неправильное воспитание хван хёнджина

утром чан уходит в супермаркет за болгарским перцем для лечо, а возвращается с минхо, джисоном и слойкой с вишней. заспанный хёнджин выползает из спальни только тогда, когда чан наконец вспоминает, для чего изначально выходил из дома, снова накидывает на плечи выцветшую замызганную ветровку и, сталкиваясь с хёнджином в коридоре, бросает ему скомканное: — утро доброе, родной. у нас гости. я их на улице подобрал, пока в супермаркет шёл, а то они там стояли и спорили о чём-то на ветру, в общем-то, как обычно, — чан запрыгивает в свои кроссовки с развязанными шнурками и прячет шуршащий пакет в карман ветровки. — я там слойку с вишней купил. веганскую. можете её съесть. я скоро вернусь. входная дверь громко хлопает. хёнджин стоит на ковре в коридоре, босиком, и растерянно чешет соломенный затылок. прошлым вечером чан читал хёнджину про волшебника из страны оз, дороти, тотошку, железного дровосека, страшилу и смелого льва, потому что хёнджин долго не мог заснуть, а чан — хороший хён, друг и сожитель (и голос у него успокаивающий). стоя в пустом коридоре утром со спутанными волосами и спутанными мыслями, хёнджин чувствует себя страшилой с головой, набитой соломой, и немного тотошкой (потому что он тоже собака сутулая). когда хёнджин заходит на кухню, за столом сидит минхо и гипнотизирует вишнёвую слойку на керамическом блюдце взглядом. хёнджин мнётся в дверях и прокашливается. минхо поднимает глаза и смотрит на хёнджина так, что хёнджин понимает, что взгляд минхо означает лишь одно — если хёнджин позарится на слойку, то минхо сожрёт его прямо вместе с ней. и наплевать, что чан сказал, что они могут её разделить. от этого враждебного взгляда хёнджину хочется съесть слойку ещё больше, просто из вредности. хёнджин не знает, сколько эти гляделки за хлебобулочное изделие продолжаются, но он успевает рассмотреть минхо с абрикосовой головы до ног, как жука под микроскопом. хёнджин только проснулся и выглядит как катастрофа, а по векам минхо уже растушеваны блестящие персиковые тени, на губах мерцает сладкий тинт, а его льняная рубашка аккуратно заправлена в идеально отглаженные брюки (depressed but well dressed). хёнджин в своей мятой футболке чувствует себя ущербным, пока минхо выглядит как самая редкая бабочка в энтомологической коллекции. как маленький изящный сушёный цветок жасмина, плавающий в травяном чае. как капельки росы, блестящие на траве где-нибудь на опушке сказочного леса. как всё самое-самое нежное и красивое. — что за хуйня? — джисон влетает на кухню такой же разноцветной катастрофой, как хёнджин (и хёнджину вдруг становится стыдно за то, что такому красивому без особых усилий минхо приходится смотреть на таких уродцев, как он и джисон), стучит дверцами навесных шкафов и смотрит на хёнджина и минхо с неприкрытым раздражением. — логово дедовское, конечно, но почему у вас только листовой чай есть? его же не пьёшь, а ешь. не чаепитие, а программа «сдохни или умри», господи прости, — он сводит брови, но выглядит совсем не зло. скорее нелепо. — вот ты, — он поворачивается к хёнджину и угрожающе тычет указательным пальцем ему в грудь. — ты же нормальный, вроде, парень, маркса читаешь, все дела. с чан-хёном всё понятно, он бумер, но ты-то что? нормально вообще себя ощущаешь? пакетированный чай не мог, что ли, купить, когда моё молоко воровал? — хёнджин искренне наезда не понимает и вжимается в стену спиной. джисон ещё раз окидывает кухню взглядом, убеждаясь, что никакого пакетированного чая здесь нет, смотрит на невозмутимо сидящего за столом минхо, убирает палец от солнечного сплетения хёнджина, подходит к столу, берёт с блюдца вишневую слойку и, не замечая, как неестественно и возмущённо распахиваются глаза хёнджина и минхо, откусывает от неё кусочек. — хуйня, — для убедительности повторяет он с набитым ртом. — чаинки — зло. и капитализм тоже. а слойка вкусная. — ну, ты и мудак, — бормочет минхо, но дальше мысль не развивает. хёнджин сползает по кухонной стене спиной и плюхается на пол. джисон жуёт слойку и выглядит раздражающе довольным. чан возвращается из магазина во второй раз, снова без перца, но с упаковкой какао, которое становится достойной заменой пакетированному чаю. джисон перестаёт ворчать, а чан делает тосты с вишнёвым джемом и задабривает ими минхо и хёнджина, продолжающего обречённо сидеть на полу. чан очень гостеприимный — это хёнджин ещё со дня, как к нему приехал, понимает, но его гостеприимство не кажется форсированным или наигранным. просто чан такой человек. милости прошу к нашему шалашу. после вишнёвого джема с какао джисон и минхо начинают появляться в квартире чана всё чаще и чаще. хёнджин хочет жаловаться и гундеть, как маленький, но не делает этого, потому что понимает, что в компании джисона и минхо дни проводить и правда веселее, хотя они и раздражающие до скрипа в зубах. они играют в скрабл на ковре в домашней библиотеке чана, и чан постоянно составляет на доске сложные психологические термины. джисону каждый раз приходится их гуглить и проверять, не выдумал ли чан их только что, но чан ничего не выдумывает и очень гордится своей автаркией, конгруэнтностью и ассертивностью (как личными качествами, так и составленными в игре словами). чан собирает волосы хёнджина в хвостик, чтобы в глаза не лезли, и тоже этим очень гордится, улыбается и обыгрывает хёнджина, джисона и минхо в скрабл. — мы уже проходили это, джисон, ты не можешь составить слово «гавкошмыг», — минхо обнимает колени руками и выглядит усталым. — во-первых, этого слова не существует, а, во-вторых, даже если бы оно существовало, то писалось бы с двумя «г» и одной «к», а не с тремя «г». — язык флюиден, хён, и он создаётся людьми и только ими, — возражает джисон и таскает крекеры со стоящей на ковре тарелки. — если я сказал, что это слово существует, значит, оно существует. — нет, джисон, это не так работает, — минхо вымученно проводит ладонью по лицу. на его безымянном пальце блестит тонкое кольцо с осколком бирюзы. — если слова нет в словаре, его не существует на лингвистическом уровне. — окей, — джисон складывает руки на груди и переводит хмурый взгляд на чана, сидящего на ковре в своих смешных домашних штанах в горошек. — хён, у тебя же тут есть словари? дай-ка мне один, пожалуйста, мне надо «гавкошмыга» сразу после «гавани» вписать. — ну, уж нет, я в этом не участвую, — отнекивается чан и поднимается с пола. его колени издают характерный звук щёлкающих суставов. — принести тебе чай, хёнджин? а то это надолго. — ага, — хмыкает минхо и выглядит довольно-таки спокойным для человека, которому доказывают, что слово «гавкошмыг» существует. хёнджин до сих пор искренне не понимает, как минхо и джисон могли встречаться. — в прошлый раз, когда мы спорили из-за скрабла, мы расстались. — да что ты врёшь-то? — вопит джисон и смотрит на хёнджина отрицающим всё вышесказанное взглядом. — всё совсем не так было. хёнджин пожимает плечами, мол, мне-то что? чан всё же уходит за чаем. минхо складывает слово «придурок» из букв, бесхозно валяющихся на ковре. джисон выглядит как человек, готовый либо подорваться с пола и уйти из комнаты вслед за чаном, демонстративно хлопнув дверью, либо разбить кому-нибудь нос. хёнджин надеется, что этот кто-нибудь не минхо, потому что его нос жалко. слишком красивый. джисон и минхо странные и непонятные, но хёнджин после года изучения философии к странностям и непонятностям привыкает. каждый раз, когда джисон и минхо заваливаются в квартиру чана, происходит что-то, что хёнджин обязательно вписал бы в свой личный дневник, если бы его вёл («дорогой дневник, сегодня джисон предъявил мне за то, что я смотрю фильмы романа полански, и чан-хён, джисон и минхо-хён