неправильное воспитание хван хёнджина

минхо много плачет, сколько себя помнит. беззвучно и беспричинно. он из тех людей, которые могут внезапно подорваться из-за стола во время завтрака, уйти в свою комнату на пять минут, прорыдаться, вернуться на кухню и доесть свой омлет как ни в чём ни бывало или заплакать, стоя в очереди в аптеке, стирать слёзы рукавом джинсовки и прятаться от сочувствующих и ничего не понимающих пенсионерок за стендами с корвалолом. чан плачет редко и всегда с поводом: из-за сильной боли, когда случайно прищемляет руку тяжёлой металлической дверью, или во время особенно грустных эпизодов в кинофильмах. чан никогда не плачет просто так, но всегда понимает беспричинные слёзы минхо, притягивает к себе, позволяя положить голову себе на плечо и уткнуться в изгиб шеи носом, успокаивающе гладит по спине и обязательно говорит о том, что всё пройдёт. минхо ему не верит, но очень его ценит. минхо вообще мало к кому сильные эмоции испытывает (раз, два и обчёлся), но для чана делает исключение. они знакомятся ещё в детстве, но уже тогда чан кажется минхо невообразимо взрослым, хотя он всего на год старше. протягивает минхо руку, тащит к океану, учит пускать блинчики по воде, рассказывает о том, как живётся в столице, в которой минхо ни разу не был, и делится своими мечтами, которые у него каждое лето новые. чан хочет стать морским биологом и изучать самое дно океана в две тысячи втором или космонавтом, чтобы слетать на меркурий и попросить его перестать быть ретроградным, в две тысячи четвёртом, или химиком, который изобретёт лекарство от всех болезней, в две тысячи седьмом, или психологом. всегда. — если ты улетишь на меркурий, то не сможешь приехать сюда на каникулы, — расстраивается шестилетний минхо и кидает в воду камушек, который подбирает с не высохшего после дождя песка. — мне будет одиноко. — у тебя разве нет друзей кроме меня? — спрашивает семилетний чан, сводит слабое подобие бровей, из-за чего на его переносице образуется смешная складка, и смотрит на минхо совсем не по-семилетнему. минхо отрицательно мотает головой, хотя друзей у него навалом. просто все они — не чан. — ну, ладно, — взгляд чана теплеет. он улыбается, находит в песке раковину от мидии и протягивает её минхо. — тогда полетишь на меркурий вместе со мной. тогда минхо ему тоже не верит, но очень его ценит. минхо благодарен за приложенный к ссадинам на ладонях и коленях подорожник, который чан специально для минхо срывает, и за домашний лимонад, который чан переливает для минхо в стеклянные бутылки из-под молока, продающегося на фермерских ярмарках. чан помогает минхо слезать с деревьев, на ветки которых минхо, как кошка, забирается и сидит, не в силах посмотреть вниз, и говорит глупое «у кошечки болит, у собачки болит, а у минхо не болит» каждый раз, когда достаёт занозу у минхо из пальца. минхо мечтает сбежать в столицу вместе с чаном и плачет каждый август, когда чану приходится возвращаться домой. минхо прячется в кустах барбариса, лишь бы не прощаться, но чан всё равно его находит и обещает, что они обязательно однажды съездят в сеул вместе. минхо ему не верит, а следующим летом чан привозит ему кольцо как материальное подкрепление своего обещания. кольцо самодельное, немного кривое, из обычной железки и приклеенного к ней осколка зелёного стекла от бутылки из-под соджу, омытого водой из реки хан. кольцо минхо велико, поэтому он носит его на шнурке на шее и верит в то, что он и чан обязательно однажды съездят в сеул вместе. — я никогда его не сниму, — заверяет тринадцатилетнего чана двенадцатилетний минхо, сжимая кольцо в руке. оно жжётся точно так же, как поцелуй, который чан оставляет у минхо на запястье, когда видит на нём первый порез перед началом первого года старшей школы. тогда минхо плачет и обещает чану больше никогда не