Svetlyi drive

- Господа, мимо которых мы сейчас прошли – что-то вроде бюджетной версии вашего высшего света, - когда мы свернули в переулок, проговорила я и подумала, что мною двигала какая-то собственная уязвимость и невольное желание снизить его, должно быть, великолепное впечатление, и только потом антропологическая наблюдательность. - Да, я заметил про себя это сходство, но сложно определить, в чем оно. Быть может, вы мне поможете - расскажете, что отличает цвет нынешнего общества? Я чувствовала на себе его доверяющий взгляд, и мне казалось, что под ним я готова просто идти рядом и говорить о чем угодно, не ища ничего для себя. - Во-первых то, что так называемый цвет теперь определяют не рождение и воспитание, но наличие каких-то связей, общественная известность и в большей даже степени капитал, который становится довольно универсальным средством достижения благ. Странное явление нашего времени, пожалуй, то, что для социального признания вовсе не обязательно совершить ничего выдающегося, как этого требовалось бы в привычной вам среде. Объектом внимания и даже обожания множества людей может стать повседневность, которой многие желают делиться с миром. Покажу вам потом какие-нибудь образцы подобного явления, если будет любопытно. Не знаю, по-моему, и счастье, и беда нынешнего человека – это доступность и обилие информации. С одной стороны, массовая образованность позволяет всем без труда обращаться к великим творениям прошлого, с другой – столько всего создается здесь и сейчас, что люди теряются и не успевают выбрать, и чаще останавливаются на чем-то привлекательном, но легковесном… У меня снова были сомнения и собственной объективности, он слушал внимательно, но в лице его считывалась усталость. Я решила предложить ему сесть на ближайшей станции метро. - Мои шуточки про Вергилия становятся немного ближе к реальности – вы не против спуститься к подземному поезду? - Что ж, повесть Погорельского о черной курице отчасти подготовила меня к такой возможности, - с этой спокойной, будто зарекшейся чему-то удивляться улыбкой, отвечал он. Я напрасно переживала за его первый шаг на эскалатор, который в мои шестнадцать лет был связан с волнением, а детям все-таки проще пробовать что-то новое. Но хорошая физическая форма и крепкие нервы помогали ему справляться и не с такими испытаниями. - А правда, я сейчас всерьез – у меня были знакомые, дети иранского посланника, которых я учила русскому языку, они пользовались только личным транспортом. И мальчик лет девяти, узнав, что я езжу на метро, очень доверчиво спросил, как близко здесь находится ад. Он рассмеялся так несметно, так вполную – вот уж не думала, что таким можно его впечатлить, и мне даже показалось, что за этой минутной веселостью стояла какая-то более сильная эмоция. Какая - мне пока не хотелось бы знать наверняка, я просто замирала от красоты, глядя вверх, стоя ниже на ступеньку эскалатора, а на лестнице бытия – пожалуй, не на одну. - Выходит, мы с вами соработники на ниве просвещения юных? – чуть подавшись вперед, с не расходившейся еще улыбкой спросил он. - Да, я занималась частными уроками несколько лет, но поняла, что педагогического дара лишена вовсе, и решила, что это будет нечестным. - Вы прошли, стало быть, какие-то учительские курсы? Это был самый обыкновенный вопрос, дань учтивости, но я впервые расслышала его интерес ко мне. И это осознание вместе с теплым креозотовым ветерком, который доносил ко мне его близкие выдохи, и шаткостью ползущего под нами полотна заставило меня крепче сжать поручень и ощутить какой-то непонятный подъем всего существа. - Нет, я училась в институте, где из нас пытались вырастить писателей. Да, такой существует, но программа наша в общем-то сопоставима с вашим историко-филологическим отделением, а сам дух его основатели почитали вдохновленным Царскосельским лицеем. - Как любопытно было бы посетить хоть одно из занятий там, но теперь, верно, летние вакации? - Да, но я уверена, вы сами без труда смогли бы вести у нас семинары, с вашим опытом «Современника». Читая ваши наставления юным авторам, я всегда вспоминала своего учителя, который советовал избегать изысков и вымысла, обращаясь, прежде всего, к собственному опыту… - Осторожней, нам пора сходить. Позвольте, - он