начали спорить о сепарации творца и творчества. всё закончилось тем, что мы просто пошли обедать и спор исчерпал сам себя. но, если честно, мне кажется, я скоро ёбнусь. мне надо больше сидеть в интернете, видимо, чтобы знать о всех мерзостях мира. из хорошего: суп у чан-хёна вкусный был»). чаще к чану и хёнджину приходит минхо (даже не приходит, а притаскивается чаном, который убеждает минхо в том, что его кошки не умрут, если его не будет дома несколько часов) и сам ведёт себя как кошка, которая гуляет сама по себе: садится и ложится на любые горизонтальные поверхности, бесшумно перемещается по квартире, периодически ворует еду из холодильника, засыпает в случайных местах и выглядит красиво. в какой-то момент хёнджин уже не удивляется, когда заходит в спальню чана, чтобы спросить, не хочет ли он прогуляться вдоль леса, и находит его сидящим в кресле и читающим что-то про детские травмы рядом с минхо, свернувшимся на кровати чана калачиком. чан говорит, что таблетки минхо делают его сонливым и заторможенным, но хёнджину, если честно, это даже на руку. когда минхо спит, он не огрызается и не иронизирует над каждым сказанным хёнджином словом. джисон приходит в квартиру чана реже. в основном для того, чтобы показать чану новую написанную на коленке песню, или отыскать минхо, потому что дискутировать не с кем, а хочется. когда он приходит, чтобы поспорить с минхо и минхо оказывается спящим, он начинает доставать чана. а если и чан оказывается занят (читает, пишет, готовит, говорит по телефону — спасает жизни словом), то: — ты чего тут делаешь? хёнджин лежит на полу своей спальни и смотрит в потолок. джисон стоит в дверях в полосатых пушистых носках. за москитной сеткой открытого нараспашку окна небо пахнет водой из ручья, которую пьёшь из металлической эмалированной кружки и кажется, что вкус у неё не такой, как у обычной минералки. волосы хёнджина рассыпаны по полу нимбом. — рефлексирую. хёнджин правда рефлексирует. думает, что надо бы маме с папой позвонить, спросить, как они там, и начать готовиться ко второму году обучения в университете, даже если не хочется. а ещё почему-то думает о минхо, спящем в спальне чана, обнимающем подушку и размазывающем персиковые блёстки с век и губ по наволочке, а ещё о шарике пирсинга на языке джисона (хёнджин когда-то хотел губу проколоть, но родители сказали, чтобы он дождался восемнадцати лет, а там уже решил, подростковое это желание или настоящее. хёнджин считает подростковое единственным настоящим, но ему к восемнадцати годам правда губу прокалывать больше не хочется). по потолку ползают тени от качающихся под окнами сосен. футболка хёнджина неприятно задирается на спине, но он её не поправляет, лежит в позе снежного ангела и надеется, что в квартире чана нет тараканов, которые смогут на него залезть. — можно с тобой? — джисон заходит в комнату, бесшумно прикрывая за собой дверь, и, не дожидаясь ответа, ложится на паркет рядом. от него пахнет улицей и альтернативной жизнью, которую хёнджин не понимает: маленькой комнатой, заставленной хламом, которую джисон снимает, чтобы сепарироваться от родителей (хотя они живут в соседнем от него подъезде), овсянкой на воде, химозным пакетированным чаем с нездоровым количеством сахара, стиральным порошком, которым пропахли все его рокерские футболки, подорожником и асфальтом после дождя. хёнджин слышит его размеренное дыхание. джисон складывает руки на груди и смотрит на пятна света и тени на потолке. хёнджин тоже складывает руки на груди, прямо на солнечном сплетении. если бы чан или минхо зашли в спальню хёнджина сейчас, то им бы показалось, что на полу лежат два трупа (но почему-то эти трупы чувствуют себя самыми живыми на свете). холодный восточный ветер качает занавески и приносит запах морской соли, колющий ноздри, откуда-то из-за леса. хёнджин думает о том, что, вообще-то, сквозняк — это не шутки, и если и он, и джисон заболеют после сеанса безмолвной рефлексии на полу, будет как минимум обидно. — слушай, — вдруг говорит джисон, продолжая смотреть в потолок немигающим взглядом. — ты прости меня за губу, ладно? это было грубо с моей стороны. хёнджин привстаёт на локтях и смотрит на джисона сверху вниз. губа заживает медленно, но верно, затягивается кожей и перестаёт болеть во время чистки зубов. хёнджин даже может пользоваться своей любимой банановой гигиеничкой. — тебя чан-хён заставил извиниться? — нет, — джисон переводит взгляд с потолка на нависшего над ним хёнджина. — точнее, да. он намекнул, что было бы неплохо извиниться, но я и сам хотел это сделать. правда, — джисон выглядит искренним и даже сводит брови домиком для убедительности. — извини меня. мне жаль. мне стоило отнять у тебя молоко силой, не разбивая тебе при этом губу. — сомнительные какие-то извинения, — честно признаётся хёнджин, но всё равно ложится обратно на паркет и снова складывает руки на груди. — но они приняты. — мир? — джисон переворачивается на бок и смотрит хёнджину куда-то в висок, будто бы пытаясь просверлить его взглядом. — мир, — соглашается хёнджин и сдерживает себя, чтобы не попросить джисона отвернуться. джисон делает всё так, как хёнджин никогда и ни за что бы не сделал: смотрит, извиняется, смеётся, одевается, шутит, говорит и думает. хёнджин слышит его песни из комнаты чана краем уха. джисон поёт о поиске себя в пустыне без начала и конца, о непонятных ему пророчествах, о родителях и миндальном молоке. хёнджин ищет точки соприкосновения (сам не понимает, зачем), но натыкается лишь на различия: джисон терпеть не может всё то, что хёнджин любит, и любит всё то, что хёнджин на дух не переносит. джисон читает гегеля просто так, из интереса, смотрит «тьму» с нетфликса и ест баклажановое пюре, потому что вкусно. хёнджин вырос в столице — джисон вырос в маленьком прибрежном городе. хёнджин — конформист и сторонник умеренных реформ — джисон — самый настоящий революционер и панк. кажется, они восток и запад, небо и океан, и всё то полярное и никогда не пересекающееся, что есть в мире. ненавидят они по-разному и думают тоже, но хёнджин ещё не знает, что любят они одинаково (а ещё не знает, что холодный восточный ветер всегда летит на запад, пока тёплый западный движется только к востоку). — на самом деле, — джисон прокашливается. — я рад, что ты приехал, — хёнджин вскидывает бровь. джисон всё ещё смотрит ему в висок, туда, где соломенные волосы закручиваются жгутом вьюнка. — все мои ровесники напротив стараются отсюда свалить. даже на летние каникулы не приезжают, — он вздыхает и подкладывает руку себе под голову. чёлка у него вся выгоревшая, такая, словно его волосы посыпали сахарной пудрой. — тут есть минхо-хён и чан-хён, конечно, но это не то. как только старшая школа закончилась, все мои друзья уехали в столицу, — джисон вздыхает. хёнджин смотрит на пятнышко света в форме звезды на потолке и сдерживает себя, чтобы к джисону не повернуться и не столкнуться с ним носом. — я их понимаю, на самом деле. детей в крупных городах воспитывают так, что они не думают, что в мире есть ещё какие-то места, кроме их родного. детей из провинции с детства готовят к тому, что они должны вырасти и свалить отсюда в город покрупнее. найти работу получше. купить квартиру побольше. перевести в хорошее место всю свою семью, — хёнджин не сдерживается и поворачивается к джисону лицом. джисон этому удивляется, но виду не подаёт, смотрит из-под опущенных ресниц и робко улыбается. улыбка у него какая-то невозможная и незапланированная. хёнджин засматривается и уже даже не корит себя за это (разговор такой, что тут не до укоров — философия жизни, а не гавкошмыг). — я вот тоже всем говорю, что в столицу хочу поступать, но нихуя не хочу, на самом-то деле. мне кажется, где