Svetlyi drive

Мы двигались к Рождественскому монастырю от шумящей Неглинки, которая в его времена была не модной улицей, а грязной речкой, плескавшейся под стенами Кремля. Сандуновский переулок, всегда пустынный, будто тяжелыми шторами сомкнулся за нашими спинами, так что его голос отдавался даже маленьким эхом под этими незримыми высокими сводами. - Верно говорят, что Москва стоит на семи холмах, – кажется, один из них мы сейчас и преодолеваем. Я чуть запыхалась даже от этого игрушечного подъема и старалась не выдавать своего сбитого дыхания перед его безупречно ровной манерой держаться. - Да, это не Петербург, расчерченный по линеечке, – нам придется не раз сегодня и под горку, и в горку пройтись. Он развернулся и приостановился, заглядевшись на вид, который был довольно скромным для столичных панорам. Но это, пожалуй, была картинка, наиболее приближенная к его времени: мы стояли невысоко, и нам открывался малоэтажный центр - крыши, кроны, колокольни, старомосковская пастораль, лишь украшенная сетью проводов и росчерками антенн. Любуясь исподлобья его спокойным созерцанием, я заговорила, чтобы не слишком увлечься: - Это такая укромная и лишь малая часть той панорамы, которую мы увидим чуть позже. - Неужто вы на ту башню собрались меня завести? – не без маленького, едва ли серьезного вызова наклонил он ко мне голову. - Что вы, никаких башен без вашего желания, - я ужасно радовалась, что хотя бы какие-то мои намерения перед ним чисты, - сегодня в программе только кремлевские. К тому же, та, Останкино, осталась позади – она стоит на месте бывших земель Шереметевых, которые лежали далеко за заставой, а мы теперь в самом древнем центре, в Белом городе. - Удивительно, как вся эта местность кругом до неузнаваемости, верно, менялась, рушились и строились дома, стены, а самый рельеф, по которому мы сейчас движемся, сохранился первозданным еще с долгоруковских времен. Мы шли извилистыми переулками, где боярские палаты населяли правительственные департаменты, а реконструированные особнячки пестрели крафтовыми вывесками, на которые он с любопытством поднимал голову. Людей и шума кругом было немного, и он выглядел гораздо увереннее и свободнее, чем тогда на площади у вокзала. - Позвольте, а что означает «архитектура бровей»? Право, мой разум отказывается сложить эти два слова вместе. Я не вытерпела и закрылась рукой, пряча смех. Это было совершенно невыносимо – в его лице стояло настолько серьезное недоумение, а это выражение и веселило, и делало его еще более привлекательным для меня. Так что я с трудом удержалась от высказывания, что лучший образец этого искусства он может увидеть в зеркале. Нет, брови у него на самом деле были замечательно хороши. - Простите, это слишком смешно. Не ваш вопрос – это выражение, да, мне тоже оно непонятно, и я слышала, как архитекторы очень шутили по этому поводу между собой. – Я убедилась, что мы на безопасном расстоянии от заведения, к которому у меня не было ничего личного. – На самом деле это что-то вроде цирюльни, только для дам, и только для… приведения бровей в желаемую форму? Право, я слишком далека от этой части культуры и, увы, не лучший сейчас проводник по современности. Он озадаченно кивнул, видимо, воспринимая информацию. Мне только что пришла мысль о том, что из меня на самом деле получается неважный гид по этому веку. Выходит, у него складывается о нем самое приблизительное и неполное представление. А о современном человеке и вовсе, почти никакое. Подумать только, быть может, я создаю у него впечатление, что за обедом принято перетирать за этимологию, а переписка Грота с Плетневым или второстепенные тексты Жуковского – это что-то вроде азбуки, по умолчанию известной всякому? В его время публикуемое произведение среди узкого образованного общества становилось относительно общеизвестным, и он едва ли может себе представить масштабы нынешних потоков информации, и стоит ли ему их представлять? Кажется, его пока едва хватает на восприятие всех этих внешних знаков отличия. Но, с другой стороны, так я, выходит, лишаю его объективной картины происходящего? И во многом делаю это для того, чтобы спрятать мою собственную увлеченность всем, что с ним связано. Никаких ответов у меня не было, только мутная тревожная взвесь в грудной клетке. Я решила продолжить следовать путем импровизации, допуская осторожные экскурсы вроде нынешнего и полагаясь на его крепкий незамутненный рассудок и собственную преданную искренность. - Смотрите, если вам хочется составить какое-то впечатление не только о той Москве, в которую вы собирались, но и о той, в которую прибыли, советую понаблюдать за людьми. Да, не стоит слишком смущаться – если кто-то кажется вам не вполне одетым, то они сами не согласились бы с вами, уверяю. К тому же, ваш взгляд, мне