Самая красивая картина

На улице уже темнело, фонари затуманенным взглядом слабо разрезали подступающую темноту ночи. Запоздалые прохожие иногда пробегали по улицам за окнами, нарушали вечернюю тишину, хлюпая ботинками по лужам, которые оставил недавно прошедший дождь. Чонгук зашел домой чтоб переодеться в форму своего бара и сложить заработанные на аллее деньги в ящик стола. В баре его смена продолжалась целую ночь. Там, из персонала, почти всегда, оставался он один, наедине с немногочисленными и пьяными в стельку посетителями. Он работал не в очень известном и модном баре, который для шумных вечеринок не предназначался. А Чонгук только рад. Он никогда не любил большие скопления людей. Тем более спокойные выслушивания пьяных историй посетителей бара часто давали толчок порыву вдохновения, и, если у него не было клиентов, он доставал маленький потрёпанный блокнотик и записывал пришедшие в голову идеи, иногда даже целые тексты песен. Он уже натягивал второй потёртый кроссовок («вот-вот запросит каши» - отметил про себя Чонгук), как вдруг лежащий рядом на тумбочке телефон завибрировал от звонка. На экране высвечивался незнакомый номер. Кроме редких звонков от аджуммы и ещё более редких звонков от родителей ему больше не приходилось общаться по телефону. Он вообще не особо общительный человек. Так что он довольно удивился, когда услышал вибрации телефона. И тут его осенило. Волнение нахлынуло тяжелой волной. А вдруг это… Мин Юнги? Тот самый мужчина, который отдал ему картину, кстати поставленную на почётном месте возле рабочего стола, где он писал музыку. Вдруг ему всё-таки нужен человек поблизости? Вдруг ему всё-таки нужна помощь Чонгука? Вдруг с ним всё-таки что-то случилось? Одни только эти мысли подгоняли руку Чонгука невидимым хлыстом, чтобы он, наконец, прекратил вибрации телефона и услышал в трубке тихий, грустный, хрипло-бархатный голос. Ох, и что это с ним? Волнуется, прямо как школьник. Нечего волноваться, нужно просто поднять трубку, просто поднять… — Ёбосэё? — Ёбосэё? - одного этого слова было Чонгуку достаточно, чтобы понять, что это не Юнги. Голос слишком высокий и гладкий. У него внутри неприятно сдавило. Почему-то, когда он брал трубку, думая, что ответит Юнги, ему было даже как-то радостно. Он, естественно, волновался, но это волнение было приятным. (Да, его волнение само собой разумелось, это ничего не значит, да, так и есть, ага). Но когда ему, вдруг, ответил совершенно незнакомый голос, из-под рёбер к горлу тонкими струйками едкого дыма начал подниматься страх. Старая тревога перед общением с людьми, которой его подсознание каждый раз пытается огородить Чонгука от незнакомых(= опасных) личностей. Но перед Юнги он этой тревоги не испытывал. Тем временем незнакомец на другом конце провода продолжал: — Здравствуйте. Вы Чон Чонгук? — Да, да, это я… — Это ******** больница. Мы вынуждены сообщить вам прискорбную новость. — Слушаю? - насторожено выдал он. И он слушал. А потом отключился от звонка, даже не попрощавшись с представителем больницы. Нет. Этого просто не может быть. Чонгук ещё минут пять неподвижно сидел в коридоре своей маленькой квартирки в спальном районе. Безучастно глядел в обшарпанную стену без обоев напротив себя. Его тело будто бы онемело и совершенно не слушалось, ему даже показалось, что нога, на которую он почти полностью одел старый кроссовок вовсе не его, она была отрезана у холодного трупа и пришита ему без его ведома и согласия огромной грубой иглой и шерстяными нитками. На столько он погрузился в свои мысли и пытался осознать один-единственный факт, озвученный человеком из больницы на другом конце провода. Всего два слова, которые отбивались гулким эхом от стенок его черепа. Аджумма умерла. «Примите мои соболезнования…» - говорил сотрудник больницы. Он говорил и много других слов, наверное, но Чонгук не слушал. Эти слова были последними, которые он услышал. Дальше в уши будто залили воды, а в голове зашумел