Самая красивая картина

Он завернул за угол и облегчённо выдохнул. Он это сделал. Он отдал картину. Слёзы были готовы опять полится горячими ручьями по щекам, но теперь уже от радости и непонятной эйфории. Юнги не только отдал картину и после этого чувствовал невероятное облегчение, но ещё и увидел поющего мальчика вблизи, узнал его имя («Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук!!!» - повторял он про себя с счастливой улыбкой на лице), вдохнул его запах, который он уже ни с чем не спутает (мёд и персики), увидел его улыбку и даже получил его номер! Он был на седьмом небе от счастья, чувствовал вселенское облегчение и удовлетворение, так что чуть ли не в вприпрыжку пошел домой. Всю дорогу он поглаживал в руках клочок бумаги с номером, который Чонгук ему дал. Чонгук тоже что-то ему дал. Теперь у него была картина Юнги, а у Юнги был его номер. Чонгук не разозлился на него. Не сказал, что он занят. Не отпрянул от Юнги с возгласом: «О боже, не трогай меня, ходячий мертвец!». Принял его картину с охотой и сказал, что она очень красивая. Подарил Юнги свою улыбку, как солнце дарит свои лучи подсолнухам, тянущим к нему цветочные головы. Когда за Юнги закрылась дверь, он запер её и немедленно пошел в спальню, взял чистый лист, который обычно используют для печати на принтере и начал рисовать. Он понятия не имел, что именно рисует, но напротив себя положил «визитку» Чонгука. Каждый взгляд на неё сопровождался тихой улыбкой, так что к моменту, как он закончил рисовать, челюсть уже сводило в приятной судороге. Юнги посмотрел на получившейся эскиз. Чонгук. Точнее, его глаза крупным планом. В них плавало чуть размытое отражение Юнги, образы и силуэты отражались в двух карих озёрах, которые обрамлял узкий разрез. Художник полностью воспроизвёл на листе бумаги то, что видел на аллее, когда поднял взгляд и встретился глазами с Чонгуком. Именно этот момент показался ему самым важным и значимым в их с поющим мальчиком встрече. Сам он не знал, с чего бы при взгляде в эти глаза его сердце, которое и так билось довольно быстро из-за волнения, начало отстукивать чечётку в груди. Он не знал, что делать. Руки всё сделали за него и теперь с бумаги на Юнги смотрели два глубоких озера. Почти так же, как смотрели тогда на улице. Только вот в них не было тех счастливых искр, которые обжигали огнём жизни взгляд Юнги. Юнги чувствует, что он никогда не сможет их нарисовать. Такое просто невозможно нарисовать, можно только увидеть в живую. Он никогда не найдёт в коробках и тюбиках с краской таких цветов, чтобы искры вспыхнули на бумаге хотя бы на половину так же ярко, как в глазах поющего мальчика. Но это не значило, что он не попытается. Юнги отложил этот эскиз и взялся за новый. А после него ещё за один. А потом ещё, и ещё, и ещё. В итоге на улице уже темнело, а он отложил восьмой эскиз в неровную стопку с остальными семью. За окном ночь уже накрыла дома и аллею, на улице стало тихо, как будто в уши залили воды. Юнги встал на подоконник и открыл окно. Ветер прошел сквозь кожу и проветрил запылившееся и засидевшееся тело. Он поёжился от ночного холода и, закрыв окно, понял что очень хочет есть. На кухне он не нашел ничего кроме старого острого рамёна с курицей, но и на том спасибо. Он бросил в сырую лапшу приправы, залил всё это кипятком из только что закипевшего чайника и почувствовал невероятный запах, который взбодрил вялое обоняние. Юнги так давно не ел. Рамён сейчас показался пищей богов. Нет, он конечно всегда любил его, но сейчас, после того, как он не ел уже четвертый день (а не наслаждался едой он уже 12 лет - всегда обедал в кафешке возле работы, в которой из вкусного были только деревянные палочки, а еду там всегда несли целую вечность, что выматывало и нервировало Юнги) рамён казался таким вкусным, что рот сам собой растягивался в улыбке. Юнги улыбался рамёну и ел его. Эту идиллию не могло нарушить ничто на свете. Когда он сёрбнул последнюю порцию и допил бульон, то улыбнулся ещё шире, а на глаза от счастья навернулись слёзы. Да, разрыдался над рамёном. Он просто был очень счастлив. Он весь день