пошутите меня.

***

      Я спокойно сплю. Нежусь в кровати, когда дверь комнаты с грохотом открывается и бьётся о стену. Подлетаю с тёплой постели, ошарашенно смотрю на мелкого пиздюка, который улыбается во все свои двадцать шесть зубов.       — Мы вернулись, пидор! — кричит он и кидает в меня чем-то тяжелым и холодным.       Я падаю, кричу и быстро поднимаюсь, чтобы убить его. Синяк останется. Рассматриваю, что он кинул. Мясо! Этот придурок кинул в меня кусок свежего мяса. Я выбегаю из комнаты и ищу Влада.       — Сучара, я тебе сейчас еблет откушу! — ору и врезаюсь в отца.       Пиздец. Ну и влип.       Дальнейшие действия содержат сцены насилия, не рекомендуемые для просмотра слабонервным.       Если проще, то начищают еблет мне, но малому тоже достаётся, правда чуть меньше. Он же всё-таки младше. А поступил хуже! Вселенская несправедливость.       Успокоившись, я встречаю родителей и брата, мы завтракаем. Потом меня и малого отправляют в школу, по дороге мы с ним собачимся. В школе всё спокойно. Проходят уроки, английского нет, с бесом не вижусь.       Макс парит мой мозг Вадимом, рядом Влад парит мой мозг оскорблениями. Сначала я стараюсь отвечать всем, но забиваю на это, когда случайно называю Максима сраным пиздюком, а Владу говорю вмазать пару раз Вадиму. Запутался.       Когда открываю дверь квартиры, малой стоит сзади, зачем-то телефон достал. Я, не обращая внимания, захожу. А зря. На меня выливается вода, и сверху на голову падает ведро. Сзади ржёт Влад и снимает меня на видео.       Стою пару секунд и думаю, что делать. Мысль приходит довольно быстро, я разворачиваюсь и захожу в квартиру. Иду в ванную, снимаю одежду, вытираюсь и набираю в ванну воды.       Когда всё готово, тихо выхожу и иду к комнате брата. Как всё отлично сложилось! Сидит в наушниках, я хватаю его и несу орущего, бросаю в ванну с холодной водой. И громко смеюсь. Да! Месть совершена! Так ещё и холодная, прям как надо.

