вязкие и густые

Заявка: Персонаж впадает в безумие. Вы являетесь одним из существ местных преданий. ___________________ «Чем ты встретишь своего служителя, мать Бодхо? Какой совет дашь? Куда мне идти?» Исидор Бурах. Тот, кто косой срезал поле девятилетнего савьюра и заставил из черенков хлынуть кровь; тот, кто этой кровью затопил Жилку, сделал ее бурым и ржавым болотом. «Ты должен стать менху, сын». Чтобы стать менху, нужно принести жертву. И Артемий стоит над телом своего отца, и с высоты своего роста смотрит на бледное с выпачканным в темном уголком рта лицо, и осязает свой долг на кончиках пальцев, а еще почему-то — в животе. Тинктура — особое сочетание трав. Вдохнуть густой вываренный дух. Пейте, ребятишки. Нельзя болеть. Раз — и ушла душа в открытый орешек. Детей не щадит болезнь, ведь так? Надрывно кричит Андрей, бросаясь на Артемия с зажатым в руке куском камня. Склонился менху над Петром, руку ему к лицу прижал, будто уговаривая — а в руке мертвая каша, и в мертвой каше шевелятся черви. Жизнь кормит жизнь. Лечись, Пётр. Лечись, Андрей. Пульсация в голове цветная и красная. В Степи распускаются цветы, внутри цветов — черная гниль. Перетекает нежно, облепляет пальцы, ластится к сердцу. Бурах идет по городу, а на следы тонкими струйками сыпется жирная глинистая земля. Верно, запачкал обувь, пока собирал травы в Степи. А костяной стук — оттого, что подошва грубая. Не переступить порог без приглашения. Невидимое не пускает — не дает пройти. Но как не пригласить того, кто принес лекарство. Иногда лекарство не помогает. Нет ничего зазорного в том, чтобы обшарить опустевший дом и торопливо съесть найденный хлеб, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Глиняная пустота в животе. Врач должен есть, чтобы помогать больным. Руки по локоть в крови. Органы для лекарств. Из куска человеческого предплечья, нежного и слабого, получается хорошая похлебка. Артемия долго мучительно рвет. И не слушаются пальцы, и земли становится так много, что она мешает идти, и менху задыхается, задыхается, задыхается... Пока не чувствует холод пистолета у своего виска. — Возьми, — хрипит, зная, что Бакалавр его послушает. На грязном куске бумаги — рецепт панацеи. Данковский не стреляет. Молчит болезненно и звонко, нахмурив темные брови. — Ты сделаешь это сам. — Я сделаю это сам. Гаруспик уходит умирать в степь.