Самая красивая картина

И опять. Опять он не увидел за окном худого парня в потрёпанной одежде и сумкой под ногами. Паршиво. Но он не беспокоится. Нет. Конечно же нет. Юнги сидит на подоконнике с блокнотом на коленях, пытаясь что-то нарисовать. Но каждый штрих карандашом по бумаге сопровождается нервным зырком в окно. Сейчас именно то время, в которое Чонгук обычно приходит на аллею. Но проходит минута, две, три, десять... а его всё нет. Где же носит этого парня? Может, что-то случилось? Может, он в опасности? Когда Юнги подошёл к нему, Чонгук дал свой номер, сказав, что если ему будет совсем плохо, то он может ему позвонить и выговорится. Таким способом он предложил Юнги свою помощь. (И какая ему выгода от того, что ему выговорится странный мужчина, которого он только что встретил?) Но вдруг именно Чонгуку в данный момент помощь необходима? Он ведь был таким воодушевлённым и вдохновленным своим занятием, ему ведь так нравилось петь для людей, так почему же он не приходит на аллею уже третий день? Эта мысль странно влияла на Юнги, заставляя его методично постукивать карандашом по блокноту и смотреть в одно место, на котором обычно стоял поющий мальчик, уже даже не пытаясь сосредоточится на бумаге. Почему он так реагирует? Юнги ведь отдал Чонгуку картину, что же ещё нужно, чтобы он успокоился? Юнги не хотел признавать, что беспокоится о поющем мальчике, что не может отпустить его образ, ведь врать самому себе для него считалось обыденностью. 12 лет так жил, всё таки. Так. Стоп. Что же он думает? Что не беспокоится о Чонгуке? Что ему наплевать? Что не он прямо сейчас лихорадочно смотрит вдоль улицы, надеясь заметить знакомый силуэт? Да какого черта?! «Хватит обманывать себя!» - подумал он соединяя в кучу все предшествующие этой мысли вопросы. «Разве так ты хотел жить? Обманывая самого себя и пряча истинные чувства? Признай уже: ты пиздец как беспокоишься за него. Одно твоё предположение хуже другого, так что хватит отрицать очевидное! Его состояние тебе не безразлично!» - на этом в его голове наступил ступор, потому что он понял, как странно это звучит. Небезразлично? «Айщ, да ну!..» - подумал он, махнув рукой, тем самым отгоняя странный ступор подальше. Сейчас ему не до этого. Ему нужно что-то сделать, чтобы удостоверится, проверить, всё ли с ним хорошо. Юнги судорожно хватается за телефон, берёт со стола «визитку» Чонгука и начинает вбивать номер. Раз цифра, два цифра, три, четыре... На последней цифре Юнги задерживается. А если он позвонит, а с Чонгуком всё хорошо? Как он тогда будет выглядеть? Юнги представил такую ситуацию у себя в голове и в результате почувствовал, что рад. Что будет рад, если окажется, что у Чонгука всё хорошо. Более того, он не рассматривал этот вариант. Вариант что у него всё хорошо и что Юнги зря волновался. Приятно, однако, обнаружить, что у ситуации может быть хороший и плохой исход. И как он до этого раньше не додумался? Ещё больше воодушевившись своим новым открытием, Юнги нажал последнюю цифру в номере Чонгука, и уже потянулся к кнопке вызова. Сейчас, сейчас он услышит гудки, а если повезёт, и голос поющего мальчика! И тут его палец останавливается на пол пути к кнопке вызова. А что если Чонгук не приходит на аллею... из-за него? Что если Юнги отпугнул его, когда отдал картину? Или в принципе своим видом? Или своей навязчивостью? Он заехал себе рукой по лбу, которая тут же сползла на глаза. Как он мог забыть: он ведь всего лишь странный, болезненного вида мужчина, зачем-то всучивающий тебе какую-то картину... причём ещё и с твоим портретом! Господи, теперь Чонгук, наверное, думает, что Юнги за ним следил. Фактически, так и есть, но ведь у него не было плохих намерений! Что если он действительно не приходит на аллею из-за Юнги? Что ж... тогда он готов признать себя самым жалким существом во вселенной. Протерев