***

      Вечером приходят родители, а я ухожу гулять. Уже у выхода ко мне подходит мама.       — Сынок, там дождь собирается.       — И что? — кошу под дурака.       — Ну ты же до сих пор боишься, — аккуратно говорит она, зная, что я не люблю об этом разговаривать.       — Да ничего я не боюсь. Всё, не беспокойся, пока.       Я целую её в щёку и ухожу. Ничего я уже не боюсь. Ну тучи, и тучи. Вон, солнце вообще-то светит. Не будет никакого дождя, а если и будет, я уже не маленький. Меня ни гром, ни молния, ни сам дождь не испугают. Семнадцать лет, как-никак.       Я еду в рощу, которая находится почти на конце города. Гуляю несколько часов, пока не темнеет. Когда выхожу к частному сектору, слышу гром. Меня немного тряхнуло, но я не обращаю внимания, выхожу из рощи. Слегка накрапывает дождь, через секунду прямо надо мной молния освещает дорогу, и спустя полминуты гремит гром. Я чувствую подступающий к горлу страх. Не к добру. Дождь усиливается, и вдруг начинается ливень, я промокаю за несколько минут. С короткой периодичностью сверкает молния и гремит гром.       Так, ладно, сейчас я сяду на скамейку и пережду дождь. Я бесцеремонно сажусь на чужую лавочку у одного из частных домов и обнимаю свои плечи, пытаясь согреться. С лица стекает вода, попадая в глаза, и я вовремя зажмуриваюсь, потому что ещё одна молния делит тёмное небо на две части. Чёрт, мне всё ещё страшно, точно так же, как в детстве. Я ищу свой телефон, но найти не могу. Паника нарастает, неужели потерял?       Становится страшнее, я один, почти на конце города, без телефона, идёт дождь. Отлично, мне страшно. До чёртиков страшно. Я чувствую, как на губы попадает что-то солёное и тёплое. Слёзы, я ещё и плачу, отлично. Пытаюсь стереть позорные слёзы, но не могу из-за дождя. Бросаю эту затею и тихо плачу, обнимая себя за плечи. Ложусь на скамейку. Что за бездействие? Почему мне даже идти страшно, я ведь уже вырос. Чувствую, как начинаю трястись от холода.       Мне кажется, что я лежу на твёрдой лавке уже несколько часов, но проходит лишь пара минут. Я не могу следить за временем, телефон потерял. Закрываю глаза и жмурюсь, вдруг сдавленно всхлипываю.       Почему рядом нет родителей? Неужели они опять ушли гулять, а меня оставили одного? С тётей, которая наплевала и свалила, а гроза настигла меня тогда так внезапно.       Почему рядом нет родителей? Мама, папа, мне именно вас сейчас не хватает.       На моё дрожащее, мокрое и холодное плечо ложится чья-то рука. Я открываю глаза, но в темноте не вижу кто это. Какой-то мужчина, похож на папу. Я быстро встаю и обнимаю его, утыкаясь в твёрдое плечо.       — Папа, — тихо говорю и сжимаю ладонями его спину, вытирая предательские слёзы о кофту.       Я уже плачу в голос, потому что становится не страшно, а выпустить эмоции хочется. Потом вдруг понимаю, что мой отец не такой худой, и у его одеколона другой запах. Я отталкиваюсь от незнакомца и пытаюсь перестать дёргаться от рыданий. Всё не могу понять, кто передо мной.       — Ginger.       Вздрагиваю и перестаю моргать. Мне послышалось? Нет, сразу же после этого слова я узнаю очертания учителя. Стою в полном ступоре. Я только что назвал его папой, рыдал в плечо и размазывал по одежде сопли. Вдруг вспышка молнии, и я вижу обеспокоенное лицо Антона Константиновича. Сразу же гром, отчего вздрагиваю, жмурюсь и новый поток слёз течёт по щекам вместе с дождём.       Снова темно, я тупо стою, страх возвращается так же быстро, как и пропал, только в двойном размере. Почему-то.       Меня обнимают. Я чувствую, как чужие руки ложатся на лопатки и затылок, прижимая к такому же мокрому, но тёплому телу. Антон Константинович обнимает меня и мне сначала всё так же страшно, но потом становится легче. Я утыкаюсь ему в шею и грею нос. Так мы стоим несколько минут, мои руки висят вдоль тела, мне странно обнять его в ответ. Но уютно в чужих и тёплых объятиях. Я не хочу думать о том, что будет, когда он отойдёт. Или думать о том, как смотреть на него потом. Мне просто становится легче, я перестаю бояться, понимая, что есть защита. И всё хорошо, пока он не начинает говорить.       — Тёма, что случилось?       Я вздрагиваю от неожиданности и молчу. Говорить не время, я не хочу объяснять почему не отталкиваю его. Не хочу говорить почему ревел на скамейке у чужого дома. Не хочу.       — Не хочу говорить.       Тихо произношу ему куда-то в ключицу. Надеюсь, что он понял, потому что внятно сказать мне мешает его тело, в которое я упираюсь. Он вроде кивает или мне кажется, но больше ничего не говорит. Дождь льёт, при каждой молнии я сжимаюсь и не замечаю, как стискиваю ладонями мокрую кофту.       — Тёма, я помню, ты просил молчать, но мне становится холодно. Пойдём в дом.       Я размыкаю руки, не понимаю какой дом, но иду за учителем. Далеко не приходится, дом стоит у лавочки, на которой я лежал. Мы заходим в небольшой коридор, оставляем на пороге мокрые следы. Я дрожу от холода, обнимаю себя и пытаюсь не смотреть на Антона Константиновича.       — Артём, проходи в ванну, я сейчас принесу сухую одежду, полотенце там есть.       Я быстро киваю и оставляя мокрые следы от носков, захожу в маленькую комнату. Снимаю кофту, футболку, джинсы и жду вещи.       Я веду себя не так, как всегда и это удивляет. Очень скованно, стесняюсь и всё время прислушиваюсь к улице и грозе. Вытираюсь, надеваю сухую одежду. Шорты с меня спадают и я придерживаю их, футболка слетает с плеч. Вещи явно даже больше Антона Константиновича.       Я тихо вышел из ванны и пошёл по короткому коридору. На стенах висели фотографии, у противоположной был комод. Меня привлекли фигурки котят, я стал их рассматривать. Взял одну очень не вовремя, прогремел гром, и я дёрнулся, нечаянно столкнул котят. Один упал на пол и разбился, я стал быстро собирать осколки, иногда оглядываясь назад. Антон Константинович не выходил. Я собрал, встал с пола и развернулся, столкнувшись с учителем.       Осколки посыпались, я тихо ойкнул и улыбнулся. Он ничего не сказал, подмёл котёнка и выкинул. Странно. Антон Константинович отвёл меня на кухню.       — Ты боишься грозы?       Вдруг стало неприятно. Как-то страшно, что ли. Говорить не хотелось, но было стыдно молчать. Он всё-таки помог. И смотреть теперь было непривычно, вспоминая объятия.       — Я с детства боюсь дождя, грома и молнии.       Честно признался я и обнял себя за плечи. Дождь не прекращался. Вдруг не захотелось тут сидеть. Вдруг стало стыдно за такой глупый страх, он наверняка сейчас держится, чтобы не рассмеяться. Я резко встал, увидел молнию и схватился за стол. Поспешил что-то с выводами. Может, переждать дождь? Я не решил, что делать и просто стоял, ноги немного тряслись. Трус.       Антон Константинович подошёл ко мне и обнял, снова. Я задрожал и расплакался. Почему-то не смог сдержать и разревелся. Он сильнее обнял меня, я так и не отвечал. Почему-то чувствовал, что ему можно довериться. Мне хотелось этого. Антон Константинович убрал одну руку и поднял моё лицо за подбородок. Посмотрел в мои красные глаза, стёр большим пальцем с щеки слезу и поцеловал сухими губами мои солёные. Просто и быстро украл мой первый поцелуй. Я ничего не понял. Глупо смотрел на него, придерживая одной рукой сползающие шорты, и потом сбежал.       Сбежал из дома в дождь, грозу, грязь, слякоть. Ничего с собой не взял. Это был глупый поступок, потому что при первой молнии я остановился, как вкопанный и затрясся. А Антон Константинович догнал меня.       Да и бежать босому осенью в дождь было глупо. Чертовски глупо. Я чихнул.