пошутите меня.

      Я снова начал пропускать уроки английского. Уже не из-за Антона Константиновича, а из-за себя. Мне стыдно и я не знаю, что это вообще было. Что я творю. И сейчас, вместо урока по английскому, я сижу с Максом в кафе у школы. Еле заставил его прогулять. Я всё никак не поговорил с ним о моей вдруг появившейся голубизне. Как-то руки не доходили, то есть рот. Короче, стыдно мне было начать. Всё-таки, как-никак, с учителем.       — Макс, как ты понял, что гей? — тихо спросил я, чтобы за соседними столиками не слышали.       Он поперхнулся своим соком и вылупился на меня, как на больного. Нет, ну что я такого спросил? Он же реально гей.       — Что? — пропищал Лионов.       — Я говорю, как понял, что в жопу долбиться лучше с мужиками? — специально громко сказал я.       Он покраснел и вжал голову в плечи, я заметил пару косых взглядов от людей. А зачем переспрашивать, если всё прекрасно слышал? Иногда я слишком раздражительный.       — Артём, — жалобно проговорил он.       Я вздохнул и извинился. Знаю ведь, что он очень обидчивый.       — Так что? — подогнал я его, а то он что-то долго молчит.       — Не знаю, как-то всегда на мальчиков смотрел.       — Ой, да не надо мне тут в уши ссать. Я помню, как тебе Дашка нравилась.       Он долго мялся, кусал губы и краснел. Всё-таки заговорил.       — Ну, мне родители говорили, что я в детстве платья носил. И никак не мог с ними расстаться. С горем пополам мама упрашивала меня не выходить в них на улицу. Ну, а потом я пришёл со школы, после первого дня в первом классе и сказал, что мне нравится мальчик. В пятом классе заметил, что одноклассники обсуждают девочек, а я не принимаю участия в этом. В итоге, решил принять и даже притворялся, что мне нравится Дашка. Ничего из этого не вышло путного, я расплакался, когда она сказала, что я девчонка. И теперь не доверяю девушкам. Они какие-то злые, мужчины приятнее, они защищают и не такие ядовитые. Ну, а потом ты знаешь, в шестом классе я не выдержал…       На этих словах я задумался и начал вспоминать то, что мне рассказывал прежде Макс.       Он в шестом классе признался, что гей. При всём классе. Разлетелась новость буквально за урок и дальше началась очень неприятная жизнь Максима Лионова. До восьмого класса его просто унижали и мелко издевались, а потом в школу перевёлся какой-то уебок и устроил ему несладкую жизнь.       Как-то я нашёл его побитым в туалете. Мы тогда не дружили ещё, я помог ему и мы стали друзьями. Получать пиздюлей тоже стали на двоих. Меня именовали пидором, по совместительству его парнем. Потом прошёл год страданий Макса и моей злости, но бездействия, потому что я почти такой же маленький и худой, как Макс.       В девятом классе, уже в конце года нас подкараулили за гаражами и напали трое во главе с уебком. Мы дрались, пока нас не повалили на землю. А потом пришёл он. Старшеклассник, высокий, красивый и пугающий всю школу. Он прописал пару пиздюлин трём ослам и спас нас. И, как бывает в фильмах и книгах, Макс влюбился. В Вадима Вишнёва. Того ещё пидора, как мы поняли потом, потому что Вадим начал встречаться с Максом. С тех пор нас никто больше не трогал, Макс был верным мужем, Вадим верным выёбывателем мозга.       — Ты вообще слушаешь меня? — спросил Максимка, маяча перед глазами.       — Я б Вадиму лицо разбил, — вдруг сказал я.       — Не надо, он хороший.       Макс хлопнул себя по губам и закрыл рот, выпучив глаза. Так-так-так. Недавно он ревновать его заставлял, сейчас говорит, что хороший.       Картина в голове сложилась.       — Макс! Ах ты дрянь, что, опять этот утырок нравится? —вскричал я и хлопнул по столу, будто ругаю дочку.       