Svetlyi drive

Иссиня розовеющий вечер простирался над парком, топя в мягкой дымке крыши и кроны, и неоспоримо был предназначен тому, чтобы внимать его тяготеющей красоте. Скрипеть нагретым деревом устроенных дорожек, наблюдать собачьи разговоры, спускаться к маленькому причалу у пруда, представлять себя персонажем клипа песни, играющей в наушниках, смотреть сквозь цветное стекло и веселую этикетку наполовину полной бутылки сидра. Все это под нисходящим светом зеленоватых фонарей казалось совершенно закономерным и не искавшим других вариантов, но место, отведенное кем-то и занятое мною здесь и сейчас продолжало казаться частью какой-то фантасмагории. Я и не стремилась ничего с этим делать – привыкать к творящемуся совсем не хотелось. Особенно к ветерку, дувшему неизменно по правую руку и доносившему теплые выдохи моего собеседника, к его немного небрежной прическе, едва заметным щетинкам на подбородке и, кажется, даже маленькому загару, легшему на открытые руки. Мы сидели на высоком деревянном поребрике с видом на мост, ведущий в Ботанический сад, но роскошь новых пространств, несмотря на манящую взвесь июльских сумерек, меня уже ни на что не вдохновляла. Сегодняшняя культурная программа была слегка утомительной из-за больших расстояний между интересными нам локациями, но я не могла не повиноваться его трогательному желанию в один день поклониться карамзинским местам. Сначала мы отправились в Симонов монастырь, знаменитый так называемым «Лизиным прудом», где собирались некогда его впечатлительные ровесники – почитатели сентименталистов, а затем – в Свиблово, в окрестностях которого создавалась «История». Путь наш лежал через весь старый город наземным метро, и я не могла не показать ему из окна небоскребы Делового центра. Подумала, что делаю это едва ли не для того, чтобы полюбоваться его расширившимся взглядом и этим мелькнувшим на лице выражением уязвимой растерянности, которое будто делало его на момент чуть более познаваемым и понятным. Мой взгляд был призван выражать благодарность обстоятельствам и разве что немного – собственной нахоженности в этих местах, когда мы пробирались окраинными тропами к ВДНХ. Мне вовсе не хотелось показывать ему подавляющие зрителя архитектурные творения, вдохновленные тоталитарным пафосом, и мы шли сторонними аллеями, мимо малоэтажных построек, напоминавших скромные флигельки несуществующих усадеб. Я нежно любила эти места именно за их вневременную причастность жизни: игрушечная ферма, административное крылечко, несмотря на нежилые жалюзи преображенное обнимающим плющом, загадочный павильон, что зимними вечерами напоминал маяк, заплетенный травами зеленый театр, подлежащий реставрации, но все вернее приближающийся к собственной идее. Вдруг перед нами выросла такая внезапно постмодернистская громада океанариума, и я подумала – почему бы и нет? Он выразил заинтересованное согласие, и это был, пожалуй, первый такой опыт приобщения к достижениям современности – больше нас притягивала видимо застывшая, но продолжающая жить история. Я искренне извинялась перед морскими жителями за недостаточный уровень собственного восторга перед их выхваченной, застекленной и так немилосердно ограниченной жизнью. Я любовалась в них отражением по-детски любопытствующего лица, изредка взглядывая на внимательный его профиль и пряча улыбки, которые никак не могли перестать расходиться от каждого его «что за чудная прелесть» или «какое замечательное существо». В приятной темно-зеленой прохладе мы набрели на деревянный домик, почти дачку, выкрашенную выцветающей лиловой краской. Этому неприхотливому строению, которое звалось хостелом «Циолковский» и уже в самом названии заключало что-то неотмирное и одновременно слишком земное, я была обязана одним из драгоценных опытов. И тогда надо мной прошла минута из тех, которые называешь «делать или не быть»: при всем опасении показаться вычурной или косноязычной, я должна была попытаться