, нравилось, как оба стеснялись, но украдкой все равно посматривали друг на друга, зависая на любой части тела на неопределенное время, а потом быстро отводили взгляд в сторону, тут же покрываясь румянцем. Нравилось, как неловко они первое время брались за руки, а потом не заметили, как это уже вошло в привычку и стоило только переступить порог квартиры, как их пальцы тут же сплетались в замок и они крепко держались друг за друга, боясь потеряться в толпе, даже когда на улице были единицы. Юнджи помнит, как равномерно, не торопясь двигались они на встречу друг другу, протягивая руки вперед и тут же хватаясь, стоит только под подушечками пальцев мимолетно ощутить едва блеклое тепло чужого тела. Юнджи отрывает взгляд от списка гостей в своих руках и устремляет его на Тэхена, который с кем-то очень воодушевленно говорит по телефону, жестикулируя при этом руками, словно пытается этими действиями донести всю мысль с полным пониманием, что собеседник вряд ли увидит его. Вся надежда только на то, чтобы донести своим тоном, тембром, голосом, будто важнее этого нет ничего на свете. Юнджи внимательно следит за ним, за каждым взмахом его руки, за тем, как поднимаются его легкие и медленно опускаются, но во всем этом, в каждой секунде, что Тэхен здесь стоит, не отрываясь от телефона ни на секунду, она отчетливо видит все те чувства, которые переполняют его, и уже стоит на готове подбежать, чтобы можно было заштопать разорвавшуюся кожу. Но не успевает: по лестнице спускается Чонгук, убрав руки в карманы черного пиджака, быстрыми большими шагами подлетает к Тэхену, обвивает его одной рукой за талию, притягивает к себе ближе, целует в висок, задерживаясь в такой позе надолго, просто прикасаясь губами к его коже, тем самым впитывая в себя все переживания, которые кроются внутри, и Тэхен расслабляется тут же, его голос становится в разы тише, плечи опускаются, спина уже не такая прямая, как прежде. Он размякает в его объятиях, принимая без остатка, и может только едва сдерживать улыбку, потому что разговор действительно важен и выдать свое состояние, при котором он вот-вот откинется, не выдержав крепкой хватки чужой руки, нельзя никак. Юнджи едва сдерживает улыбку, понимая, что какими бы методами она не стремилась помочь им морально, а друг другу они помогут лучше всего. — Ты чем тут занимаешься? — Хосок возникает из ниоткуда, подходя со спины и слегка приобнимая за плечи. — Я люблю тебя. — Что?! — Я люблю тебя, дебила кусок, — Юнджи от обиды тыкает Хосока локтем в бок, а тот лишь театрально вздыхает, потому что Юнджи так редко говорит это. Скрестив руки на груди и отойдя от Хосока, который как самый настоящий дурак улыбается широко, она проверяет последние фамилии гостей в списке, подсчитывает столовые приборы на столике, отведенном им, убеждается, что всем всего хватает, что украшения сделаны на отлично, что еда в надежных руках, а напитки приготовлены по высшему разряду, со спокойной душой убирает список в карман, оборачивается назад, надеясь, что эти двое все еще вместе, но Чонгук снова ушел по своим делам, оставив Тэхена дальше разговаривать по телефону, теперь уже попутно сверяясь с какими-то своими бумагами, периодически только кивая головой и соглашаясь со всем, что говорят по ту сторону. Только вот довести диалог до конца не позволяют: в помещение забегает женщина в длинном красном платье с небольшим разрезом на спине, стучит каблуками, пока бежит в сторону Тэхена, а потом и вовсе набрасывается на него, крепко обнимая за плечи и прижимая к себе. По ее лицу можно легко понять, что слезы она сдерживает кое-как. Тэхену приходится быстро попрощаться с собеседником, попросив его подождать какое-то время и пообещав перезвонить буквально через пару минут, убирает телефон в карман своего пиджака и обвивает тонкую талию женщины, тычась носом в ее уложенные темные волосы и вдыхая их аромат. — Я думал, ты еще не скоро приедешь. — Мы ведь сказали, что уже подъезжаем. — Да? Мне не передали. — Это моя вина. Тэхен был так занят навалившимися делами, что мне не хотелось отвлекать его. Женщина Юнджи знает. И знает очень хорошо по всегда