зажмуренные глаза, он снова посмотрел в окно. Поющего мальчика там снова не оказалось. Нет. Юнги конечно жалок, но сейчас не время об этом думать. Он должен позвонить Чонгуку и узнать, всё ли с ним в порядке, если что — помочь. И плевать, что подумает Чонгук, потому что Юнги вдруг не с того, не с сего понял: если с ним что-то случилось, то это важнее всего. Он и сам не знал, откуда взялась эта мысль и почему она прямо сейчас мигает красными фонариками в его голове, заставляя обратить на себя внимание. Юнги не стал больше медлить, он решительно опустил палец на кнопку и поднёс телефон к уху, вслушиваясь в медленные, ритмичные, тягучие гудки. Раз гудок, два гудок, три гудок, а голоса всё так и не слышно. С каждым разом надежда на ответ улетучивалась всё стремительнее, всё быстрее колотилось сердце под рёбрами и всё гуще становились тучи, нависшие над бровями. Он уже был готов сам положить трубку, как вдруг гудки оборвались, а в трубке послышалось тихое: — Ёбосэё? * * * (За три дня до этого) Чонгук закончил поглощать омлет, помыл тарелку и зашел в маленькую спальню в квартире аджуммы, в которой всё так же кроме кровати стоял маленький старый диванчик, на котором всегда очень крепко спалось. Удобнее дивана вы нигде найдёте. Боль. В голове и животе. Ком обиды в горле. Холодная мазь на свежих ранах. Закрывающая глаза усталость и высохшие на щеках потоки слёз. Дрожь во всём теле и прерывистое дыхание. Железный привкус крови во рту. Осадок отчаяния в сознании, который сейчас нет сил перемешивать. Всё это помнил старый диван. Медленно захватывающее успокоение и тёплое одеяло, глубокий вдох, выдох, неспокойный сон. Всё как тогда. Ничего не изменилось. —Аджумма~а, я подремаю тут немного, а то у меня сегодня была ночная смена? —Конечно, Гукки, можешь не спрашивать! - послышалось откуда-то из кухни. —Спасибо большое! Он снял видавшую виды джинсовку, сложил её возле диванчика, положил под голову предусмотрительно оставленную на диване подушку, накрылся там же лежавшим тёплым пледом с головой и буквально сразу же не так тихо, как хотелось бы, захрапел. Аджумма зашла в спальню, тихо умилилась свернувшемуся в клубочек звонко храпящему Чонгуку, подумала, что когда этот мальчишка спит, его даже не хочется убить за упрямство, сравнимое только с упрямством некоторого непарнокопытного ушастого скота, и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Она помнила, как он так же лежал на её диване, весь воняющий заживляющей мазью и укрытый тем же пледом, хрипло бормоча одно и то же незнакомое ей имя: «Тэхён… Тэхён…». После она никогда не спрашивала у него о том, кто же такой этот Тэхён и что у них случилось, так как чувствовала, что это слишком личное. * * * Часа через полтора она решила пойти разбудить Чонгука, потому что уже 06:30, а ему надо вставать и идти петь на улицу, ведь скоро начнётся час пик. Эх… разбудить Чонгука. Если бы всё было так просто. Чонгук обычно дрых без задних ног и разбудить его часто не удавалось даже подставив к уху динамик телефона, в котором на полную громкость играют песни Рамштайн. Ему никогда не помогали никакие будильники, которые он сам себе ставил, и по этому он везде и всегда опаздывал. Аджумма сделала глубокий вдох, собралась с духом, настроилась орать ему прямо в ухо о том, что если он сейчас же не встанет, она ударит его своей любимой сковородкой по мягкому месту, и открыла дверь в спальню. Там, вместо того, чтобы застать сладко дрыхнущего Чонгука, она видит свёрнутый в клубок плед, а под ним — дрожащее скукожившееся тело, и слышит прерывистое дыхание и сопровождаемый всхлипами хриплый шепот: —Тэхён… Тэхён… Нет же… Не может быть… Тэхён... Аджумма быстро подбежала к нему и откинула в сторону плед. Открывшаяся её глазам картина была настолько грустной, что под рёбрами стянуло. Долговязый Чонгук сложился так, что