причинять себе боль. в этот раз не верит уже чан, а минхо начинает носить одежду с длинными рукавами. в октябре минхо исполняется семнадцать. он лежит на кровати в своей комнате, вертит подаренное чаном кольцо в руках и думает, что что-то определённо не так. только непонятно, что именно. чан по телефону советует придумать, какой цвет или запах мог бы описать это непонятное «не так», но минхо не может придумать ничего дельного, потому что внезапно все цвета и запахи ощущаются совершенно одинаково. первый год старшей школы проходит как в тумане, которого возле океана почти не бывает. минхо непривычно часто находит себя сидящим на полу в кабинке мужского туалета на переменах, лишь бы ни с кем не разговаривать, начинает курить и много плачет. родители везут его в ближайший крупный город, где он разговаривает с заумными дяденьками-врачами, которые минхо, как ему самому кажется, совсем не понимают и выписывают ему целую кучу таблеток, которые надо принимать по времени, за которым минхо не следит, и из-за которых спать хочется вдвое больше обычного. к началу июня всем внезапно становится понятно, что в ближайшем будущем минхо в столицу не поедет. восемнадцатилетний чан, заметно вытянувшийся и возмужавший за учебный год, приезжает в прибрежный город на летние каникулы, не смотрит минхо в глаза и снова дарит кольцо. в этот раз настоящее, тонкое и блестящее, с осколком бирюзы. — зачем? — вскидывает бровь минхо, когда они сидят на песке у пенящейся у подошв кед воды. — ну, не всё же тебе железку носить, — хмыкает чан и обнимает колени. ветер треплет его тёмные волосы и уносит сказанные вслух слова куда-то за океан. туда, где садится облепиховое оранжевое солнце. — а я, может, хочу носить железку, — еле слышно замечает минхо. самодельное кольцо на цепочке на шее, на которую минхо заменяет шнурок, когда он рвётся ещё осенью, жжётся под тканью свитера, как поцелуй, который чан минхо не дарит, хотя минхо думает, что тогда, во время заката, на берегу океана поцелуй был бы очень кстати. когда минхо заканчивает старшую школу, чан помогает ему найти заочную программу одного из местных колледжей и таскает коробки, когда минхо съезжает от родителей в конце августа. чан, без пяти минут студент второго курса факультета психологии, как всегда и мечтал, смотрит, как минхо плачет, стоя посреди пустой ещё не заставленной мебелью комнаты в своей новой квартире, ничего не говорит, а потом кормит минхо блинчиками с клубничным вареньем и улыбается так, как только он умеет: поддерживающе и сладко, как нектар акаций. и это минхо тоже ценит. но, насколько минхо чану благодарен, настолько же он его терпеть не может (только молчит об этом, как воды в рот набравший). его раздражает то, что чан совсем никогда никого не ревнует, даже по-дружески (даже минхо. даже к джисону), то, что чан улыбается своей медовой улыбкой всем без разбора, что никогда ни на кого не злится, даже когда есть причины, и то, что он добр даже к тем, кто не добр к нему в ответ. добр даже к минхо, который только и делает, что злится, огрызается и беспричинно плачет. сколько бы минхо не пытался заставить чана себя ненавидеть и перестать с ним возиться просто ради его же блага, чан продолжает помогать и улыбаться, и срывать для минхо подорожник, и прикладывать его к разбитым коленкам, и быть рядом каждый раз, когда минхо в этом отчаянно нуждается. и минхо искренне не понимает, откуда внутри чана столько сил, доброты, любви и смелости, чтобы всем вокруг помогать и всех спасать. особенно когда эти все — минхо. он лежит на застеленной кровати в своей спальне, на автомате гладит кошку, забравшуюся ему на грудь, и думает о том, что хуйня случается. иногда молоко выкипает прямо на плиту и приходится драить всю кухню. иногда джисон заходит в коридор в грязных после грозы ботинках, оставляет на паркете