делал то, что хотел. Это так приятно. Сейчас через него будто бы выходили все эмоции, которые он копил 12 лет. Боже, как же он счастлив прямо сейчас! Когда плачет над только что съеденным очень вкусным рамёном и смеётся сквозь слёзы. У него буквально истерика от счастья. Он не глядя отодвинул пустую упаковку лапши по столу, лёг на него руками, положил на них голову и продолжил истерически смеяться сквозь непрерывные слёзы, содрогаясь на деревянном кухонном стуле. Примерно через пять минут содроганий, истерического смеха и всхлипов он заснул, прямо на том же месте, лёжа руками и головой на кухонном столе возле пустой упаковки острого рамёна с курицей и с вымокшими от слёз рукавами чёрной рубашкой. Это был самый лучший сон, который только можно представить - сон после слёз. Так уютно на своей маленькой кухоньке ему ещё никогда не было. Так крепко он не спал уже 12 лет. * * * Чонгук. «И зачем я это сделал!? Зачем дал незнакомому человеку номер? Этому Юнги, скорее всего, мой номер сто лет не сдался и он выкинул его в ближайшую мусорку. Аргх, почему я не могу выкинуть его из головы!? Картина была невероятно красивой, но ради неё мне пришлось пойти домой посреди часа пик. Я так зол на самого себя, ведь мог бы отдать аджумме чуть ли не вдвое больше денег, а всё равно уверенным шагом шел домой, чтобы оставить эту картину. Ну не дурак ли? Но к аджумме я всё равно зайду, отдам хотя бы то, что заработал. Ей недавно сократили и так мизерную пенсию, а она всё рано купила мне ту мазь. В баре соберу побольше чаевых и куплю ей груш. Она так рада, когда я её проведываю, а когда проведываю её с грушами, то она рада ещё больше. Ещё и от денег всегда отмахивается. Не знаю, что бы я без неё делал». Чонгук активно игнорировал то странное послевкусие после их с Юнги разговора. Оно пригрелось где-то под сердцем, но было успешно вытеснено Чонгуком на самые задворки сознания. Игнорировал и настойчивые напоминания памяти о том, что когда посмотрел на хрупкий и неустойчивый чёрный силуэт на аллее, приближающийся к нему, то сердце зачем-то начало предательски ощутимо быстрее биться. И всё же маленькая часть того чувства не давала ему покоя. Как бы упорно он её не игнорировал, она мельтешила у него по голове с возгласами: «С ним явно что-то не так! С ним что-то случилось, Чонгук! Я знаю, что тебе интересно, и я знаю, что в глубине души ты хочешь ему помочь. Так что кончай притворятся камнем и хватит жалеть о том, что дал ему номер. В конце концов, ты не знаешь, что у него на уме.» «И он тебе, кстати, улыбнулся!» - как бы невзначай добавила часть, перед тем, как растворится голубой дымкой, оставив Чонгука в полном замешательстве. Самое страшное, что эта часть абсолютно права. А он просто трус, ведь не может этого признать. Он хотел ещё раз увидеть Юнги, услышать его хриплый голос и посмотреть в грустные карие глаза, почему то выглядящие не так, как глаза остального населения Кореи. Наверное, Чонгуку просто был интересен этот человек. Его образ так и кричал: «Я не такой как все, спроси меня о чём-нибудь, не пожалеешь! Я интересный и загадочный.» Наверное, Чонгуку бы хотелось дружить с Юнги и позаботится о нём. Наверное… Ох и что это с ним сегодня? Под такие мысли он открывает дверь. Решает, что когда уже на долго прийдёт домой, то поставит картину на подоконник и с мыслей о том, что если он не поторопится, то принесёт аджумме совсем немного денег, аккуратно поставил картину у входа и помчался обратно на аллею. * * * Когда Чонгук пришел, людей уже было не так много. В принципе, ему было не важно, сколько денег он получит на улице, он просто хотел, что бы все желающие услышали его голос и, возможно, над чем-то задумались, вдумались бы в слова песен, которые Чонгук пел (а он никогда не пел песен, которые для него ничего не значили), он просто хотел петь для людей. Он делал это за деньги только ради аджуммы. Он стал на то же место, на котором стоял при встрече с Юнги, положил перед собой сумку и начал заново петь песню, на середине которой его прервал Юнги. Обычно он очень злился, когда его что-то прерывало, будь то телефонный