рой громких пчёл, которые своим жужжанием только мешали словам вписаться в рамки понимания Чонгука. Они никак не хотели из простых слов стать чем-то значимым, чем-то, что имеет смысл и не будет столь невозможным для него. На глаза начали наворачиваться непрошеные слёзы. Они потекли сплошными полосками по бледному от ужаса лицу. Нет. Нет, нет, нет, нет, нет, НЕТ!!! Этого не могло произойти! Только не с ней! Ненависть. На ситуацию, на весь грёбаный мир, но больше всего - на себя самого начала коброй поднимается в нём без разрешения, без плана, без цепей, которые могли бы удержать её. Уже не сдерживая слёзы, не сколько от грусти, сколько от отчаяния и гнева, он громко зарыдал раздирая горло режущим воздух криком. Телефон, со всей силы и со всей ненавистью полетел в стену маленькой прихожей, кобра расправила капюшон и зашипела. Это не помогло. Он зарыдал ещё громче, буквально захлёбываясь в собственных солёных, но таких горьких тёплых слезах, остервенело натягивая волосы на голове, с такой силой, чтобы от боли закололи веки. Он хотел хоть как-то избавится от пожирающей его изнутри, начинающейся откуда-то из лёгких из расползающейся по всему дрожащему телу, невыносимо всемогущей тьмы. Чувство, будто из него вытягивают нить, которую вживили много лет назад, сросшуюся с его телом на молекулярном уровне. Медленно, мучительно, ужасно. Но, наверное, неприятно представлять себе, как из-под кожи живого человека вытягивают, вырывают, как заусеницу, длиннющую нить, больше похожую на проволоку. Да, неприятно, но Чонгуку и представлять было не надо: кто-то в медицинских перчатках прямо сейчас доставал из него эту самую проволоку так медленно, что боль от места расхода кожи расплывалась по всему слабому телу. Чонгук сполз на холодный пол прихожей. Кроссовок, так и оставшийся неодетым на половину его ноги, приоткрыл свой подошвенный рот, будто и сам не мог поверить в новость. Чонгук взял его в две руки и разорвал подошву с тканевой частью, при этом слёзы не прекращали свой поток по обеим его щекам. Под треск ткани ему не стало легче. Страшно. От того, что может никогда уже не стать легче. Он зарыдал беззвучно, уткнувшись в изгиб своего локтя, параллельно бесцельно и слабо от усталости наносил отчаянные и глупые удары по табуретке, на которой сидел пока обувался. Она перестукивала ножками разной длинны по холодному полу с каждым слабым ударом или всхлипом Чонгука. Где-то на кухне тикали настенные часы. Из открытого на проветривание окна в комнате доносились звуки редких машин. На короткое мгновение Чонгуку показалось, что только что ему никто не звонил, что никто вовсе не сообщал ему о смерти аджуммы, что сейчас он спокойно пойдёт на роботу в бар, а утром зайдёт к аджумме с пакетом груш… Такая мысль заставила его быстро зайти в историю звонков в телефоне. Но надежда умерла так же быстро, как и появилась. Неизвестный номер был последним в списке его звонков. «02:05» - прочитал он на экране продолжительность звонка. «Оказывается, это то количество времени, за которое можно убить человека.» - пронеслось у Чонгука в голове. Он встал, пошел на кухню, взял нитки с иголкой и пришил подошву обратно к своей единственной обуви. Затем взял немного денег и вышел из дома. Он воспроизвёл в голове слова человека из больницы, которые всё же кое-как расслышал: «Я так понимаю, вы обеспечить ей похороны не способны, родственников у неё не осталось, а у неё особых сбережений нет, так что я рекомендовал бы вам договорится про бесплатные похороны за счёт государства». Конечно, пользоваться такими услугами Чонгуку не очень хотелось, но хоронить аджумму одному ему, к сожалению, было негде. В ту ночь он не пошел на роботу. Он всю ночь гулял по городу, зашел к ней в квартиру и проспал до раннего утра на мягком, до пелены слёз в глазах родном диване, всё ещё в некоторых местах пахнущем заживляющей мазью, которой тогда его мазала аджумма. От этого запаха его с головой захлестнули воспоминания.