родился, там и сгодился. тут отец мой жил и дед, и прадед, и я тут буду жить. плохо разве? тут воздух совсем другой, чистый, и свободно здесь так, как нигде больше. почему никто этого не понимает? хёнджин прекрасно знает, что вопрос риторический, но зачем-то всё равно отвечает, еле слышно (губы слипаются из-за банановой гигиенички): — потому что иногда самые простые вещи сложнее всего понять. холодный восточный ветер сдувает выгоревшую чёлку со лба джисона. джисон думает, что у хёнджина улыбка необыкновенная, потерянная и непонятная, но всё равно красивая. даже с разбитой губой. — ручьи вливаются в реки, реки бегут к низовью. ветры сплелись навеки в ласках, полных любовью, — чан бесцеремонно вваливается к хёнджину, сидящему на кровати в позе лотоса и читающему какую-то случайную статью в интернете, в спальню, когда джисон и минхо уходят (минхо сонный-сонный, но такой красивый-красивый). — всё замкнуто тесным кругом. волею неземною сливаются все друг с другом, — почему же ты не со мною? — я? — сбито с толку переспрашивает хёнджин. — с, — прости господи. — тобою? — это «философия любви», — поясняет чан и подходит к открытому нараспашку окну, упираясь в подоконник руками. хёнджин думает, что всё вокруг — философия любви, а вот самой любви нет ни вокруг, ни около. — перси шелли. у меня мировая литература на третьем курсе факультативом была. — перси шелли — это муж мэри шелли, которая написала «франкенштейна»? — решается блеснуть эрудицией хёнджин, но тут же жалеет, потому что взгляд у чана вдруг становится печально мечтательным, словно мэри шелли ему специфично близка. — перси встретил мэри, когда ей было шестнадцать. он гостил у её семьи, они влюбились друг в друга и сбежали во францию, — над океаном за лесом висят грозовые тучи. ветер несёт их в противоположную от города сторону. — но у него уже была жена, которую звали гарриет и с которой тремя годами ранее он точно так же сбегал, — чан разворачивается и смотрит куда-то сквозь хёнджина. волосы у чана спутаны, а на рукаве свитера виднеется персиковый блестящий след. видимо, минхо мазнул по шерсти щекой или губами, случайно или намеренно. — и я думаю, — чан задумчиво кусает губу. — каково это, понимать, что человек, который любит тебя, любил кого-то до этого? — хёнджин глупо хлопает ресницами. — и каково это, любить человека, зная, что кто-то любил его до тебя? хёнджин почему-то иногда забывает, что чан — живой человек, который думает о чём-то совершенно отвлечённом, а не только о том, как всем вокруг помочь и как всех вокруг спасти. хёнджин не знает, что ответить, потому что обычно чан спрашивает, что хёнджин хочет на ужин или не холодно ли ему в одном свитере, когда на улице ветер и дождь, а не о том, каково это, любить. хёнджин будто бы впервые задумывается, есть ли у чана кто-то (обычно у таких, как он, есть невесты — какие-нибудь тихие девочки, с которыми они знакомятся ещё в средней школе, гуляют в парках по выходным и смотрят хорошее авторское кино в местных кинотеатрах), где его родители и не хочет ли он поплакать, просто так, для профилактики. чан стоит, прислонившись к подоконнику поясницей, и играет с подолом растянутого свитера в персиковых блёстках. хёнджин нервно сглатывает. — сложно, наверное, хён, — неуверенно начинает он. — кажется, что твои чувства ничего не значат и им всегда можно найти замену, вероятно. но тяжело встретить человека, который раньше никого не любил или которого никогда не любили до этого. это почти невозможно, — чан будто бы вообще хёнджина не слушает и медленно кивает какой-то своей неозвученной мысли. — а что? ты, — хёнджин запинается и спускает ноги с края кровати, касаясь холодного паркета босыми ступнями. — ты в такой ситуации? чан загадочно улыбается (так, как только он и умеет), отпускает край свитера и взъерошивает и так спутанные тёмные волосы. пряди