противные следы и ругает правительство прямо у открытых окон, когда на лавочках у подъезда сидят особенно впечатлительные бабушки. иногда минхо испытывает чувства к чану и ничего не может с этим поделать — хуйня случается. кошка довольно мурчит у минхо на груди, и он раздражённо спихивает её на пол. минхо сидит на кухне чана, скучающе перекатывает во рту барбарисовый леденец и смотрит на то, как чан режет капусту. когда минхо приходит к нему в квартиру (под предлогом одалживания соли), хёнджин делает парочку неумелых комплиментов его пушистому свитеру, несколько раз спотыкается о свои же кроссовки и уходит в лес, гулять и болтать с сынмином по телефону. минхо на всякий случай уточняет, безопасно ли это вообще, потому что хёнджин выглядит как не обременённый интеллектом человек, который может упасть в заросли крапивы, разреветься и утонуть в своих собственных слезах, но чан заверяет минхо в том, что хёнджин уже взрослый и обязательно выживет. хёнджин ещё раз спотыкается о свои же ноги и наконец уходит, а чан режет капусту на кухне, пока минхо томно вздыхает и сверлит его сосредоточенное лицо взглядом. — хён, — минхо сглатывает вязкую слюну и чувствует, как леденец тает на языке окончательно. чан не отрывается от капусты и мычит что-то нечленораздельное в ответ, показывая, что слушает. — я люблю тебя. — угу, — волосы чана вьются после утреннего душа. он сдувает выпавшие на лоб пряди и продолжает резать капусту. — я тоже тебя люблю, минхо. — нет, хён, — минхо кусает губы и набирает больше воздуха в лёгкие. — я люблю тебя. чан поднимает глаза на минхо и скользит по его лицу взглядом. у чана есть совершенно безобидная, но раздражающая минхо привычка не застёгивать верхние пуговицы на рубашках и смотреть в глаза так, будто бы перед ним не человек вовсе, а книга, которую чан уже сотни раз читал и которую чан знает почти наизусть, только зачем-то каждый раз снова к ней возвращается. — нет, минхо, — чан качает головой и ссыпает нарезанную капусту в кастрюлю. — не думаю. — что? — с губ минхо срывается нервный смешок. — ты любишь заботу и внимание, и поддержку, и, может, что-нибудь внешнее, что во мне смог разглядеть, но, — чан откладывает нож и вытирает ладони о ткань цветочной рубашки, первые две пуговицы которой не застёгнуты. — но не меня. летом после окончания первого класса младшей школы чан взволнованно рассказывает минхо о том, как ему впервые признались в любви. это сделала его одноклассница во время одного из школьных мероприятий в честь какого-то государственного праздника, и чану было до тошноты неловко говорить ей о том, что он не испытывает к ней тех же чувств. с каждым новым годом признающихся чану девочек становится всё больше и больше (к университетским годам армию влюблённых пополняют редкие мальчики), а отказывать им становится всё проще и проще, потому что у чана уже есть заранее подготовленный, тщательно продуманный и несколько раз опробованный план. минхо слушает истории чана и ни капли ему не завидует (разбивать сердца с нездоровой частотой кажется перспективой не из приятных). к началу старшей школы чан перестаёт рассказывать минхо о своей популярности, потому что это становится скучным и предсказуемым. чан — это чан. минхо не нужно напоминать о том, что все от него без ума (потому что минхо сам от чана без ума до порхающих в животе бабочек-капустниц). — ты смеёшься надо мной, что ли? — минхо фыркает и забирается на табурет с ногами. — во-первых, ты рассказывал мне о своей гениальной тактике отшивания, и со мной она уже не прокатит, а, во-вторых, — он снимает кошачий волос с ткани брюк и демонстративно кидает его на пол, который чан точно подметал с утра. — откуда тебе, блять, знать, кого или что я люблю? — минхо, — чан сталкивается с его раздражённым взглядом и тут же отводит глаза. — мы с тобой чуть меньше