вязкие и густые

Свет дрожит на кончике скальпеля. Свет преломляется о сталь — тусклый отблеск факела, пламенем играющего на стене. — Заточи клинок остро, — поясняет Бурах, кидая на мальчика взгляд через плечо, — Заточи его так, чтобы линии раскрывались, а не рвались под твоими руками. Пахнет травами. Кусок ткани, смоченный настоем, ложится на кожу, скользит по ней, оставляя влажный след. Кожа холодная, мертвая. Ткань не-холодная и не-теплая, неживая. Настой холодный, живой. — В сосуде жидкость. В теле душа. Души уже нет, но тело остается, — голос Гаруспика ровный, фразы отрывистые, скупые будто: не привык сын Исидора тратить слова попусту. Под руками менху расстаются друг с другом края просторной белой рубахи. То, что лежит на столе, было при жизни молодой девушкой с золотыми пшеничными волосами и молочной кожей. Спичка закусывает обветренную губу: ему неловко, и стыдно, и страшно слегка, и любопытно, и взгляд скользит по открывшейся груди, спотыкаясь о то, что ее не шевелит дыхание. Он видел смерть, но не видел того, что наступает после. Острие скальпеля замирает на ямке между ключиц. Медленно расходятся края передней срединной линии, той, что спускается до солнечного сплетения. Кровь выступает стылыми каплями. Их можно сосчитать, как бусины порвавшегося гранатового ожерелья. Их мало, потому что тело потеряло свойство жизни: тепло. Они вязкие и густые. — Первая — эта. Следующая стернальная, — Артемий говорит и показывает: по обе стороны от первой раскрытой линии, темной, тонкой и глубокой, расцветают еще две, — Парастернальная, — к каждой присоединяется другая, к левой правая, к правой левая. — Не бери от мертвого тела больше, чем тебе нужно, — еще несколько точных, спокойных движений крупных рук. Менху выпрямляется. В его левой ладони, как свернувшийся в колыбели ребенок, лежит сердце.