цепляются за тяжёлые кольца и разноцветные побрякушки на его пальцах. — а ты? — он делает широкий шаг от подоконника ближе к кровати хёнджина. — ты в такой ситуации? — что? — хёнджин вспыхивает и снова забирается на шерстяное покрывало, накинутое поверх одеяла и подушек, с ногами, как на остров, на котором его не тронет ни чан с его таинственной улыбкой, которая может означать, что угодно (иногда хёнджин забывает о том, что чан — живой человек, а ещё о том, что чан — живой человек, который взял себе под крыло неизвестного ему студента с экзистенциальным кризисом и заселил к себе в квартиру посреди леса, в котором очень удобно закапывать трупы), ни красивый-красивый минхо, ни джисон с его звёздочками в глазах, которые появляются, когда он говорит о чём-то, что его по-настоящему трогает (и это по-настоящему трогает хёнджина, хотя он и не готов этого признавать). — нет. конечно же, нет. почему я должен? — не знаю, — жмёт плечами чан и делает ещё один шаг, скользя по паркету шерстяными носками. — а почему я должен в таком случае? — ну, ты же спросил, — растерянно оправдывается хёнджин и натягивает футболку себе на колени в надежде спрятаться под ней полностью. — я не знаю. я почему-то подумал, что это как-то с тобой связано. прости, хён. — всё в порядке, — усмехается чан и щёлкает хёнджина по носу. — это просто философский вопрос на подумать, и я хотел его озвучить, — он садится на край кровати рядом с хёнджином и задумчиво поднимает глаза к потолку. — хотя, не факт, что где-то в подсознании что-то схожее меня не тревожит. наверное, я просто ещё не понял, что именно, — хёнджин почему-то думает, что всё чан прекрасно понял, просто искусно прикидывается. — сходишь за болгарским перцем, кстати? я его так и не купил, а мы же лечо делать хотели. на закате небо над верхушками сосен окрашивается в цвет спелой земляники. хёнджину с шуршащим пакетом, взятым из другого пакета с пакетами, который чан хранит в ящике под раковиной, в кармане куртки кажется, что с такого неба падают ангелы, а, значит, хёнджин обязательно встретит одного. трой сиван в наушниках, постоянно выпадающих из ушей, поёт что-то о любви, клубнике и сигаретах, а хёнджин не влюблён (вроде бы), клубнику не ест (только по праздникам) и не курит (хотя минхо дымит столько, что хёнджину кажется, что его пассивное курение медленно перерастает в активное). на качелях на детской площадке у леса напротив супермаркета качается холодный восточный ветер, несущий тучи куда-то на запад и открывающий взору румяное небо, влюблённое, клубнично-земляничное и точно курящее красный мальборо. хёнджин задирает голову и почти забывает о том, что обещает чану купить болгарских перцев. небо высокое и далёкое настолько, что, кажется, ни одна птица, ни один самолёт или ракета до него не долетят. а падать с такой высоты больно — все ангельские крылья переломаешь, зацепишься за сосновую лапу и повиснешь, весь рваный и клубнично-земляничный от ангельской крови. хёнджин не знает, что он и есть этот ангел. а ещё он не знает, что встретит другого ангела у полки с молочкой в пустом супермаркете. ангел выбирает веганский сливочный сыр среди упаковок невеганского сливочного сыра, оборачивается, когда хёнджин застревает в проходе с тележкой, в которой одиноко перекатываются болгарские перцы, и оказывается джисоном в белом плаще. джисон окидывает хёнджина скептическим взглядом, скидывает в свою тележку упаковку сливочного сыра и спрашивает: — ты чего? — да так, — «засмотрелся» — хочет добавить хёнджин, но вовремя себя останавливает и делает вид, что ему очень интересна упаковка маскарпоне на полке на уровне его глаз, а не джисон в белом плаще с выглядывающими из-под длинного подола изношенными кедами. — а ты чего? — ищу, из чего бы забацать веганский чизкейк, очевидно, — джисон толкает свою тележку вперёд и на ходу бросает в неё несколько