***

Юноша, лет 20 на вид, худощавый, в висящей на нём потёртой одежде быстро шел по улице, держа в руке небольшую сумку, которая невесомо билась об его ногу. Было уже почти 4:30 утра, когда пьяные компании возвращаются с шумных вечеринок в больших домах или попоек в местных клубах. Он завернул с широкой, усыпанной огоньками фонарей улицы на узкий тёмный переулок, который в ночной тишине разбавлял мысли парня навязчивым страхом. Он никогда не любил такие места в спальных районах, где не знаешь что или кто ждёт за углом. Тут он услышал за своей спиной топот нескольких пар ног и обернулся. Там стояли три амбала, примерно его возраста, но гораздо больше и выше. По сравнению с ними паренёк выглядел простой зубочисткой, которую соплёй перешибёшь. Один из них, самый большой и страшный, по его мнению, сказал: — Эй, малышка, что ты тут забыл в такое время? - он явно ухмылялся, обнажая кривые зубы, некоторые из которых отсутствовали. — Не твоё дело. Парень уже развернулся, чтобы пойти дальше, надеясь, что они его просто отпустят, но, как не странно, не тут то было. Огромная рука опустилась на его предплечье и развернула к себе рывком. — Эй! Не стоит со мной так разговаривать, малышка… — Я тебе не малышка, отпусти. - он попытался вырваться из цепкой хватки, но на его жалкие попытки амбал только сильнее сжал руку в мёртвой хватке и издал издевательский смешок. — Чего ты сопротивляешься? Я и мои друзья просто хотим поразвлечься, так почему бы тебе не предоставить нам такую возможность по-хорошему? - его ребята на подхвате, которые всё это время безмолвно стояли в сторонке, отвратительно, как один, усмехнулись и закивали головами в знак согласия. — Отпусти меня блять! - юноша сильно тряхнул плечом и резко шагнул в сторону, так, что ему, наконец, удалось вырваться. Он тяжело дышал, но не успел сделать и пары шагов к побегу, как главный этой скромной банды ударил его ногой в спину и тем самым повалил на землю. Затем сел на него сверху, прижав к холодному и твёрдому асфальту. Парень мог почувствовать, насколько сильно возбуждён этот ублюдок. Главарь банды перевернул его на спину, лицом к себе, тогда юноша смог увидеть его перекошенное, безумное выражение лица, в глазах горели неистовые костры. От такого зрелища парню вдруг стало очень страшно, как ни разу до этого, ему хотелось убежать, спрятаться где-нибудь в углу и разрыдаться, да всё что угодно, лишь бы только не видеть этого выражения. Главарь принялся бить его по лицу тяжелыми ударами. Парень чувствовал, как по лицу текут горячие струйки, но не мог уловить, откуда именно, потому что лицо, казалось, сейчас онемеет от многочисленных и таких болезненных ударов. Главарь подозвал своих шавок задорным и бодрым: — Эй, парни! Сам же встал с корчившегося на асфальте парня и наступил одной ногой куда-то вниз живота. Юноша не издал не звука, просто молча перевернулся на бок и попытался прижать колени к подбородку, но у него не хватило сил на это и колени застряли где-то на уровне бёдер. — Поздно группироваться, сука. Ты хоть понимаешь, что ты просто один из тех, кого мы подкарауливаем в переулке каждую ночь? Думаешь, ты особенный? Да ты всего-навсего одна из шлюх, на которых мы могли бы наткнутся! Ты не достоин спасения, понимаешь? Парень издал глухой выдох, как будто даже поверил в слова главаря. Он больше не пытался убежать. От части оттого, что просто физически не мог из-за боли и слабости, от части оттого, что окончательно принял позицию жертвы. Он просто закрыл глаза и рвано кашлянул, чувствуя, что к горлу подкатывает то ли ком, то ли рвота, то ли кровь. «Будь что будет». Остальные двое из банды подошли вплотную к парню, так же, как это сделал и их главарь. Они переглянулись с ним, омерзительно оскалились и начали наносить веские удары по почкам и беззащитному животу. Сквозь пелену слёз и тёмных пятен в глазах парень всё же смог разглядеть их лица: они злорадно ухмылялись, иногда до ушей доносились несдержанные смешки. От боли закрылись глаза, после одного из многочисленных ударов по животу он почувствовал подкатывающую к горлу рвоту. Голоса над ним говорили, что-то о том, что теперь он уж точно не будет сопротивляться. Он