Он дёрнулся и замотал головой. Ну всё понятно, опять влюбился. Лионов как-то смотрит затравленно и я замечаю, что он почти на грани. Пересаживаюсь и кладу его голову на своё плечо, обнимая. Уже через секунду чувствую, как футболка намокает, и слышу заглушенные всхлипы. Макс держится за мою кофту и что-то говорит. Сквозь рыдания я ничего не понимаю и начинаю гладить его по волосам. За соседними столиками на нас косятся, но я смотрю на них так, что они сразу перестают. И что на него нашло? Опять, по-любому, по этому оленю сохнет.       Я протягиваю ему стакан с соком, он отнекивается, и я вливаю его насильно.       Через минут десять Максим более менее приходит в себя и смотрит своими голубыми глазами. Кивает.       — Ох, — только это и произношу, на большее нет слов.       Я молчу некоторое время, потом пытаюсь достучаться до Макса, но он и так всё понимает. Просто любит и понимает, что за говно любит.       Мы сидим недолго, ведь Максим хочет на последний урок, а я хочу забрать свой портфель из школы. Уходим. В школе Лионов отправляется на геометрию, а я на четвёртый. Вещи ждут меня там.       На третьем замечаю знакомый высокий силуэт. Чёрный свитер по фигуре, светлые джинсы и белые кроссовки. Его излюбленный вид. На лице почему-то улыбка, глаза сужены и выглядит как-то грозно. Я, не замечая, тоже принимаю злое выражение лица. Меня он просто бесит.       Когда мы пересекаемся и я не успеваю толкнуть его плечом, Вадим бьёт меня по лицу. Я сильно отшатываюсь, хватаюсь за щёку и чувствую неимоверную ярость. Набрасываюсь на него, ударяя куда-то в глаз. Мы падаем, я не вижу куда бью, оказываюсь под ним. Тут всё предельно ясно, он больше и сильнее меня, значит победит. Но я настолько зол, что не сдаюсь.       — Что ты с ним делал?       Нечеловеческим рычащим голосом спрашивает Вишнёв. Я сначала не понимаю о ком он, но потом доходит. Довольно улыбаюсь. Так довольно, что Вадим звереет и бьёт яростнее. Я пытаюсь прикрываться руками и ударить в ответ, успеваю сказать:       — Всё, сука, всё, что не смог ты!       Эффект на лицо. На его разгневанное лицо. Я чувствую, как из носа течёт кровь, вижу его руку и готовлюсь к потери сознания. Но удара нет. Лишь Антон Константинович, который орёт на него.       — Вишнёв, то, что ты уже тут не учишься ни на что не влияет! Какого ты творишь?! Я спрашиваю, какого?! — он кричит так, что мне страшно за Вадима.       Держит его за воротник, с каждым словом встряхивает и толкает в стену, ударяя об неё. Вадим кривится.       — Антон… Он хочет что-то сказать, но учитель бьёт его по лицу с такой силой, что голова поворачивается и ударяется о стену.       Когда Антон Константинович помогает мне встать, я вижу, как Вадим оседает на пол, слышу тихий смешок, вижу вымученную улыбку. И слово, что сильно удивляет:       — Справедливо.       Я непонимающе иду за учителем. Ничего не понимаю. Он ударил бывшего ученика в школе. Почему Вадим признался, что неправ? Почему не ответил Антону Константиновичу? За что бил меня? Ладно, это я знаю. Почему назвал учителя по имени? Они явно знали друг друга, хотя Антона Константиновича ещë не было, когда Вишнёв учился.       Мы доходим до класса и я не выдерживаю.       — Откуда он вас знает и почему по имени назвал?       Антон Константинович не отвечает. Достаёт аптечку, затыкает мой нос ваткой, снова нагло осматривает и вздыхает.       — Потому что мы знакомы.       Как-то слишком неожиданно, я уже думал, что он не ответит.       — Понятно.       Тихо отвечаю и замолкаю. Вдруг вспоминаю почему я прячусь от него и становится неловко. Даже очень. Хочется сбежать, но когда он мажет мне лицо — это тяжело.       — Я хорошо знаю Вадима и знаком давно. Какое-то время мы хорошо общались, дружили, сейчас... Он человек сложный.       Я усмехаюсь. Точно. Сложный. Вот как теперь говорят про дерьмовых людей.       Становится интересно откуда он его знает, но потом понимаю, что они оба заинтересованы не только в женщинах. Могли при таких обстоятельствах познакомиться.       Я смотрю на учителя. Изучаю его лицо. Он действительно красивый. Такой сосредоточенный, даже не замечает моего взгляда. А я совсем крышей поехал. Либо мне Вадим хорошо зарядил. Не знаю, но я вдруг накидываюсь на Антона Константиновича. Целую его в губы, размазывая по лицу крем от синяков и кровь.       Сейчас целую не по-детски. По-настоящему, двигая губами и чувствую ответ. Я дёргаюсь, когда по моей рассечённой губе проходит тёплый язык, слизывая кровь. Немного торможу и останавливаюсь, но потом начинаю снова.       Я совсем не умею целоваться и мне кажется, что Антону Константиновичу смешно. Забываю какого он пола и просто целую. Потому что хочется. Когда вспоминаю, то перестаю. Отстраняюсь и тут же приближаюсь снова, падая на пол. Обнимаю. По-детски, за шею обнимаю, кусаю свой палец, сдерживая всхлипы. Беззвучно плачу. Пытаюсь не дёргаться, кусаю себя сильнее. Почему-то начинаю чувствовать боль от ударов Вадима и страх. От этого слёзы и текут ручьём. Или от неизвестности.       Антон Константинович обнимает меня в ответ, гладит по спине и успокаивает. Почти так же, как я Макса.       — Что со мной происходит? — спрашиваю я, когда более менее успокаиваюсь.       — Что ты чувствуешь? — спокойно спрашивает он.       — Страх.       — Почему?       — Я не знаю. Меня всё пугает, даже то, что я сейчас сделал.       — От чего?       — Может быть от того, что я так никогда не делал. Или от того, что вы сейчас оттолкнете меня и рассмеётесь, скажете, что шутка, будете издеваться, как когда-то…       Я прикусил язык. Нельзя говорить о Максе.       — Над Максимом?       Я вздрагиваю и сильнее сжимаю руки. Становится страшно, откуда он знает?       — Откуда?..       — Я знаю Вадима.       Точно, он наверно рассказывал.       — Да, как над Максимом.       Снова прикусываю палец. Надеюсь на отрицательный ответ. Почему? Не знаю. Что-то произошло. Что-то, что превратило мою войну в… В чушь какую-то. Я даже не могу найти подходящего определения своему поведению.       — Наверное, это я виноват в таких мыслях.       Внезапно говорит Антон Константинович и я вздрагиваю. Это было неожиданно.       — А что, если всё не шутка? Если я солгал?       Я долго думаю и дёргаюсь, потому что смеюсь.       — Тогда я придушу вас, так что лучше скажите, что шутка.       Я отлипаю от него и перестаю обнимать. Смотрю в глаза, которые улыбаются.       — Ладно-ладно, всё что было — шутка, — несерьёзно отвечает он.       А я вижу фальшивую улыбку на губах, которая кричит о том, что это шутка. И как улыбаются его глаза, совсем не фальшиво, полностью опровергая сказанное им.       — Вы неплохой шутник, Антон Константинович.       — Давай шутить вместе?       Я краснею.       Он, что не может прямо выражаться? То продолжу ограбление, то давай вместе шутить? Хотя, лучше так, говорил бы прямо, я бы провалился.       Почти незаметно киваю. Что значит его заявление?       Я понимаю это уже через несколько минут, когда учитель заканчивает меня мазать и предлагает выпить чай. Перемирие. Это означает перемирие. Белый флаг с его стороны. Или с моей? Я не знаю, но соглашаюсь на чай.       Антон Константинович достаёт конфеты, мои глаза разбегаются. Их тут океан.       — Меня сильно полюбили девочки средних классов, — будто оправдываясь, говорит он.       Ужас, они не знают, что он уже взрослый и гей? Ах, точно. Он считает, что пол не важен. И вообще, ничего, видимо, ему не важно. Главное, чтоб человек не дерьмо. Как Вадим.       