подробным рассказам Тэхена. Он говорил ей, что Юнджи как бы сама себе на уме, дерзкая, но иногда любвеобильная до неузнаваемости, может как за себя постоять, так и за других, слабость показывает редко когда, но все равно их имеет. Говорил, что без нее вряд ли бы что-то получилось, говорил, как много она сделала для него, просто находясь рядом с ним и Чонгуком, и как сильно он благодарен ей просто за то, что она есть. — Ну, ничего страшного и тебе не следует извиняться. Мы можем чем-то помочь? — спрашивает она, оглядывая все приготовления и выглядывая на улицу, где, кажется, еще красивее. — Нет, вы можете погулять тут, найти Чонгука — он вышел во двор. Я сам закончу тут, осталось сделать всего пару звонков и дождаться гостей. — Еще не все прибыли? — Остались только парочка бывших одноклассников, одногруппники и коллеги с работ, — Юнджи, видя, как Тэхену с трудом дается вспомнить весь список гостей и тех, кто уже здесь присутствует, выручает его, отвечая на вопрос самостоятельно. — Тогда мы побродим во дворе, проверим там все, — женщина целует напоследок Тэхена в кончик носа и, схватив стоящего рядом мужчину, двигается в сторону выхода из банкетного зала. Чонгук, правда, не дает сделать этого. Подбегает на цыпочках сзади, прикладывая к губам палец и прося Тэхена не говорить, поднимает медленно руки, когда оказывается за чужой спиной и, резко положив руки на плечи и слегка встряхнув женщину, выкрикивает: — Бу! А потом заливается смехом, потому что пугать ее — одно удовольствие. Она должна была уже привыкнуть к постоянным подобным действиям Чонгука, но все равно всегда вздрагивает, будто впервые, а потом оборачивается в шутку начинает колотить Чонгука по груди кулаком, не скрывая улыбки. Только вот сейчас она не делает ничего подобного: поворачивается только, смотря в его лицо, оценивая взглядом его костюм, галстук-бабочку, расстегнутый от жары пиджак, выглаженные брюки и блестящие ботинки, а еще маленький искусственный цветок с синим бантом (у Тэхена точно такой же, только красный), и понимает, что больше слез сдерживать не сможет. Она ругается про себя, мол, так долго красилась, а в итоге все равно заплакала, размазывая тушь на глазах. Она закрывает раскрасневшееся лицо и плачет бесшумно, лишь подергивая плечами, пока все остальные стоят рядом, не в состоянии что-либо сделать или как-то успокоить ее. — Мам... — шепчет Тэхен, расставив руки беспомощно в разные стороны, держа их над ее маленькой фигурой. Но Тэхи не успокаивается. Уже не скрываясь растирает глаза, размазывая косметику окончательно и иногда не сдерживает смех, ругаясь на то, что так глупо испортила свой макияж. Она просто счастлива: за Тэхена и за Чонгука в одинаковом размере. Да, Тэхен ее сын и она, по логике вещей и в силу своей материнской любви, должна больше радоваться за него, но не получается, глядя на то, как эти двое переглядываются между собой, в глазах ища ответы на трепещущие вопросы. Она вообще подобное за ними наблюдала очень часто: каждый раз, когда оба вставали в тупик, они обращались за помощью друг к другу, зная прекрасно, что смогут найти то, что ищут. Если тяжело — хватаются крепко и не отпускают, если легко — хватаются еще крепче, боясь взлететь в одиночку. Если хочется что-то разделить — делят друг с другом, если хочется о чем-то поговорить — говорят друг с другом. Если хочется почувствовать тепло — крепко сжимают чужие тела в объятиях. Если хочется вернуться домой — смотрят в глаза напротив, понимая, что именно там уютнее и безопаснее всего на свете. Тэхи плачет и успокоиться не может, потому что в глубине осознание есть, что каждый заслужил щепотку любви от другого, а понимание, что эти двое дают тысячи тонн этих самых щепоток, бьет с силой по голове, вороша внутри все чувства и поднимая их с самого дна. Тэхи не была рядом, когда их отношения развивались, но по их рассказам, когда они наконец-то могли собраться всей семьей, или по их отношению друг к другу, по тем кротким взглядам, по тому, как держатся они за руки под столом, думая, что никто не замечает, она понимает, что заходят они с каждым днем все дальше и дальше, пробираясь сквозь