кажется, просто не может никому показаться неучтивым. Боюсь, это единственный способ, который я могу предложить вам для знакомства со здешней публикой – я не принадлежу ни к какому обществу, в которое могла бы вас ввести. Да, это было так, но, справедливости ради, я должна была признаться самой себе – будь у меня хоть самая прекрасная и доверительно-принимающая компания, готовая к таким явлениям, я бы не хотела делиться им ни с кем и ни на минуту. Этот стяжательский порыв я пыталась оправдывать тем, что стремлюсь уберечь его от неизбежных в таком случае столкновений с современной этикой, политикой и культурой, не все аспекты которой я сумела бы внятно и нетравматично объяснить. - А вы представьте, что просто приехали в другую страну, – формально это вполне так, - пыталась я искать решение. - Вам не знакомо это чувство некоторой большей свободы и расслабленности перед местными жителями, которое сопровождает путешествующего иноземца? Мне кажется, на него также похоже отношение к чужому языку, на котором иногда легче бывает позволить себе сказать то, что на родном звучит слишком наивно или нелепо. Я снова забылась, с увлечением набрасывая собственные мысли, в его присутствии так легко и складно переливавшиеся из головы, и не вполне заботясь о том, успевает ли за ними мой внимательный, но немного потерянный собеседник. - Не могу вполне согласиться с вами, но отчасти я понимаю, что вы имеете в виду. Я попробую последовать вашему совету, - сказал он с той осторожностью, что вдруг будто отбросила меня на первые часы нашего знакомства. Мы приближались к Мясницкой, и неунывающий экскурсовод внутри меня решил, что все эти спорные раздумья не должны отменять важности исторического дискурса. - Мы вышли на довольно любопытный пятачок – это очень масонское местечко. Вот это здание с высоты имеет форму рога изобилия. Через дорогу – главпочтамт, вероятно, в этот самый дом попадали все ваши московские письма, прежде чем дойти до адресатов, - этот только что осознанный факт внезапно как-то согрел меня, сблизил с ним и уверил в том, что все хорошо. – Многие почтовые служащие исторически были масонами, их главный храм – прекрасное зрелище и ждет нас впереди. А в наши дни на почте России продолжают работать такие специфические ребята, что иногда мне кажется, что они тоже масоны. - А вот и символический знак, - с улыбкой обратился он ко мне, показывая на синий городской указатель. Я рассмеялась, скорее, от радости видеть его таким открытым и доверяющим, чем от того, что в гербе пожарной части, находившейся неподалеку, он разглядел перекрещенные молоточки. Я не стала разубеждать его, сама решив увериться, что мы увидели в центре Москвы масонскую инфографику, и предупредила, что впереди памятник Грибоедову. Он разглядывал его неторопливо и вдумчиво, и я порадовалась, что замолчала ненадолго и смогла собраться с мыслями. Поняла, что очень уместно не стала расспрашивать его о масонах – почти уверена была, что он не входил ни в какое общество из-за того, что в годы их расцвета еще не был дворянином, и, возможно, это несколько подавляло его самооценку. Помнила все его фразы о том, что он никогда по рождению и воспитанию не принадлежал кругу близких людей – Пушкина, Жуковского, Вяземского, и, несмотря на сроднившие их обстоятельства, всегда чувствовал себя несколько в стороне и оттого какой-то особенный трепет питал к высшему свету. Помнила и те странные слова, что он ничего хорошего не запомнил из собственного детства и до двадцати лет «напоминал чурбан, лежащий на земле». Мне в это решительно не верилось, и у меня появились некоторые мысли насчет того, как помочь ему встретиться с прошлым и, быть может, получить какие-то небесполезные впечатления для настоящего. Вообще темные стороны прежней этики с ее патриархальными ограничениями и отсутствием знаний о самом себе в нем на моих глазах пока никак не сказывались. Это приятно удивляло, но мне хотелось верить, что он будет раскрываться больше, а значит с чем-то подобным я еще столкнусь. При всей восторженности, я отдавала себе отчет, что это слишком далеко идущие планы и признавала свою немного несвоевременную терапевтическую самонадеянность. - Вот он, тот самый масонский храм – Архангела Михаила, или Меньшикова башня – ну правда же такая барочная елочная игрушка. Мы стояли, задрав головы, в полупустом переулке, и за спиной у нас свиристел трамвай, прозываемой «Аннушкой», а впереди вырастало затейливое устремленное вековое здание. Розово-белая штукатурка и позолота сплетались в виноградные лозы, амуров, спрятанные великие дельты и прочие классицистские изыски, которые для меня были предметом истории искусств, а для него – понятной частью повседневности. - Что за чудная замечательность, - протянул он, и это было прямо в сердечко. Не