вдруг спустился на ступеньку рядом со мной и подал мне руку. Я несмело оперлась на его локоть, стараясь не перелить в это движение всю свою тяжелую нежность. Только потом я начала удивляться и не понимать, кто из нас впервые в метро. Да, это был второй эскалатор на нашем пути, но меня все равно продолжала изумлять его уравновешенность и способность не терять головы. Хотя, с последним мне решительно нелегко было согласиться. Было во мне еще какое-то непонятное умиление тому, как ответственно он подошел к этому сходу со ступенек – наверняка не пропустил голосовые объявления, которые его законопослушный разум, верно, продолжал считать чем-то неуклонно подлежащим исполнению. Он не отпускал моей руки до самого поезда – я твердила про себя то, что это всего лишь этикет, чувствуя почти невесомость, от которой подкашивались колени. Будто его внимательный гуманизм разглядел во мне какую-то потребность в поддержке – едва ли что-то большее, иначе он, должно быть, напротив держался бы в стороне. Еще несколько станций я приходила в себя, отвыкая от его теплого плеча, изнемогая от необходимости касаться его снова и в то же время смиряясь с тем, что самое лучшее со мной, быть может, уже случилось. Поезд шумел так, что говорить было невозможно, мы сидели напротив друг друга, и я смотрела сквозь ресницы, как вагонный ветерок гладит его усталые веки. *** Несмотря на дневное утомление тела и почти баюкающий гул в голове от избытка прожитых эмоций, я никак не могла уснуть. Была это невозможность привыкнуть к тихому ходу его жизни за тонкой стеной, или густая ликующая взвесь внутри, что не переставала ярко всплескивать от каждого, нового и нового осознания его воплощенного присутствия, или многоокий свет улицы, впущенный в комнату – я не знала. Близорукому взгляду представали распушенные венчики фонарных огней и ровный рыжеватый след, который ночное существование земли оставляло на тверди неба. Казалось, невозмутимый покров его сделался оттенком мягче, но было не уловить – то сгустились кругом свидетельства заоконной жизни не уснувших или пробудившихся людей, или где-то на востоке, за непроглядно клубившимся облаком, забрезжили первые лучи, и предчувствие их доносилось со скоростью света. На часы смотреть не хотелось – привязка к моменту была чужда этой ночи, и даже бессонница, прежде несущая только муку, казалась законной частью сотканного вокруг, хрупкого и невероятного волшебства. Я следила за бликами на стене и звуками в воздухе, которые оставляли стремительно бодрствующие жители за окном, и думала, как этот дом, не шелохнувшись, теряется среди подобных ему и ничем не выдает себя со стороны, вмещая происходящие за его стенами счастье, смирение и тревогу. Шорох в его комнате был таким робким, что поначалу я приняла его за маленькое свидетельство жизни, присущее сну, но вскоре послышались осторожные шаги. Дверь была приоткрыта ради сладких сквознячков, и, зажмурившись до плывущих фигур перед глазами, я чувствовала, как почти бесшумно он прошел мимо меня на балкон. «Подышать воздухом, разумеется, как я ему и советовала – тем более в такую духоту. Или, быть может, это издержки привычки курить – автоматическое действие, которое помогает смириться с ощущением неполноты на освободившемся месте?" Стала припоминать заметки о бессоннице из его писем: меланхолия, поиски успокоения и потерянного собственного места – неужели и теперь то же? "Правда, а отчего нет – он настолько верен себе, что за все время столкновения с пугающим и непонятным ни разу не повысил голоса, не сказал резкого слова. С таким стоическим отношением к происходящему, он, верно, и внутри по-прежнему обращен к тому, что превышает время, окружающую действительность и другие переменные, не доходящие до основ существования». Быть может, подобные мысли еще продолжали течь сквозь меня полупрозрачными строчками, но побеждающая часть была обращена во взгляд. И своим слабым зрением я видела теперь гораздо больше, чем привык показывать мир простым и ничем не отличившимся смертным. Он стоял, облокотившись о подоконник, и очертания фигуры его принимали отблески неусыпного света, в котором покоился двор. Неудобно выгнув шею, я старалась дышать еще тише, но гораздо сложнее было вмещать в тонкий просвет между ресницами оглушительную