Точно, Вадим.       — Откуда вы знаете Вишнёва?       — Учились в одном институте. Друзьями хорошими были, сейчас не особо общаемся. Как-то разошлись интересы.       Кем? Кем? Кем? Я аж давлюсь чаем.       — Вам двадцать два? — ошалело спрашиваю я.       — Мне двадцать пять. Вадим поступил только, когда я выпускался.       Фу-у-ух, я даже выдохнул. Стоп, это нихрена не лучше. Он знает, что мне семнадцать? Стоп, стоп, стоп! О чём я думаю, чёрт возьми?!       — Мы друзьями стали, узнали, что оба одной ориентации. Он рассказал о себе, о Максиме, о тебе. Не веришь, но он изменился. Познакомился со мной и поменял взгляды. В лучшую сторону, хотя не таким и ужасным он раньше был. Прошлые привычки, конечно, остались, но он работает над собой. Наверно, мы даже больше были не друзьями, а наставником и учеником. Тебя я и прежде видел, когда Вадим у школы караулил Максима.       — Не помню, — перебил его я.       — Я в машине сидел, наблюдал. Вадим помириться хотел тогда. Но только больше дров наломал, довёл Лионова до истерики, сам разошелся, получил по лицу, и, в целом, плохо поступил. А ты тогда тоже начал за него заступаться, так Вадим вообще озверел. Пришлось сигналить, это его как-то успокоило, видимо вспомнил зачем вообще приходил. Он пригрозил чем-то Максиму и сел недовольный в машину.       — Он сказал… — я замялся, но злость на Вишнёва пересилила, — он сказал, что Максим ещё за ним таскаться будет, как шавка подзаборная. И что такие нытики, как Макс не нужны никому, только вечные проблемы и жалобы от таких. Это слово в слово. А в чём была сама суть? В том, что Максим уже тогда снова хотел всё вернуть и таскаться за этим утырком. И такую правду для него было слышать очень больно!       Я так разгорячился, будто виноват во всём был Антон Константинович.       — Простите, просто ни вы, ни он не знаете, как Макс себя чувствует и чувствовал. А выгораживаете Вадима.       Так мы разговаривали два часа. Мне было комфортно. Большую часть я расспрашивал о Вадиме и узнал много нового. Всё то, что расскажу Максу, чтобы ему было легче понять Вишёва. Он, оказывается, тоже хочет вернуться к Лионову. И не для того, чтобы трепать нервы, а потому что любит.       Я пришёл к своему выводу из слов Антона Константиновича. Это, конечно, полная хрень, но Вадим просто любить не умеет. Его надо научить, потому что в детстве никто не научил. А я видно философом заделался. Ну, тут по другому нельзя, узнав такую правду о Вадиме. Теперь-то я не считаю его дерьмом. Нет, то есть считаю, но теперь знаю, что это можно исправить.       Антон Константинович предложил меня довезти, я согласился и всё никак не могу выйти из его машины. Просто сижу, хочу о чём-нибудь спросить, но ничего в голову не лезет. Мну себе пальцы и вздыхаю. Кажется, он считает меня умалишённым. Мы так сидим уже минут двадцать. Полная тишина, я смотрю в одну точку, иногда по салону машины разносятся одинокие вздохи.       — Спасибо за составленную компанию…       Я выдаю это слишком быстро и резко, что аж сам пугаюсь и замолкаю, не в силах заставить себя продолжить. Открываю дверь, наполовину вылезаю из машины и скороговоркой произношу:       — Надеюсь, ещё позовёте на свидание, — и выбегаю из машины, даже не закрыв дверь.       В подъезде останавливаюсь, судорожно выдыхаю, успокаиваюсь. Опираюсь на стенку и спускаюсь по ней вниз. Прикладываю ладони к лицу и широко улыбаюсь. Счастливо, очень счастливо улыбаюсь. Мне так радостно, что я смеюсь. Почему-то очень хорошо, я не могу перестать улыбаться.       — До свидания, Антон Константинович, — шепчу в тишину подъезда и улыбаюсь.