дебри вместе и не отходя ни на шаг. Она думает о том, какими неловкими они были в первые дни отношений и какими стали спустя года. Она думает о том, с каким влюбленным детским взглядом смотрел на Чонгука Тэхен и как со временем этот взгляд превратился с детского в более серьезный, а влюбленность переросла в крепкую любовь, на которую Тэхен никогда не скупился. Смотрел долго и пристально даже когда вокруг были люди, зависал на нем, не имея даже малейшего шанса прервать этот гипноз, а когда Чонгук с тем же стремлением и с тем же рвением смотрел на него в ответ, теряясь, пропадая в темноте чужих глаз, как в воздухе моментально заканчивался воздух и все, что могли они сделать, это молча уйти, оставив их наедине. Тэхи вытирает остатки слез с лица, принимает протянутый Хеджином платок, пытаясь наугад оттереть растекшуюся косметику, извиняется за то, что им пришлось увидеть это, а потом, крепко схватив руку мужа и спросив, где тут ближайшая ванная комната, чтобы она могла привести себя в порядок, уходит в сторону лестницы, утягивая за собой мужчину, а тот лишь может огорченно вздохнуть, потому что хотел успеть поговорить с парнями, но, видимо, придется с этим подождать, потому что Тэхи со всей силы сжимает его запястье, а сам он понимает: каждый раз, когда она крепко держит его и отказывается отпускать, в ней бушуют самые разные эмоции, с которыми самостоятельно она справиться не может, потому ему остается только взять ее руку взаимно, поглаживая костяшки на ладони и одним только этим движением показывая ей, что все хорошо, что он рядом и что какие бы ужасы внутри не происходили — он ни за что не оставит. Тэхен провожает родителей взглядом, возвращая обеспокоенный взгляд на Чонгука, задерживаясь на его глазах на пару секунд, а потом опускает вниз, на носки своей обуви, жуя нижнюю губу при этом очень настойчиво, что-то явно обдумывая, и если раньше все его мысли были заняты подготовкой к свадьбе, то сейчас в мыслях одна только мама и ее заплаканное лицо. Чонгук кладет свою ладонь ему на затылок и притягивает к себе, кладя его голову себе на плечо и позволяя тем самым пустить пару слезинок, чтобы в себе не копил, а Тэхен может только обнять в ответ, сжав в кулаке его пиджак, закрыть глаза, чувствуя при этом как бьется чонгуково сердце, и постепенно начать успокаиваться, потому что над ухом Чонгук шепчет: — Она плачет от счастья, — один только его голос вызывает поток мурашек. Тэхен расслабляется, когда его рука спускается ниже и крепче обнимает за плечи, вдыхает запах его одеколона, который противно щекочет нос, прижимает еще ближе, сжимаясь чуть ли не до размеров атома, а Чонгук может только сильнее сжать его, едва сдерживая всю силу, которую хочется вложить и всей своей любовью задушить Тэхена. Но причинить боль ему не хочется. Наоборот только впитать всю ее, чтобы он мог только улыбаться, улыбаться, улыбаться, а еще смеяться всегда звонче всех остальных и смотреть на мир так, как до этого не смотрел никто из всех на памяти Чонгука. Он смотрел всегда так, будто все вокруг видит впервые, изучал всегда своими черными глазами, откладывая в памяти каждую незначительную деталь, как дышал полной грудью, даже если они находились в центре города и ничего, кроме выхлопных газов, не было. Как любил их незапланированные поездки загород, как всегда просил Чонгука остановить машину (сам Тэхен права так и не получил), выходил из нее на поле, срывал растущую там траву, самую разную, не разбираясь в ней, сплетал их даже не в венок, а просто делал из них длинную линию, которую обвивал вокруг головы, завязывал на затылке и так продолжал бродить, в конце заваливаясь на землю и крича Чонгука, который до этого всегда стоял, оперевшись о машину и молча наблюдая за тем, как Тэхен просто счастлив находиться в подобном месте. Чонгук всегда подбегал к нему, ложился рядом, терпя покалывание сухой растительности, а потом обнимал Тэхена, который устраивался у него на плече, поднося лицо ближе и сначала оставляя легкий поцелуй на губах, тут же подхватываемый ветром, перерастающий с каждым последующим в более настойчивый, и вот они уже лежали под синим