двадцати лет знакомы. с чего бы тебе любить меня только сейчас? вопрос логичный и предсказуемый. минхо и сам об этом часто задумывается, когда лежит, уткнувшись в стену носом по вечерам. у любви несколько стадий (отрицание. гнев. торг. депрессия. принятие). первая — когда четырёхлетний минхо видит чана впервые, выглядывает из-за калитки дома своей тётушки, которой помогает собирать крыжовник, рассматривает его, столичного, серьёзного, кудрявого, стоящего посреди дороги и крепко держащего маму за руку, и думает, что этот мальчик совсем не похож на других детей в городе, а, значит, он странный и общаться с ним не стоит. вторая — когда они играют в прятки в саду той же тётушки и чан каждый раз легко и быстро минхо находит, где бы он ни спрятался, а минхо злится, говорит, что теперь он будет водить. чан соглашается, и после минхо не может найти его на протяжении часа. третья стадия — это кольца, лимонад в бутылках из-под молока, разноцветные пластыри с покемонами, купание в океане прямо в футболках, после чего приходится сохнуть во дворе, потому что мамы мокрыми домой не пускают, дворовые кошки, каждой из которых чан придумывает имя, и минхо обещает кормить их всех, пока чан будет в столице, нинтендо свитч, облепиховый закат и улыбка, от которой минхо плавится, как дынное мороженое в жаркий летний день. четвёртая стадия — это таблетки, которые приходится глотать горстями, чан, от которого минхо чего-то ждёт, но ничего не получает, девять будильников каждое утро, потому что по-другому проснуться невозможно, внезапно появившийся откуда-то из местной старшей школы джисон, покрашенные в туалете новой съёмной квартиры волосы и первые неудачные отношения. и пятая — это минхо, который, встречаясь с джисоном, бежит к чану каждый раз, когда ему невыносимо плохо. не потому что джисон минхо не понимает или не может ему помочь, а потому что он не чан. никто не чан. и минхо знает, что любит чана не только сейчас, а всегда. просто минхо никогда не умел сообщать о своих чувствах и переживаниях вовремя. — а если я скажу, что давно тебя люблю? — я тебе не поверю. — как-то не слишком профессионально с твоей стороны, мистер психолог, — закатывает глаза минхо. чан поджимает губы и переставляет кастрюлю с капустой на край стола. стол завален неочищенными овощами для супа, рецепт которого чан вычитал в интернете на неделе русской кухни. — я могу предположить кое-что, хён? — чан переводит внимательный взгляд на минхо и кивает. — ты не во мне не уверен, а в себе, — брови чана медленно ползут куда-то под вьющуюся тёмную чёлку. — прости, я могу быть не прав, конечно, — поспешно добавляет минхо и опускает ноги с края табуретки на пол. — просто, хён, ты сам сказал, что мы с тобой чуть меньше двадцати лет знакомы, — минхо хмыкает. — хёнджина и джисона ты можешь сколько угодно обманывать, но со мной такое не получится. я тебя слишком хорошо знаю. чан смеётся и встаёт из-за стола, просто чтобы отойти к плите и отвернуться. минхо смотрит ему в спину и терпеливо ждёт. чан заливает капусту водой из чайника и возится с газом. синие блики огоньков пламени отражаются на гладком покрытии разделочного стола и пляшут. чан шумно втягивает воздух носом и поворачивается, упираясь в край стола поясницей, складывает руки на груди и смотрит недоброжелательно (страшно). минхо его таким лишь раз видел, когда ему было семнадцать и чан впервые заметил у него порезы на запястьях и не знал, как минхо помочь и что с этим делать. минхо до сих пор не понял, на кого чан тогда больше злился, на минхо или на себя. — и в чём же я, по-твоему, тебя обманываю? минхо страшно, потому что чан выглядит злым и обезоруженным одновременно, и всё это совсем не вяжется с обычно не слезающей с его губ улыбкой и цветочной рубашкой, и супом из капусты, который он готовит. но инстинкт самосохранения у