звонок или человек подошедший узнать дорогу. Но он почему то не разозлился на болезненного вида мужчину, который подошел отдать ему картину с его же - Чонгука - изображением. Да он даже дал ему номер и попёрся из-за его картины домой! Аргх, какого чёрта?! Он старался игнорировать тот факт, что сейчас, вместо того, чтобы сосредоточится на пении полностью, поглядывает в ту сторону куда ушел художник. Естественно, он не заметил там чёрного силуэта. От этого почему-то становилось как-то не по себе. Кто знает, куда он пошел? Злость на себя и ситуацию сменилась грустью и лёгким беспокойством. «У тебя нет времени, чтобы беспокоится о ком-то, Чонгук. Не забивай себе голову ерундой. Тебе ведь страшно, забыл?» Тебе ведь страшно, забыл? * * * — Здравствуйте, аджумма! - на пороге Чонгук снял обувь и прошагал внутрь с пакетом груш в руках. Аджумма обычно встаёт в 5 утра, по тому что больше спать не может, а Чонгук, когда хочет её проведать, заходит в примерно такое время. — Здравствуй, Чонгук~и! - бодро отозвалась она откуда-то из кухни и вышла в коридор. Это была пожилая женщина лет 70 с добрым морщинистым лицом. - выглядишь вымотанным, будешь завтракать? Конечно, он выглядит вымотанным, у него была смена в баре всю ночь. Хотя, Чонгук прекрасно понимал, что это не причина, ведь он всегда приходит к аджумме после смены в баре. — Нет, спасибо, я не голоден. Я вам принёс груш! Ах, и вот ещё. - он вытащил из-за пазухи мешочек, который от монет позвякивал и протянул его аджумме вместе с пакетом. — Ох, что ты, Гукки, не нужно! Оставь себе! А вот за груши спасибо. - она забрала пакет, оставив в руке Чонгука мешочек с деньгами. - проходи, чего стал? - она развернулась и понесла пакет с грушами на крохотную кухню в такой же крохотной квартире. Чонгук был худым и долговязым, в потрёпанной одежде и совсем не вписывался в эту атмосферу бабушкиного уюта и настолько низких потолков, что он чуть ли не упирался о них головой, а свисающие вниз люстры и вовсе обходил вокруг. Чонгук двинулся за ней: — Нет, возьмите! Вы же знаете, что если не возьмёте, то я всё равно оставлю их в вашей квартире. — Айщ, бесполезно с тобой спорить, упрямое дитя! - она повернулась к Чонгуку, выхватила у него мешочек и сердито потопала домашними тапочками на кухню. Чонгук выдавил довольную лыбу и поспешил за ней. Он сел на небольшой кухонный диванчик, а аджумма поспешила помыть принесённые Чонгуком груши. — Как дела? — Ничего нового, всё по старому. - конечно, Чонгук не собирался рассказывать ей о странном мужчине, который почему-то непоколебимо поселился у него в мозгу. Странно всё это. — Ну, не хочешь, не рассказывай. На, ешь. - она поставила перед ним на стол миску с горячим омлетом с сыром и помидорами. — Я же сказал, что не го… — Ешь, я сказала. А то кожа да кости, смотреть больно. Чонгук, поняв, что лучше не спорить, а то в него запихают еду с силой, принялся уплетать горячий и вкусный омлет, не замечая, что аджумма пристально и сощурившись смотрит на него. Наконец она выдала: — Влюбился, что ли? — ЧТО?! - Чонгук от такого заявления аж омлетом поперхнулся, а брови чуть-ли не затерялись в волосах. — Точно, влюбился. Ну и кто же удостоился такой чести? — Ну аджумма~а! С чего вы взяли, что я влюбился?! — По глазам вижу. Ладно-ладно, не буду тебя допрашивать, как созреешь - расскажешь. — Что?! — Что слышал, Гукки, что слышал. - она вышла из кухни с довольной улыбкой. — Айщ, да не влюбился я! - крикнул ей вдогонку Чонгук, а потом, махнув рукой, продолжил уничтожать помидорки из омлета. С чего она это взяла? Брови на его лбу нахмурились, образуя морщинку. Нет, ну подумать только! С каких это пор по глазам можно определить влюблённость? — Ты что влюбился, сынок? - спросила как-то мама, пока готовила ужин. — Чегооо?! Мам, с чего ты взяла? — Не первый год на свете живу. Ну так кто она? На этом вопросе Чонгук потупился. Мальчик на секунду застыл, а потом опустил голову и направился к себе в комнату, пробурчав: — Не влюбился я ни в кого… Мама тогда просто пожала плечами и продолжила готовить ужин. А ночью подушка Чонгука вымокла от солёных слёз…