небом, ослепленные ярким солнцем, и целовались, целовались, целовались уже до такого родного, стискивающего легкие, но трепетного чувства, слова у которого нет. Но им оно не надо, они давно уже научились общаться, не применяя общеизвестные выражения и язык жестов. Не надо, потому что в том, что бы просто прикасаться к нему, было все на свете. Тэхен плотнее жмется к Чонгуку, не желая его отпускать, но позади начинают слышаться посторонние голоса, шаги, всевозможные звуки, которые не позволяют насладиться его присутствием рядом. Он нехотя отстраняется, вытирая слезинку, скопившуюся в уголках глаз, поднимает лицо на Чонгука, улыбаясь одними только уголками губ от осознания, что провести с ним всю оставшуюся жизнь слишком мало. — Ну все-все, — Юнджи, не выдерживая, привлекает на себя внимание. — Потом помилуетесь, а сейчас надо гостей поприветствовать. Чонгук и Тэхен одновременно отводят взгляд в сторону, туда, где было больше всего народу, понимая, что их уже достаточно и что до начала осталось совсем немного. Юнджи замечает пробежавшую нотку паники на их лицах, и тут же завлекает обоих в диалог, не упоминая в своих словах ни предстоящую свадьбу, ни ожидающий их сразу после медовый месяц, который, кстати, они уперто хранят в секрете и никому, даже родителям, не говорят, где собираются его проводить, а только лишь самодовольно улыбаются, переглядываясь, и вовсе взрываются смехом, когда Хосок начинает наигранно хныкать, словно ребенок, у которого отжали конфету. Юнджи вспоминает смешные ситуации из прошлого, рассказывает какой-то рандомный факт из своей жизни или из жизни Хосока, которыми до этого по каким-то причинам не делилась, говорит о планах на завтрашний день, о планах через неделю, делится возникшими из ниоткуда новыми мечтами, которые обязательно постарается воплотить в жизнь, потому что в том, чтобы просто мечтать, не делая ничего при этом — глупо. Как потом приветствует вместе с Чонгуком и Тэхеном гостей, как помогает принимать их подарки, складывая их в углу комнаты, где уже до этого стояли большие коробки в праздничной обертке, как помогает людям рассаживаться по своим местам в саду рядом с цветочной аркой, интересуется, все ли у них хорошо и нужно ли им принести что-нибудь. К Тэхену уже даже Чонгук подключился и теперь, вместо простых просьб, они уже вовсю ругали ее и просили занять свое место, ведь она тоже гость, которого тоже надо обслужить на пять с плюсом, но она только отмахивалась, мол, вдвоем со всем этим она их точно не оставит и вообще единственным, кому срочно надо отойти — это им двоим. Поправить свой внешний вид, убедиться, что ничего нигде не торчит, и, что самое главное, успокоиться, отдышаться, прийти в чувства. Тэхен знает, что Юнджи права, и Чонгук знает это прекрасно тоже, а потому те, с виноватой улыбкой какой-то, в сотый раз за этот месяц благодарят Юнджи за ее бесконечную помощь, на что она лишь отмахивается и толкает обоих в спину, чтобы они скорее скрылись в какой-нибудь комнате на втором этаже, а вернулись уже в прекрасном приподнятом настроении, заряжая им всех присутствующих. — И как тебя только угораздило с такой упрямой всю жизнь дружить, — ворчит Тэхен, когда они поднимаются по лестнице и направляются в сторону ближайшей просторной комнаты. Чонгук может только посмеяться, понимая, что благодаря такой шутке Тэхена он может понять, что без нее было бы в сотни раз тяжелее. Что только благодаря ее постоянным шуткам, большинство из которых несмешные даже и больше тупые, но потому всегда вызывающие смех до покалывания в животе, они смогли побороть неловкие ситуации, а еще ее любви к двойным свиданиям, которые были только в начале их отношений, чтобы было не так стеснительно сидеть наедине и из-за накатывающего страха не знать даже способа поддержать диалог. Но Юнджи знала это всегда, это было ей хорошо знакомо, поэтому она просто не могла оставить их один на один со всем этим. Юнджи не навязывалась ни в коем случае, она прекрасно осознавала, когда ей нужно протянуть руку помощи, а когда оставить их вдвоем, знала, когда нужно что-нибудь сказать, а когда, наоборот, сжать губы в полоску