упаковок порционного соевого молока. — ты торопишься? — а что? — хёнджин старается не отставать и спотыкается о колёсико своей же тележки. джисон не замечает (и слава богу). — да так, — передразнивает хёнджина джисон, а потом добавляет более серьёзно. — прогуляться с тобой хочу. — снова за яблоками? — нет, — джисон качает головой, останавливается возле стенда с продуктами по скидке и с интересом рассматривает одиноко тухнущую хурму в сетчатой упаковке. — просто прогуляться. небо там красивое. мне вот почему-то кажется, что под таким небом демоны из преисподней должны выползать, — он кладёт хурму в тележку. — и я это не про минхо-хёна. но он тоже такие закаты любит, только никому об этом не говорит, — двум тележкам тяжело поместиться между полками, поэтому хёнджин бросает свою посреди супермаркета и несёт перцы в руках. выглядит нелепо, но джисон не обращает на это внимания (и слава богу). — хотя, может, чан-хёну и рассказывает. мне он об этом рассказал, потому что мы встречались, но я до сих пор думаю, что чан-хён больше о минхо-хёне знает, чем я, — джисон задумчиво толкает тележку к кассам. — но это нормально. отношения слабее дружбы, но в цирке не выступают, — он замолкает на минуту и хмурится. — хотя, чёрт его знает. я вот считаю, что влюбляться надо в своих лучших друзей, — он многозначительно смотрит на хёнджина. — или в своих врагов, потому что враги ещё лучше друзей тебя знают, — он отворачивается и берёт упаковку арбузной жвачки со стенда со сладостями. — я тебя утомляю этим всем, да? — хёнджин отрицательно мотает головой. джисон усмехается. — ну, вот и супер. давай сюда свои перцы, я заплачу. компенсация за разбитую губу. они сидят на качелях на пустой детской площадке напротив супермаркета в длинных красных тенях сосен и дышат запахом хвои. пакеты с продуктами стоят на траве. джисон не достаёт до земли ногами и болтает ими в воздухе, как несмышлёный ребёнок. но так только кажется, потому что джисон очень даже смышлёный, рассуждает о чём-то хёнджину непонятном и ест наполовину испортившуюся хурму. хёнджин несильно отталкивается от земли ногами и чувствует, как холодный вечерний воздух целует его лицо. — знаешь, мы вот с чан-хёном спорили недавно, — джисон закатывает рукава на плаще до локтей. его запястья изрисованы математическими формулами (для подготовки к вступительным в университет) и звёздочками. — про революцию, и всё такое, ну, как обычно. и он сказал, что, какие бы реформы ни были бы приняты и что бы люди ни делали, всегда будет какая-то сила, которая будет неизменна. ну, я и спрашиваю, мол, чан-хён, ты про бога, что ли? а он говорит, что да, вот, есть же какая-то всемогущая сила где-то там, будь то бог, судьба, вселенная, короче, что угодно, но эта высшая вездесущая и всемогущая сила есть, — джисон запрокидывает голову и смотрит на земляничное небо. — ну, а я у него спрашиваю, может ли бог создать камень, который никто не в силах поднять? — он переводит взгляд на хёнджина, рисующего на земле абстрактные фигуры носком кроссовка. — вот ты как думаешь? — ну, может, допустим, — отзывается хёнджин и прячет руки в карманах куртки. закат путается в волосах джисона и стекает по его лбу струйками ягодного сиропа (ангельской крови). — а он может этот камень поднять? — ну, наверное, — неуверенно отвечает хёнджин. джисон победоносно улыбается. — значит, он не создал камень, который никто не может поднять, ведь бог не никто. значит, бог не всемогущ, — он довольно откусывает кусочек от хурмы. — всё хуйня, давай по новой. может ли бог поднять этот камень? — нет. — значит, бог не всемогущ. — джисон, — хёнджин выдыхает в воздух облачко пара, пахнущее ромашковой зубной пастой, и поднимается с качелей, потому что сидеть холодно. — бога нет. — я об этом и говорю, — согласно кивает джисон и тоже встаёт с качелей, кидая недоеденную хурму куда-то под