минхо пропал ещё в семнадцать лет (вместе с серотонином), поэтому он смотрит на чана с вызовом, мол, давай, расскажи мне про любовь, я-то всё равно лучше тебя в ней разбираюсь. — ты достаточно умный для того, чтобы знать, что никто не в силах залезть другому человеку в голову, хён, — замечает минхо. — поэтому твоё «ты не меня, а мою заботу любишь» звучит надуманно, как будто ты что-то своё оправдать пытаешься, и прекрасно знаешь, что именно. если ты не чувствуешь ко мне ничего в романтическом плане, так и скажи, — это окей, я пойму. просто не надо прикрываться своей дурацкой психологией, чтобы мне отказать, — минхо натягивает рукава пушистого свитера на кончики пальцев. — потому что ты понятия не имеешь, что я к тебе чувствую. — я понятия не имею, что я к тебе чувствую, — раздражённо перебивает его чан. минхо вопросительно вскидывает бровь. — послушай, минхо, — чан вздыхает и смягчает тон. — ты прав, просто, — он смотрит как-то потерянно и выглядит так, будто бы понятия не имеет, что говорить дальше. — что бы я сейчас ни сказал, это будет звучать очень глупо, я сам это понимаю, но, — он опирается о край разделочного стола и устало проводит ладонью по лицу. — я настолько привык к нашей, — он неопределённо обводит воздух вокруг себя руками. — дружбе, что стал принимать её как данность, поэтому никогда не задумывался о, — он запинается. — о чувствах к тебе. но я знал, что это обязательно случится, потому что, ну, — небо за окном будто бы нарисовано хаяо миядзаки. минхо думает, что чан похож на дружелюбного соседа тоторо. — ты это ты, а я это я, и мы сто лет уже друг друга знаем. раньше я думал, что всё это, — он прячет руки в карманах смешных штанов в горошек. — чувства к тебе, то есть, сам себе выдумал, и так всегда бывает — ты влюбляешься в своих друзей, но это быстро проходит. а потом я, — чан отводит взгляд куда-то на связки душистых трав, привязанные к радиоантенне. — потом мы немного выросли, и мне почему-то стало тяжело принять то, что кроме меня тебя могут любить другие люди. — ты джисона сейчас имеешь в виду, да? — уточняет минхо. — например, — чан прикусывает губу. в карманах его домашних штанов шуршат обёртки от барбарисовых леденцов. — просто, — он снова смотрит на минхо, вцепившегося в табурет под собой руками так, будто бы он собирается вот-вот упасть. — мне тяжело кого-то с кем-то делить, поэтому я предпочитаю никого не одаривать какими-то особыми правами или титулами, понимаешь, о чём я? — минхо кивает и старается нервно не засмеяться, потому что ни ему, ни чану сейчас точно не до смеха. — я ни с кем не встречался и ни к кому ничего такого не испытывал, потому что боялся сделать себя любимым или любить не того человека. глупо, знаю. просто я безумно боюсь ошибиться. промахнуться. что-то в этом роде. — а со мной ты тоже боишься, — минхо шумно сглатывает. — промахнуться? — нет, — чан отрицательно мотает головой и слабо улыбается. — боюсь, что ты промахнёшься со мной. минхо всё же не сдерживается и издаёт нервный смешок: — и давно ты такой придурок? — всегда им был, — жмёт плечами чан. — ты просто не замечал. — подожди, — сводит брови минхо. — то есть, вся проблема в том, что ты неуверенный в себе ревнивый идиот, который всё это время очень искусно это скрывал? — мне не нравится такое обобщение, — хмурится чан. — а что тебе нравится? — ты. минхо глупо хлопает ресницами и почему-то впервые за долгое время чану верит. чан стоит напротив и выглядит как всё тот же пятилетний, столичный, серьёзный, кудрявый и не похожий на других детей в городе ребёнок — странный, а, значит, общаться с ним не стоит, но инстинкт самосохранения у минхо отсутствует уже лет пять, поэтому: — сядь обратно за стол. — что? зачем? — вторая попытка, — чан хмыкает что-то неразборчивое в ответ, но послушно садится. — хён, — чан закусывает губу, чтобы