знаю отчего, эти попадания в любимые мной цитаты будто вдвойне утверждали прекрасную реальность его близости, а значит, и мое бытие в настоящей минуте. Мы приближались к Зарядью, уже пересекши границы прежней Китайгородской стены, и сосредоточение древностей вокруг нас становилось все более густым. - Неужели тот самый? – замер вдруг он посреди улицы, и я поняла, что взгляду его открылся выступающий впереди силуэт Василия Блаженного. - Мы подойдем ближе, вы все увидите, - уверила я, с удовольствием считав почти детскую завороженность из уголков его расширившихся глаз, и мне вдруг стало так интересно спросить, где ему приходилось видеть изображение этого памятника. - На литографированных картинках, верно, из истории Карамзина, - отвечал он, и я подумала про заряженный фотоаппарат в рюкзаке, о котором рисковала забыть из-за неувядающей красоты каждого момента, слишком полной и ни в чем более не нуждавшейся. Тут пришлось невольно заметить про себя, что, будь у меня сговор с Мефистофелем, я бы давно все проиграла и, должно быть, не пожалела бы. - А это достаточно новое заведение, - продолжала вещать я, пока мы подходили к турникетам парка, - в ваши времена здесь был торговый еврейский квартал, потом пустырь, на котором думали возвести огромное и совершенное перекрывающее все древние виды здание. Но несколько лет назад закончили реставрацию окрестных храмов – вот где начинаются исконные «сорок сороков» - и разбили этот сад, с которого открываются вполне первозданные картины. - Как же это походит на чухонские сосенки, - устремился вдруг он в сторону от самого входа, удивив меня этой несвойственной резкостью движений. – Будто мы с Гротом в сороковом году едем из Гельсингфорса со всеми милыми впечатлениями и вышли размяться по пути, и взгляд сам склонился к этой маленькой красоте, - он будто мыслил вслух, не глядя на меня. Я подумала попозже рассказать ему, что сосенки, скорее всего, и привезли с севера, из Карелии, быть может, которая в его времена частично могла зваться чухонской стороной – задумка парка «Зарядье» была в том, чтобы в миниатюре показать всю флору страны, и на карте его значился островок «Тундра». Отойдя немного в сторону, чтобы дать ему возможность погрузиться в свои впечатления, я вспоминала о том, как часто он говорил об этой поездке сорокового года как о чем-то едва ли не самом светлом в жизни. Он участвовал тогда в юбилее Гельсингфорсского университета, наслаждался радостями дружбы и признания, гостил на аристократических дачах и увлекался финскими красавицами, с одной из которых у них едва не случился роман. Мне было смутно и будто обидно оттого, что нынешнее путешествие едва ли займет подобное место в его памяти. Что-то неуловимо подсказывало мне, что оно вообще будет начисто стерто из нее на обратном пути, и нельзя было не признать логичности и правильности такого исхода. Терпеть не могла в себе признаков ревности, что казалась самой неприятной и выраженной издержкой присущего мне стяжательства. Но теперь во мне, кажется, больше говорила жалость к себе, эта осмысленная невозможность стать ему близкой, сделаться частью чего-то, по-настоящему присущего ему, даже в воспоминаниях. Я подумала о том, что может если не вытеснить это чувство, то хотя бы ненадолго примирить меня с ним. Фотография часто казалась мне какой-то узаконенной формой присвоения красоты, которой я старалась не злоупотреблять. Но теперь в этой попытке заключалось для меня такое необходимое утешение. Он обернулся с не разошедшейся еще улыбкой, которая не относилась ко мне, я лишь попадала под ее невольно льющийся свет. - Вы позволите запечатлеть вас с этими сосенками, которые, кажется, так много проговорили к вашему сердцу? - Что значит запечатлеть? – поднял он брови, будто лишь теперь вернувшись в эту минуту. - Вы, верно, слышали уже о дагеротипии? – осторожно намекнула я. - Да, но никогда не приходилось наблюдать этого процесса. - Вот этот прибор позволяет сделать снимки гораздо быстрее и проще – если вы не будете возражать, конечно. - Что я должен делать? – с внезапной готовностью поднял он взгляд, коротко посмотрев на скромный «самсунг» в моей руке. - Ничего, просто быть. Ну можете улыбнуться, если хотите, - проговорила я, уже отходя в сторону. Он стоял в кадре, касаясь кончиками пальцев низкорослой хвои, доходившей ему до колен, такой подлинный, немного неловкий в этой коротковатой ему клетчатой рубашке, с таким трогательным выражением участия в чем-то ответственном и важном, что стояло на открытом лице. Я наслаждалась возможностью неотрывно смотреть на него через объектив, и думала о том, как после, если вдруг мне покажется, что все это лишь пригрезилось, я смогу доказать себе неопровержимо, проговорить словами Жуковского об этих минутах: «с благодарностию – были».