и проглотить мысли. Да, иногда она могла чуть переборщить, но что у Чонгука, что у Тэхена было полное осознание того, что она это не специально и хотела только самого лучшего для этих двоих влюбленных идиотов, которые в самое первое свое одиночное свидание (так ей потом по секрету рассказал Чонгук) разбили подряд две кружки в кафе: первую разбил Тэхен, потому что Чонгук снова смотрел на него так, а вторую разбил уже Чонгук, потому что когда они сидели напротив и чонгукова рука лежала на столе, Тэхен, не выдержав, сплелся с его пальцами своими. Юнджи тогда сама смеялась очень долго, представляя этих неопытных, но продолжающих что-то делать, потому что любовь сильнее, а Чонгук смог подхватить это, потому что сейчас, думая об этом, пока рассказывает, он понимает, что они действительно были дураками. Но влюбленным ведь все прощается, да? Чонгук открывает перед Тэхеном дверь в одну из комнат в самом конце коридора, на которой была таблица «Любовное гнездышко» (Хосок постарался), закрывает ее обратно, опираясь спиной о дерево цвета капучино, и провожает одним только взглядом двигающуюся к кровати фигуру Тэхена, который на ходу снимает с себя пиджак и лениво разминает плечи, а потом тяжелым грузом садится на кровать, тут же падая на мягкие подушки и закрывая глаза, утыкаясь носом в локтевой сгиб. Чонгук смотрит около двух минут, просто стоя в стороне и наблюдая за тем, как поднимается с легкостью его грудная клетка, как он играет пальцами с мягкими простынями, как то и дело переставляет ноги, стараясь найти удобную позу. Чонгук просто стоит в нескольких шагах, имея под ногами твердую опору, но почему-то упрямо не ощущая ее: только тихое дыхание Тэхена и копошение в его голове мыслей. Чонгук смотрит долго, пристально, всматриваясь в деловой костюм, сам машинально как-то поправляет свои брюки, вспоминая при этом, как долго они пытались найти их, обходя одни и те же магазины в торговых центрах по нескольку раз, и как их уже выучили консультанты и продавцы, с довольными лицами встречая их, когда они снова оказывались на пороге отдела. Потом всматривается в пальцы, которые мусолят шелковистую ткань, пытаясь в ней найти успокоение. Но знает Тэхен, что не там ищет: успокоение его стоит в паре шагов, тихое и неприметное, если не знать о его присутствии изначально, но для Тэхена всегда такое сильное и броское в глаза, которое он способен узнать среди тысячи простых прохожих, поймать один раз и не отпускать более никогда, потому что так страшно снова чувствовать холод ранним утром, когда вторая половина пустует. Чонгук не выдерживает первым: отрывается, продолжая неуверенно ступать, пытаясь как бы принять и осознать правдивость происходящего, двигается в сторону Тэхена тихо и аккуратно, примерно так же, как сам Тэхен ночью выходил из их спальни, боясь разбудить. Только Чонгук сразу почувствовал его уход, как и Тэхен сразу же чувствует его приближение, а потому убирает руку с лица, приподнимается слегка, ловя своими глазами его, заглядывая в свой мир в чонгуковых глазах и позволяя ему увидеть его мир в своих. Смотрит долго, как может только он, со всей любовью, что копится под кожей, а когда Чонгук садится рядом, берет его пальцы в свои, крепко сжимая и припадая к ним губами, выцеловывая каждый миллиметр пальчика по отдельности, понимает, что Чонгук одновременно дает ему причину дышать, тут же отбирая возможность, потому что от того, как Чонгук нежно держит его руку в своей и кратко целует, слишком много всего, чтобы была возможность как-то выдержать. Но Тэхен все равно держится, потому что понимает — это его не убьет. Убьет отсутствие. — Я правда выхожу за тебя? — скорее констатирует факт, чем спрашивает. — А я правда выхожу за тебя, — каждое слово сопровождается поцелуем. Тэхена распирает и он буквально не знает, что с этим делать, пока Чонгук, оторвавшись, прижимает его руку к своей щеке, накрывая своей, закрывает глаза, повернув голову так, чтобы можно было время от времени касаться губами ребра ладони, и сидит так, закрыв глаза и оттягивая момент как можно дольше. — Ты сегодня очень сонный, — в перерывах между тишиной. — Долго