не улыбаться. — я люблю тебя. — я тоже тебя люблю. — ладно, — минхо кивает и прокручивает кольцо с осколком бирюзы на безымянном пальце. — это было просто. — так просто, что сложно. они молчат. небо в кудрявых белых облаках за окном гладит верхушки мигающих в отблесках солнечного света сосен. капуста в медленно закипающей на газовой плите воде характерно булькает. чан не обращает внимания. минхо чувствует сладкий привкус барбариса на языке. — что теперь делать будем? — я могу тебя поцеловать? минхо кивает активнее, чем планировал. чан смеётся и тянется к нему через стол, сметая с него несколько луковиц (а он пол, между прочим, с утра подметал), как-то неуклюже цепляется за его шею, тянет к себе за ворот пушистого свитера, улыбается в поцелуй, пахнет, как облепиха, дождь, кардамон и что-то очень родное, и тоже чувствует сладкий привкус барбариса на языке. минхо тянет к нему руки, как к солнцу или как к спустившемуся с неба ангелу, и думает о том, как приятно было бы расстегнуть все пуговицы на цветочной рубашке до конца. в груди жжётся от безумного почти детского «хочу». луковицы так и остаются лежать на кухонном полу. хёнджин растерянно на них смотрит и думает о том, что во время его отсутствия здесь точно что-то произошло. минхо уходит к себе только десять минут назад и даже не огрызается на хёнджина, как делает это обычно. чан с тарелкой супа за обеденным столом выглядит абсолютно безмятежным, поэтому хёнджин не решается спрашивать. — как погулял? — перед хёнджином стоит тарелка переваренного недосолённого супа (чан не доглядел, но у него были дела поважнее). — как у сынмина дела? — хёнджин совсем не голоден, ковыряет капусту ложкой и жмёт плечами, мол, как можно гулять в лесу и как могут быть дела у студента факультета социологии? хорошо, конечно же, только одиноко. — ты чего унылый такой? — хёнджин неопределённо качает головой. — из-за джисона? — глаза хёнджина неестественно расширяются (совсем не из-за медленно прогрессирующей параноидальной шизофрении, которая развивается у него на почве мыслей о том, что чан обладает телепатическими способностями или просто постоянно за хёнджином следит). — он просто минхо рассказывал, что вы повздорили из-за чего-то снова, — хёнджин облегчённо вздыхает и утвердительно кивает. — обидно. вы же только помирились вроде. — с ним невозможно помириться, — бурчит хёнджин и утыкается в тарелку носом. — я его не понимаю. он странный и злой. может, это потому что он веганит? ему не хватает животной крови, и он компенсирует её недостаток за счёт моей? — я уверен, что это не так работает, — бормочет чан и тянется за керамической солонкой в виде крысы. — тебе не стоит воспринимать его так серьёзно, родной. для него протест — это способ самоутвердиться и почувствовать себя особенным, потому что во время взросления родители его мало поощряли. — может, он потому и солится постоянно, что никто из вас его протест серьёзно не воспринимает, — замечает хёнджин и вылавливает из супа кусочек моркови. — джисон говорит важные вещи. по-настоящему важные. просто он бескомпромиссный, поэтому с ним так сложно. чан окидывает хёнджина заинтересованным взглядом и щурится. его губ касается хитрая и только ему одному понятная улыбка: — ему бы понравились эти твои слова. — да плевать мне, что бы ему там понравилось, — взрывается хёнджин и отодвигает от себя тарелку с супом, расплёскивая часть на клеёнчатую скатерть. — я странно себя чувствую, когда он рядом. будто бы кто-то пытается разрушить мою зону комфорта, а я даже не понимаю, нравится мне это или нет. — знаешь, на что это похоже? — ухмыляется чан, подпирает щёку кулаком и поигрывает бровями. хёнджин хочет совершенно случайно опрокинуть на него оставшуюся жидкость из тарелки. — даже не продолжай, хён, — беспомощно просит он и встаёт из-за стола. — прости, я