теперь был меньше половины своего роста, он обнял колени руками и содрогался в беззвучных рыданиях. По лицу скатывались слёзы и холодный пот, волосы были мокрыми. На лице можно было прочитать только одно — боль. Ему было больно. Прямо сейчас, во сне. Аджумма принялась будить его, чтобы побыстрее закончить его кошмар и снова вернуть в реальный мир. Вопреки ожиданиям, разбудить его удалось очень быстро. От первого же прикосновения к плечу он подорвался, закрываясь подушкой и вжимаясь в противоположный край диванчика, как будто надеясь и вовсе с ним слиться. Все эти действия сопровождал громкий возглас: —ЮНГИ!! —Тихо, тихо, Чонгук! Это я! Чонгук сделал ещё пару судорожных вдохов и огляделся по сторонам, видимо убеждаясь в том, что проснулся. За этим последовал ещё один глубокий вздох и он повалился, теперь уже всем телом, на диван. —Гукки, я, конечно, понимаю, что, возможно, это слишком личный вопрос, но не могу не спросить: кто такие Тэхён и Юнги и что ты там с ними не поделил? - аджумма доброжелательно приподняла брови и погладила Чонгука по голове успокаивающими движениями. - если не хочешь рассказывать, не нужно, не хочу давить тебе на больную мозоль… —Знаете, вчера я пел на улице, - не дав ей закончить, он заговорил как никогда спокойно - всё было как обычно, я стоял - из него выпрыгнул смешок. - пел, и тут ко мне подошел странный бледный мужчина в чёрном. Он сделал паузу, чтоб прокашляться. —Он держал в руке холст, а потом без слов развернул. На нём было… моё изображение. Очень красивое. - на этом месте Чонгук потупился, а щёки припудрил лёгкий румянец. Он понизил голос и снова заговорил. —Он выглядел так плохо, будто с ним что-то случилось, и непонятно, это что-то — хорошее или плохое. Не знаю зачем, но я дал ему бумажку со своим номером и имя там написал. Я спросил как его зовут, а он ответил, что Мин Юнги. Лицо аджуммы прояснилось. Чонгук продолжил: —Мы договорились звать друг друга на «ты» и попрощались. Когда он уходил, он… - Чонгук запнулся. —Что «он…»? - задала логичный вопрос аджумма. —Ничего. Забудьте. - он засмущался ещё больше и отвернулся к стене. Аджумма расплылась в улыбке и тихонько хихикнула. —Как вы думаете, почему я так странно себя с ним вёл? - Чонгук чуть привстал на локтях и посмотрел на женщину. Она только взглянула в его глаза, удостоверилась в том, о чём только сама знала, и спросила: —Что ж, тогда я задам тебе один вопрос: ты забрал картину? - брови аджуммы приподнялись ещё выше и у Чонгука было такое ощущение, что она ему прямо в душу смотрит. Он слегка нахмурился и просто ответил: —Да. —Хорошо. - она улыбнулась и потрепала его по голове. Они ещё пару мгновений так посидели, а потом аджумма подорвалась с места и своим обычным ворчливым тоном проговорила: —А теперь выметайся, а то к часу пик не успеешь! Ты вообще на что мне груши собираешься покупать, дорогой?! - с этими словами она бросила ему джинсовку, лежавшую на полу и вышла из комнаты, топая домашними тапочками. Чонгук улыбнулся ей вслед, сложил плед на край дивана, положил туда же подушку, одел джинсовку и вышел из комнаты. Да уж… После того, как он рассказал аджумме обо всём, ему стало гораздо легче. Ведь она не удивилась, не назвала Чонгука идиотом, не сказала ничего, что могло бы его смутить или задеть. Даже странно как-то. Чонгук от слова совсем не считал эту ситуацию обыденной, но и плохой тоже нет. Не ненормальная. Не нездоровая. Не странная. Просто необычная. А аджумма даже бровью не повела. Будто к ней каждый день подходят болезненного вида мужчины и отдают ей картины с её изображением. Господи, и что ж на уме у этой женщины? Они попрощались, и Чонгук вышел за дверь её квартиры. Идя по улице он думал об их с аджуммой разговоре. И улыбался. Только одно не давало ему покоя. То, что не договорил фразу: «Когда он уходил, он очень красиво улыбнулся».