не мог вчера уснуть. Как ты мог сам отрубиться и оставить меня пялиться в потолок? — Я не спал. — Мог бы тогда не притворяться, — в голосе легкая нотка обиды. Чонгук только выдыхает шумно, наваливаясь всем телом на Тэхена и поваливая его обратно на кровать, тут же сверху устраивается и смотрит на его лицо так, будто больше никогда не увидит. Но Чонгук знает, что будет видеть еще очень долго. Дольше, чем «очень долго». Дольше, чем все жизни семи миллиардов людей, проживающих на планете. Дольше, чем целая вечность. Смотрит, потому что по другому никак не научился. Не просто так ведь Юнджи Тэхену все уши прожужжала о том, что Чонгук мечтал с ним встретиться, мечтал поговорить с ним, мечтал посмотреть на него, мечтал прикоснуться к нему, мечтал вдохнуть его запах и куча других мелочей, которые дороже всего на свете. Не просто так Юнджи говорила о Чонгуке, не умолкая, пока они были в университете, пока ждали самолет, пока летели десять часов. И не просто так сначала Тэхи разговаривала с Чонгуком о сыне, а потом Хеджин, пока довозил его до вокзала: рассказал ему вкратце о детстве, о подростковом возрасте, о том, чем Тэхен занимался на тот момент и какие у него были планы на будущее, подливая только масло в разгоревшийся внутри Чонгука огонь любопытства и желания услышать все то же самое, только из уст Тэхена, с подробностями до самых мелких мелочей, какие он только смог запомнить. И Тэхен рассказывал, на каждый вопрос Чонгука отвечал, сам в памяти без остановки рылся в поисках каких-то забавных фактов или событий, которые повлияли на то, кем он является сейчас. А Чонгук слушал со всей внимательностью, что в нем только имеется, каждое слово пропуская внутрь, под кожу, расстраиваясь, когда рассказ заканчивался, но после подхватывая эту идею, и уже делился чем-то своим, говоря о прошлом, настоящем и ближайшем будущем, говоря о друзьях и знакомых, говоря о родителях, говоря о Джеки, собаке, которого ему подарили, когда исполнилось три года, и о том, как сильно он плакал, когда он умер и как Тэхен в подбадривающем жесте положил руку на его плечо. А потом они дали обещание, что создадут миллион общих воспоминаний вместе. Обещание, правда, не сдержали. Потому что создали воспоминаний больше миллиона. — Я люблю тебя 3000. — А я тебя 3001. Чонгук наклоняется еще ниже, увлекая в поцелуй, и, как и Тэхен, не может сдержать улыбку, то и дело отрываясь на пару миллиметров и пытаясь ее подавить, но видя, с каким усилием тоже самое пытается сделать Тэхен, как любое желание сразу отпадает и он целует снова, и снова, и снова, не имея возможности остановиться, насытиться, будто чем дольше целуешь Тэхена, тем больше хочешь еще и еще. Чонгук сумасшедший? Нет. Чонгук просто влюблен? Больше, чем влюблен. В дверь раздается неуверенный стук, а потом слышится голос мужчины, спрашивающий разрешения войти. Чонгук бурчит что-то себе под нос, поднимается на локтях, выказывая все свое недовольство, и садится на кровать, разрешая войти. Дверь приоткрывается и сначала показывается одна только голова с выражением извиняющимся, а потом в комнату полностью заходит Хеджин, оставляя дверь слегка приоткрытой. — Пора. Чонгук, ты не мог бы спуститься один? — спрашивает мужчина со все тем же виноватым взглядом, потому что понимает, как порой важно молодоженам побыть вдвоем, вдалеке от шумных людей. Тэхен кивает Чонгуку, намекая, что все хорошо и тот может идти, а сам он спустится через пару минут буквально, провожает его медленно удаляющуюся фигуру, задерживая взгляд на глазах, когда тот в проеме останавливается и поворачивается, всем своим видом показывая, что в этот день не хочет оставлять Тэхена даже на пять минут, но все равно уходит, оставляя их вдвоем. Тэхен еще какое-то время смотрит на закрывшуюся за ним дверь, а потом переводит взгляд на отца, который точно так же, как Чонгук, сначала стоит, не шевелясь практически, а потом подходит ближе, садясь на кровать и смотря на взволнованное и немного напуганное предстоящей церемонией лицо, успокаивающе улыбается, кивает несколько раз непонятно кому: то ли Тэхену, чтобы он успокоился и понял, что все хорошо и