не знал, продолжались его избиения час или пять минут (хотя кто бы потратил целый час на то, чтобы избить такое жалкое, бесполезное существо как он?), когда ослепнув от боли он уже готов был упасть в обморок, но тут неожиданно услышал четвёртый голос, не принадлежащий кому-то из банды: — Простите, не могли бы вы, ребята, отойти от этого мальчика? Удивление парня, лежавшего на земле, на секунду стало даже сильнее, чем боль по всему телу. Он не мог точно понять, кому принадлежит голос, но этот человек явно сошел с ума. Парень с трудом повернул голову и, спустя несколько тщательных прищуриваний, смог, наконец, разглядеть миниатюрную пожилую женщину в лёгком плащике. В её морщинистых руках был, на удивление, современный смартфон, который она повернула экраном к амбалам, всё ещё нависающим над своей жертвой устрашающими тенями. Зрение у парня было хорошее, поэтому он сразу разглядел, что на телефоне у женщины был начат вызов на номер полиции. Он заметил, что нависающие над ним тени застыли в предвкушении чего-то ужасного. Для пущего эффекта женщина добавила: — Я боюсь, что вы сильно его поранили, а полиции это может не понравится… - она с притворным сочувствием оставила эту фразу висеть в воздухе. — Ах ты… Старая карга! - выкрикнул главарь. — Чего-чего? Не слышу! Я ведь уже старая, мальчики, глухая! - хмыкнула она с наигранным добродушием. Главарь рывком схватил сумку парня, которая лежала покинутой на асфальте, кинул своим шавкам что-то вроде: «Сматываемся, парни!» и не дожидаясь их ответа рванул так, что аж пятки сверкали. Его шестёрки переглянулись, потом до них, видимо, дошло, что их только что кинули и они, почти так же быстро, как и главарь банды, кинулись на утёк с воплями: «Эй, подожди нас!». Женщина довольно улыбнулась, сбросила вызов, а потом обратилась к парню: — Сынок, ты там хоть жив? Она опустилась рядом с ним на корточки и оглядела его вялое, всё в ссадинах тело, затем помогла ему приподнятая в сидячее положение. — Пойдём, отлежишься у меня, тут совсем недалеко. Возражения не принимаются, тебе ж ещё и раны надо обработать… Скорую я тебе вызывать не буду, хотя бы потому, что врачам этим я не доверяю. Парень, ты меня хоть слышишь? Ау! Юноша тупо уставился на своего спасителя и, не найдя сил на нормальную улыбку, криво приподнял уголки губ. — Спасибо, аджумма… - хрипло вылетело из него. — Благодарить потом меня будешь, пошли, а то ведь так и в обморок недолго упасть! И, чисто для справки, я очень люблю груши. Она помогла ему встать и, подставив своё плечо, придерживала при ходьбе, по тому что с каждым шагом парень всё больше норовил упасть обратно на асфальт. — Как зовут-то тебя? — Чонгук… - тихо выдохнул он, потому что все его силы сейчас уходили на то, чтобы не потерять сознание. — Приятно познакомится, Чонгук. Меня можешь звать аджумма. — Хорошо, аджумма… Её дом действительно оказался недалеко, в соседнем дворе. Лифта в нём не было, по этому полуживому Чонгуку пришлось подниматься по лестнице, опираясь на хрупкую фигуру аджуммы. Она жила на втором этаже, так что долго страдать не пришлось. Когда старая дверь в её квартиру со скрипом отворилась, Чонгуку было не до рассматривания интерьера. Он, с помощью аджуммы дошел до, судя по всему, комнаты, где она спала. Там, кроме миниатюрной, как и сама женщина, кровати на ножках, стоял оббитый бархатной на ощупь тканью диван. Аджумма мягко опустила Чонгука на него. Как только его голова коснулась мягкой поверхности, глаза слиплись и парень погрузился в неспокойную дрёму, сквозь которую чувствовал, как его накрыли тёплым пледом, приподняли голову и положили под неё подушку, как что-то холодное, вонючее и вязкое покрывало места, неприятно зудящие тупой болью. В голове стоял шум, который даже сон не мог заглушить. Перед глазами проносился старый кошмар, который, как казалось Чонгуку, никогда его не отпустит. Боль. В голове и животе. Ком обиды в горле. Холодная мазь на свежих ранах. Закрывающая глаза усталость и высохшие на щеках потоки слёз. Дрожь во всём теле и прерывистое дыхание. Железный привкус крови во рту. Осадок отчаяния в сознании, который сейчас нет сил перемешивать. Всё как тогда. Ничего не изменилось.