ближайшую сосну. — значит, нет в этом мире никакой неизменной всемогущей силы, которая может помешать мне совершить всемирную революцию, — хёнджин почему-то думает, что джисона в детстве не долюбили, и он теперь гиперкомпенсирует. — пойдём, до дома меня проводишь. прогуляться же хотели. — погоди, — хёнджин хмурится. — а как же красота? — она изменчива. самая изменчивая хуйня в мире. — а добро? — что это вообще такое? — джисон фыркает. — нормы морали такие шаткие, что их проще всего изменить и перестроить, как домик из кубиков. ничего статичного. ничего вечного и уж тем более всемогущего. — а любовь? — робко напоминает хёнджин. джисон стоит напротив него, как падший ангел без крыльев и нимба, в белом плаще в пол и драных кедах, спрятавший свои паучьи глаза за выгоревшей чёлкой, с пальцами, испачканными хурмой. в его зрачках отражается пылающий небесным огнём закат. его костяшки сбиты, а на запястьях звёзды соединяются в созвездия. он смотрит затравленно и уверенно одновременно, и в этом взгляде всё. хёнджину от него не по себе. — разве любовь не всемогуща? — а что такое любовь? — почти незаметно дрожащим голосом спрашивает джисон, прокашливается, замечая обеспокоенный взгляд хёнджина на себе, и продолжает. — секс, пидиэй, если ты не интроверт, и приколюхи. чего тут всемогущего? — ну, — хёнджин собирается с духом и усиленно вспоминает курсы ораторского искусства в университете и свою преподавательницу корейской литературы из старшей школы, которая на протяжении трёх лет пыталась научить хёнджина связывать слова в предложения. — любовь — это та сила, которая есть, была и будет всегда. она неизменна и всемогуща, и на неё революции не распространяются. у каждого маркиза де ла файета есть адриенна де ла файет. любовь неизменна, но она может дать сил для изменений. ну, типа без любви нельзя устроить революцию, я уверен, — хёнджин не уверен. — забота и поддержка — залог успеха, и всё такое. поцелуи могут излечить раны. любовь может спасти тысячи жизней. — хуйня это всё какая-то, — перебивает хёнджина джисон. — ты сам-то в это веришь? — верю, — хёнджин кивает для убедительности. небо из красного превращается в насыщенно бордовое (цвет запёкшейся крови). — ты же встречался с минхо. вы же любили друг друга. разве тебе не казалось, что с этим чувством ты можешь поднять камень, который даже бог поднять не может. — нихуя, — джисон откровенно злится. — ничего такого я не чувствовал, — хёнджин думает, что джисон и не любил минхо так сильно, чтобы этой любовью питаться. джисон раскатывает рукава плаща и сводит брови. — если всё так радужно, как ты описываешь, то почему в мире столько дерьма, которое никакая любовь исправить не может? — он раздражённо пинает валяющуюся на земле шишку носком кед и поднимает глаза на хёнджина. — знаешь, что? давай-ка проверим, правда ли твоя любовь и розовые сопли такие всемогущие, — он делает стремительный шаг к хёнджину, подносит испачканные хурмой пальцы к своим губам, целует подушечки и прикладывает их к губам хёнджина. хёнджин широко распахивает глаза. пальцы у джисона холодные и липкие, но хёнджину всё равно хочется их поцеловать. он думает о том, что на коже джисона остались капельки его слюны, и пугается того, что наслаждается мурашками от этой мысли. джисон отнимает ладонь от чужих губ и брезгливо вытирает их о белую ткань плаща. — это ненастоящий поцелуй, но если твоя любовь такая всемогущая, то твоя разбитая губа должна излечиться сиюминутно, — хёнджин смотрит на джисона беспомощно и мотает головой, мол, нет, болит всё так же (а ещё сердце болит. поцелуй, пожалуйста). джисон прячет руку, которой дотрагивался до губ хёнджина, в карман плаща и вздыхает. — ты же с этой своей верой в любовь пропадёшь совсем, ты в курсе? хёнджин снова мотает головой, сам не понимая, что в этот жест вкладывает, и почему-то думает, что уже давно пропал.