здесь достаточно людей, готовых поддержать его, то ли для того, чтобы успокоить себя, ведь твой сын, твой единственный сын, которого любишь порой больше жизни, особенно в такие моменты, выходит замуж. С одной стороны Хеджин счастлив, потому что это честь для каждого родителя выпустить свое чадо наконец-то из всегда теплых и уютных родительских объятий в объятия человека, которого им сама судьба подготовила, и Хеджин счастлив, что истинным Тэхена оказался именно Чонгук, потому что наблюдение со стороны за тем, как трепетна и нежна их любовь, заставляет самостоятельно испытать те же чувства. А с другой стороны в голове образы Тэхена, когда он только родился: такой маленький, слабый и беззащитный, укутанный в детские пеленки, потом уже чуть старше, учащийся ходить, крепко сжимая своими крошечными пальчиками руку родителей, потом еще старше, с рюкзаком на спине возвращающийся после первого учебного дня в школе и делящийся морем впечатлений от учителей и одноклассников, с которыми пусть еще и не удалось завести дружбу, но которые были максимально дружелюбными и открытыми, какими только могут быть дети в том возрасте. Потом уже первый важный экзамен, диплом об окончании школы, вступительные экзамены в университет, потрепанные нервы и уставшее, невыспавшееся лицо, с каким он порой просто приходил в спальню к Тэхи и Хеджину и, как в детстве, ложился между ними и так засыпал, пока те двое по очереди перебирали пряди его волос и иногда целовали макушку, чтобы ему спалось чуточку легче. В голове Тэхен, каким Хеджин всегда его помнил, ребенок, которому он покупал конфеты или любимый сок, которому вечерами помогал сделать домашнее задание и которому приносил чашку горячего чая в особенно тяжелые дни, с которым садился на кухне поздней ночью и слушал обо всем, что говорил ему Тэхен, и неважно тогда было, делится он чем-то, что его тревожит, или это просто события прошедшей недели. Для Хеджина Тэхен всегда останется его любимым сыном, за которого ему не жалко будет отдать и жизни. Но сейчас пора отпустить. — Я знаю, что тебе сейчас может быть очень страшно и мои слова, возможно, никак не помогут, но я все же скажу. Я помню тебя совсем маленьким, как держал тебя на руках, крепко прижимая и плача от счастья, потому что словами одними не передать это ощущение, когда держишь в руках что-то настолько родное и любимое. Я помню, как ты прибегал ко мне, когда у тебя что-то не получалось, я помню, как ты доверял мне все свои секреты, я помню каждый наш семейный выходной за просмотром фильма. Я помню твои первые экзамены и те переживание и стресс, с какими ты проходил через них. Но, знаешь, мы с мамой всегда были рядом. Что я, что мама были готовы прыгнуть и в огонь и в воду за тебя. Наши руки могли дрожать от усталости, но мы всегда готовы были протянуть их тебе, чтобы ты не боялся схватиться за них крепко. Мы с твоей мамой очень сильные, а для тебя готовы стать в сотню раз сильнее, — большим пальцем смахивает скатившиеся по щеке слезы. — Мне сложно просто осознать тот факт, что ты выходишь замуж, что прямо сейчас я сижу здесь, с тобой, тогда как за окном уже все готово к свадьбе и все ждут тебя. Нас, — поправляется. — Я не хочу долго задерживаться и заставлять других ждать. Я пришел лишь сказать, что я люблю тебя, Тэхен. Хеджин крепко обнимает его за плечи, чувствуя, как Тэхен утыкается носом в шею и впервые за весь месяц позволяет себе заплакать: сильно, с чувством, выплакивая все накатившееся, как делал это в детстве. Правда сейчас он даже не уверен, что все то могло сравниться с тем, что он испытывает сейчас. И вряд ли он сможет даже описать это. Но оно не надо никому из присутствующих. Слезы, которые водопадом льются из глаз и только портят чужой костюм, объясняют все без посторонних слов. Хеджин только крепче к себе прижимает, пальцами поглаживая по голове и шепча, что любит, любит, любит, и клянется, в шутку конечно же, что любовь Чонгука и рядом не стояла с его. Тэхен смеется, кивает несколько раз, но плакать так и не перестает. Наоборот, еще сильнее заходится, выплескивая все чувства, потому что он действительно счастлив. — Ну все, не