***

Утром Чонгук не пошел на аллею. Впервые в жизни ему не хотелось петь. Он поехал на кладбище и договорился про похороны за счёт государства. Он хотел достойно похоронить женщину, которая так много ему дала, но от одного только взгляда на её бездыханное, бледное, одетое в чёрное платье в пол тело, он хотел убежать, закричать, что это не правда, что она не умерла, что это всё обман, что закапывать под землю собираются манекен. Он понимал, что нужно смирится, и от того, что он это понимал, становилось ещё больнее лелеять призрачные иллюзии. Слёзы катились по щекам беззвучно, просто катились. Просто так, будто Чонгуку и не было больно совсем, но какая-то часть его мозга всё же осознала информацию и сейчас изнывала от необратимости и отчаяния, безысходности, грусти, тоски… Он уже скучал, ведь он больше не прийдёт к аджумме в её квартиру с низкими потолками на втором этаже пятиэтажного дома после смены в баре с увесистым пакетом груш. Перед похоронами Чонгук купил огромный пакет груш, но не съел ни одной из них. Он принёс их на свежею могилу аджуммы и оставил там. Постоял чуть-чуть. Только подумать: прямо сейчас она лежит под землёй, спокойно и без единого движения, с прикрытыми веками. Чонгук вдруг подумал, а почему бы не поговорить с ней? В конце-концов, тело её мертво, но её душа всегда будет с ним… — Доброе утро, аджумма… - Чонгук на секунду задумался над глупостью своей затеи. А хотя, пошло всё к чёрту. Он продолжил: — Для вас оно, наверное, не очень доброе, вас ведь закопали в землю, да и для меня тоже… Знаете, когда я увидел вашу могилу, я на секунду потерял абсолютно все представления, которые у меня были о моей жизни. Со мной вообще редко такое бывает, знаете-ли. На секунду я задумался, правильно ли я живу. Я спросил себя: «А что бы сказала аджумма?». Знаете, я не всё вам рассказал про ту ситуацию с Юнги. Когда он уходил, он очень красиво улыбнулся. Я не знаю почему, но когда он это сделал, я почувствовал, что вся броня, которую я нарабатывал много лет, осыпалась с моей души, как крошки песочного печенья. Иногда я… задумываюсь, не показалась ли мне эта улыбка, было ли то, что я почувствовал, реальным. А потом, когда снова воспроизвожу тот момент у себя в голове, понимаю, что ничего более реального со мной в жизни ещё не случалось. - он всхлипнул, в глазах стояли слёзы. - простите, что не рассказал вам раньше, просто я и сам не понял ещё, что со мной происходит. Мне так страшно аджумма, вы даже не представляете… Тут он зарыдал уже навзрыд, вытирая горькие слёзы рукавом, захлёбываясь в рыданиях. — Я не знаю… Не знаю, что мне делать… Мне так страшно… Страшно даже думать об этом… Он присел на траву возле могилы и уткнулся лбом в холодный камень. Рыдал по-детски, навзрыд. Громко, ведь вокруг него были только трупы. Слёзы не кончались, а когда казалось, что наконец закончились, начинались снова, пока Чонгук окончательно не выдохся. Он так устал. От слёз, от грусти, от страха, разрывающего его изнутри, от тоски. Он устал от всего этого. Он встал, достал из пакета две груши, положил их возле могилы, забрал оставшиеся вместе с пакетом и ушел, но не к себе. К аджумме. Потому что там всё напоминало о ней и он просто хотел попрощаются с этими воспоминаниями, ещё на одну ночь он останется у неё, а потом уйдёт. Не навсегда, но некоторое время он не будет приходить. Ему нужно время смирится, нет смысла каждый раз вспоминать о аджумме, открывая глаза. Но эту ночь он поспит у неё, на её диване, простится с ней ещё раз, хоть уже и поздно. Вдохнёт запах вонючей мази, которой, из-за него, кстати, пропахся весь диван, поест груши, которые она так любила, а на утро уйдёт, притворится, будто всё уже хорошо и он готов двигаться дальше, к своей мечте. Ведь ему нужно быть сильным, что добиться своей цели, стать певцом и писать песни, ему нужно спрятать свои слабости, ведь ему никто не поможет. И тогда всё будет хорошо и он будет счастлив. Наверное, обязательно будет.