красоту, надвигавшуюся на меня. Я думала о том, что он, глядя перед собой, принимает теперь самолет за блуждающую звезду – над этим домом они чаще летали так высоко, что не различить было сигнальных огней. Я говорила с ним про себя по старой привычке, будто он оставался портретным образом в облаке прекрасных слов, а не стоял теперь в нескольких метрах живой и воплощенный. Я рассказывала ему о могучих железных птицах с огнем и горячим воздухом внутри, которые дерзнули подняться до светил, так что человеческому взгляду стало не мудрено перепутать их между собой. Я хотела объяснить ему то чувство, что настигло меня однажды по ночному пути, совпавшему с возвращением домой маленькой пилотажной группы, как движущееся созвездие величиной. Оно было о том, как слабое сердце не умеет поместить невозблагодаримого, по каким странным законам случается благодать, но если у меня когда-то и были попытки ответить на этот вопрос, то теперь я слышала, как они рассыпаются перед происходящим. Он поднимал взгляд и, верно, старался припомнить картину неба над его Северной Пальмирой, и я думала, изменилось ли что-нибудь в небесном ходе за полтора века так, чтобы это стало заметным здесь. Моя звездная карта разворачивалась и простиралась дальше: я впервые смотрела на ничем не прикрытые изгибы его предплечья и, не различая, знала о родинках на нем и дерзнула бы даже помыслить их расположение. На мягко очерченном плече его лежал голубоватый отсвет, и я думала об Останкинской башне, что предстояла его взгляду. Прорезая сонное облако неспокойным сиянием, вечно зрящая в ночи, она казалась немного зловещей. Я хотела рассказать ему свой давний сон, случившийся под ее тенью: как она, вытянувшись в небе, обратилась огромной мифической гидрой, что насылала желанную грозу и спускала воду к нуждавшейся земле. Мне казалось, про то же были стихи Пастернака о зареве, сжалившемся над чащей. Которая стояла, принимая крохотные искорки, силясь сберечь их и обратить в пламя, а те гасли, обдавая каждый древесный сосуд несметным, но тающим теплом, а зарево безмолвствовало, заключенное в собственном совершенстве. Я помнила, как стояла на ветхом балкончике в прежней Катиной квартире, под самой крышей побитой дождями панельки, наделенной стремлением в высоту. Камень меняющихся времен грели звучные отсветы жизни, кругом восходило и сгущалось примирение с миром, в голове говорил Мандельштам о том, чем движется и море и Гомер. Хотелось прочесть ему эти слова, но еще больше – услышать их от его голоса. Тогда волны тягуче теснились у кромки потрепанного балкона, откуда я наблюдала их, теперь, казалось, они подступали к изголовью. На самом деле над ним стоял он, и за воображаемым пенным плеском я не расслышала его несмело остановившихся шагов. Я не помнила мгновения, за которое успела спрятать не расходящуюся улыбку и принять очертания спящего человека. Не без маленького торжества думала о том, что представляю вид вполне невинный, так что уличить меня не в чем: одеяло натянуто до подбородка, а нагретая румянцем подушка в такой темноте не сможет ни о чем рассказать. Я умела совладать со своей дрожью, не чувствуя в склоненном взгляде ничего, кроме ровного человеческого тепла, из которого не случаются зарева. Странно было осознавать, что теперь оно мне даже и не было так необходимо: я лежала, придавленная нежностью к тому, чем нельзя обладать ни в этом, ни в каком другом человеке. Кругом было так прозрачно беззвучно, что, казалось, я слышала шелест его ресниц, предчувствующих сон. Затаенное дыхание его слагало из воздуха тишину, я чувствовала, что во мне нечему сейчас воображать и угадывать, что происходит в его голове. Я вся была обращена в обостренное созерцание чего-то большего - закрытыми, плохо видящими глазами, оно продолжалось и после, когда тонкие минуты его присутствия свернулись скрипом двери за стеной. Мне казалось, что именно так выглядит восхищение в истинном своем, приподнимающем смысле. Для которого нужно истончиться настолько, чтобы стать способным пропускать красоту сквозь себя и переполняться ею. Я лежала, будто все еще прячась в видимом сне, боясь любым движением вновь обнаружить свою телесность – мне хотелось запомнить, как милостиво она отпустила на время свою тяжелую власть надо мной.