плачь, а то будешь как мама. К тому же, тебе еще на церемонии действующим лицом присутствовать: неужели хочешь выйти к людям, к Чонгуку, весь опухший и с красными глазами? Тэхен мотает головой, мол, нет, не хочу, а потом смотрит с небольшим укором, говоря: — Вообще-то, Чонгук говорил, что я красивый всегда. — И был, безусловно, прав. Тэхен закрывает глаза, когда Хеджин, слегка приподнявшись, целует в лоб, задерживаясь так на пять секунд, вкладывая всю любовь отцовскую, которая только хранится внутри, а потом нехотя отстраняется, вставая с кровати и протягивая руку со словами: — Ты готов? Тэхен надевает пиджак, застегивает его, оставляя только верхнюю пуговицу незастегнутой, закрывается на минуту буквально в ванной, умывая лицо холодной водой, подбадривает себя самостоятельно перед зеркалом, а когда убеждается, что выглядит нормально и в таком виде вполне можно идти на собственную свадьбу, выходит обратно к отцу, хватаясь за его протянутую руку и вместе с ним выходя сначала из комнаты, а потом из самого дома. Сердце отдает гулкие удары, когда остается пару метров, начинает биться быстрее, когда он стоит у начала ковровой дорожки, и вовсе останавливается, когда Хеджин подходит с Тэхеном к Чонгуку и, долго смотря на Чонгука с безграничной благодарностью, шепчет так, чтобы услышал только он: — Позаботься о нем. Только вот Чонгука не надо просить о подобном. Он позаботиться обязательно. Если надо — разрушит, сломает весь мир. Если надо — восстановит его из руин, что останутся. Если надо — подставит голую спину под тысячи пуль. Если надо — сам эти пули запустит. Если надо — сожмет руку и никогда не отпустит. Если надо — будет смотреть так, как смотрит сейчас: с трепетом в груди, с бабочками в животе, с дрожью в коленях. Если надо — прошепчет одними только губами, что ему тоже страшно, чтобы случайно не прервать речь свидетеля. Если надо — будет улыбаться, как последний дурак. Если надо — не будет моргать даже, чтобы не упустить ни секунды происходящего вокруг, чтобы не пропустить слез своих родителей, которые стоят в стороне, слез родителей Тэхена, особенно Тэхи, которая с силой зажимает себе рот и нос, дабы не издавать лишнего шума; чтобы не упустить из виду Юнджи, которая держится из последних сил, и Хосока, который рыдает не хуже Тэхи. И чтобы не упустить Тэхена. — Ты сегодня такой красивый, — полушепотом. — Тебе мама не говорила, что я всегда красивый? Чонгук только на пару секунд опускает лицо, крепче сжимая ладони Тэхена, чтобы скрыть улыбку, а потом снова возвращает взгляд, прикусывая чуть губу и смотря в глаза напротив, утопая в них, кажется, в миллионный раз. — Клянешься ли ты, Тэхен, любить Чонгука в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас? — Клянусь. — Клянешься ли ты, Чонгук, любить Тэхена в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас? — Клянусь. — За сим объявляю вас мужем и мужем. Можете поцеловаться. Чонгук тянет Тэхена на себя, Тэхен делает шаг вперед, соприкасаясь сначала с чужим лбом, закрыв глаза, а потом целует, как не целовал до этого никогда. Глубже, чем обычно, чувственнее, чем каждый день до этого вместе взятые, вкладывая все, что накопил и принимая в ответ все то же самое: каждое прикосновение, каждое объятие, каждое признание в любви, каждый взгляд. Принимает все, потому что важнее нет ничего. Только Чонгук, стоящий очень близко, целующий до помутнения рассудка и заставляющий внутри все цвести, когда казалось, что все давно уже расцвело. Оба, словно по сценарию, шепчут в поцелуй одновременно: — Я тебя больше жизни. На пальцах обоих красуется по кольцу. Сзади толпа взрывается аплодисментами. — А теперь — главная часть! Тэхен и Чонгук с удивлением смотрят в сторону мамы Чонгука, которая протягивает им букет цветов, те пару секунд переглядываются, искренне не понимая, чего от них хотят, а потом, понимающее промычав, встают ко всем спиной, сжимая крепко цветы, невесомо касаясь пальцев друг друга и, на счет три, кидают его за спину, тут же разворачиваясь. Букет падает точно на колени Хосоку. Юнджи, сидящая рядом, обреченно произносит: — Только не это… Сад наполняется смехом.