ничего не съел. я не голоден. — всё в порядке, — пожимает плечами чан. — не хочешь пойти со мной и минхо к побережью вечером? сегодня после наступления темноты небо должно быть чистым. будет видно звёзды, — чан отправляет ложку супа в рот и поспешно добавляет. — джисона с нами не будет. минхо сказал, он сегодня подавленный какой-то, заперся у себя в студии и музыку пишет. — звучит круто, конечно, хён, но прости, — хёнджин извиняющеся улыбается и мнётся в дверях. — я хочу побыть один сегодня. чан понимающе кивает и наклоняется, чтобы поднять луковицу с пола. губа хёнджина благополучно заживает. хёнджин хочет ей джисону в лицо ткнуть (буквально даже чуть больше, чем фигурально), мол, смотри, какая любовь всемогущая, но вместо этого всеми возможными способами джисона избегает, выбирается из дома, только когда темнеет и по небу рассыпаются крошки звёзд, натягивает капюшон куртки почти до подбородка и злится. живот противно урчит, потому что суп всё же стоило съесть. джисон своим присутствием раздражает так же, как и своим отсутствием. хёнджин ловит себя на мысли о том, что ищет его уродливую оранжевую куртку среди компаний гуляющих перед сном пенсионеров, и злится на себя ещё больше. небо чистое, как вода в океане во время штиля. хёнджин задирает голову и видит летний звёздный треугольник: лебедь, лира и орёл. облачко пара вырывается из его рта и оставляет дымчатый след в холодном вечернем воздухе. ноги сами несут хёнджина к дому на окраине города (совсем не из-за того, что хёнджин где-то в глубине души надеется, что встретит там джисона). хёнджин включает фонарик (зажигает ещё одну звезду), но всё равно спотыкается о свою же тень и чуть не падает на сухой колючий асфальт. в траве монотонно стрекочут цикады. джисон стоит у высокого забора в своей уродливой оранжевой куртке и подпрыгивает на месте, чтобы достать яблоко, висящее на выпутавшейся из металлических прутьев ветке. яблоко ещё меньше и белее, чем то, что для джисона срывал хёнджин несколькими днями ранее, но хёнджин даже мысленно джисона не осуждает. у каждого должна быть гиперфиксация: у кого-то это яблоки, а у кого-то — любовь. хёнджин выключает фонарик, прячет телефон в карман куртки, подходит со спины и легко срывает яблоко с ветки над головой джисона. он дёргается от неожиданности и толкает хёнджина в плечо. — блять, ты отбитый совсем, что ли? — он сталкивается с забором спиной и сползает на мокрую из-за вечерней росы траву. — у меня чуть сердце из-за тебя не остановилось, придурок. — а у тебя оно есть? — хмыкает хёнджин и протягивает джисону яблоко. капюшон слезает с головы. с яблоневой ветки на соломенную макушку хёнджина падает капля дождевой воды, оставшейся на дереве после ночной грозы. — мудак, блять, — огрызается джисон, но яблоко забирает. от него пахнет дегтярным мылом, голодом и почему-то медовухой (как от разочаровавшегося в жизни человека). — ты чего тут? — просто. — ну, хорошо, что просто, — джисон цепляется за протянутую хёнджином руку и поднимается на ноги. куртка сползает с его узкого плеча. — я хотел тебе кое-что важное сказать. — у меня губа зажила, — прерывает его хёнджин. — а, — глупо хлопает глазами джисон и зачем-то кивает. в его почти чёрных глазах отражаются созвездия летнего треугольника. — прикольно. ну, так вот, — он вытирает яблоко об оранжевую ткань. — я хотел сказать тебе кое-что важное. — ты пьяный, что ли? — на всякий случай спрашивает хёнджин, потому что джисон вдруг внезапно близко, пахнущий перегаром, медовый и пошатывающийся. — господи, нет, — отмахивается джисон и прячет яблоко в кармане куртки. — хватит меня перебивать, блять, — он хмурится и смотрит на хёнджина снизу вверх. — я хотел сказать, что любовь, о которой ты говоришь, заточена под изменения, и ты такой, мол, любовь может способствовать революции. но ты представь, вот жил ты, жил свою жизнь, размышлял об этой самой революции, а потом пришёл какой-то хрен, влюбил тебя в себя и сказал: «бла-бла, я против протеста в любом его проявлении, я конформист и сопля», а ты его так сильно любишь, что тоже перестаёшь революцию поддерживать и становишься соплёй. ну, и где смысл? — джисон смотрит вопросительно и как-то беспомощно, словно сам прекрасно понимает, что аргумент слабый. — я это всё к тому, — он набирает в лёгкие побольше воздуха и случайно вдыхает несколько созвездий с ночного неба. — что мне не нужен какой-то там ты, который сюда приехал со своей любовью и теперь пытается меня, — джисон икает. — меня изменить. потому что у тебя, — он делает шаг хёнджину навстречу, привстаёт на цыпочки и тычет указательным пальцем ему прямо в сердце. — ничего не получится, мой хороший. я в тебя никогда не, — он запинается и прячет руку в карман куртки. — ну, ты понял. хёнджин не дышит, думает, что джисон всё-таки пьяный, потому что трезвые люди не могут быть такими до глупого смелыми (и если минхо и чан под написанием музыки подразумевают распитие медовухи, то у хёнджина для них плохие новости), и хочет спросить, что джисон всё-таки имеет в виду под «я в тебя никогда не», но вместо этого говорит слабое: — ты только что предъявил мне за то, что любовь заточена под изменения. но разве изменения не есть революция? джисон стоит в метре от хёнджина и тяжело дышит. взгляд у него такой, словно он собирается либо расплакаться, либо хёнджина задушить. оба варианта хёнджину совершенно не нравятся, потому что он не умеет успокаивать пьяных плачущих людей, а перспектива быть задушенным совсем не кажется радужной, хотя хёнджин отнёс бы себя к людям, которые говорят «задуши меня, папочка» абсолютно без иронии. но джисон не плачет и хёнджина не душит. он просто кричит. так громко, что цикады перестают стрекотать в траве. так громко, что хёнджин чуть не валится на асфальт от звуковой волны, как в аниме. так громко и отчаянно, что плакать внезапно хочется самому хёнджину. джисон кричит что-то о «вашей дурацкой и ничего не значащей любви», о хёнджине, который зачем-то в этот город приехал и этим джисону всю жизнь испортил, о кислых яблоках и о том, что никто джисона не понимает. и хёнджин правда джисона не понимает. не понимает, когда джисон подпрыгивает на месте холодным летним вечером, пытаясь дотянуться до кислого невкусного яблока. не понимает, когда он матерится через слово и ведёт себя как злой, раздражительный и недолюбленный в детстве подросток с высокими показателями по шкале юношеского максимализма. не понимает, когда он кричит на хёнджина посреди пустой улицы на окраине маленького прибрежного города в свете мириада звёзд. не понимает, когда он хватает хёнджина за воротник, притягивает к себе и целует, как школьник, мокро, рвано и испуганно, сразу же отталкивая и вытирая губы оранжевым рукавом куртки. они стоят напротив друг друга и смотрят ошалело и почему-то нежно. хёнджин чувствует, как сердце беспомощно сжимается. (вот сейчас джисон точно разревётся, но) он не плачет, только тяжело дышит и молчит. контраст между его молчанием и его криками колоссальный и оглушительный, словно хёнджин внезапно потерял способность слышать или оказался в открытом космосе, где-нибудь на меркурии или ещё дальше. хёнджин молчит джисону в ответ и жалеет, что не почувствовал блестящего шарика его пирсинга на своём языке, но зато почувствовал дешёвый алкоголь, проглоченные слишком искренние строчки песен и арбузную жвачку. хёнджину кажется, что через поцелуй джисон непреднамеренно передаёт ему несколько созвездий, которые вдохнул несколькими минутами ранее (лебедь, лира или орёл?). — может, любовь и есть революция, — джисон сжимает подол оранжевой куртки и морщится так, будто бы ему нестерпимо больно. — но я не хотел узнавать это от тебя.