поделиться этим с ним. - Знакомо ли вам такое чувство, когда в случайном и ничем не примечательном зрелище, как этот окруженный зеленью дом, заключается вдруг какая-то ясность, какое-то обоснованное родство с миром, какая-то точка, где сходятся природа сотворенная и дополненная человеком? Он, прищурившись, посмотрел на дом и перевел взгляд на меня. - Я понимаю, о чем вы. Мне кажется, каждый из нас наделен этим свойством – из всего извлечь лучшее, симпатизировать всему душой, но не все умеют видеть божественное там, где для обыкновенных людей является одно вынужденное обстоятельствами. * Я вовсе не готова была причислять себя к необыкновенным, совсем наоборот, но должна была понимать, что передо мной человек из общества, в лучшем смысле осознающего свою элитарность. - Как верно, я все не могла определить своими словами еще одного момента – для проживания этого чувства необходимо понимать свою причастность к опыту прошлого, к другим словам о том же самом, вообще к культуре. Я про себя называю это «ощущением пушкинского дома». - Как рифмуются, однако, наши с вами мысли – я про себя называю то же просто поэзией, а можно ли придумать лучшее определение такому воображаемому дому, где мог бы навечно поселиться Пушкин? - Я так рада… я, - все мои попытки собранных реплик рассыпались перед его неярко очерченным обликом, таяли в принимающем сиянии из уголков чуть сузившихся на солнце глаз. Пришлось сделать небольшую справку, чтобы перевести дух. – Пушкинским домом назван исследовательский институт, посвященный истории литературы. Но, если посмотреть шире, за этими словами может стоять и все русское пространство, и язык, и вся совокупность сказанного и сделанного людьми, которые оглядывались в его сторону, понимаете? Нет, это не я придумала, так говорил один замечательный современный автор. Я почувствовала, что сдуваюсь – такого напряжения стоило облекать свои растрепанные думки в видимость какой-то формы, я будто экзамен перед ним выдержала, и его спокойная ректорская полуулыбка лишь дополняла мои ощущения. Она же убеждала меня в том, что все не зря, что именно такими усилиями, важность которых не осознаешь, просто совершаешь их и не можешь иначе, и может состояться подлинный диалог с этим человеком. - Но в вас теперь это так прекрасно проявлено, что Александр Сергеевич был бы счастлив такое услышать. - Вы думаете? Неужели это комплимент? Я же не колокольня, не овсянка и не тропическая рыбка, что происходит? - Я уверен. Дальние берега согласно рисовались сквозь дымку, в стороне складно гудел прогулочный вечер, водомерки оставляли свои круги, равнодушные ко всему человечеству. Наш разговор о Пушкине продолжился, будто не прерывался и лишь сделался на время чужд звучанию в воздухе, чтобы вновь воплотиться в нем. - Самая наша памятная встреча случилась у Обухова моста, незадолго до его смерти... Я знала, о чем он сейчас будет рассказывать, и старалась не выдавать этого лицом. Какая-то особенная прелесть заключалась в том, чтобы слышать об этом сокровенном опыте из его уст и осознавать, что он доверяет его мне. Я обратилась во внимание так, будто он хотел сообщить мне что-то личное, прямо касавшееся меня, и почувствовала, как набегают мурашки. Это была не привычная реакция на его голос, но что-то превышающее телесность – подобное случалось со мной перед некоторыми стихами. Мне вдруг становилось будто понятнее, как его определение поэзии имеет отношение не только к сложенным строчкам. - ...Он все припоминал тогда ту евангельскую цитату «на земле мир, в человеках благоволение», называя это главным свойством, присущим людям, но не вполне проявленным в его жизни. – Он остановился на несколько мгновений, будто раздумывая, стоит ли говорить. Я не без улыбки предположила, что он собирается умолчать о том пушкинском настоятельном ему совете – писать мемуары, который он так и не исполнил. Конечно, я не стану и намекать на это. - Он сказал, что видит во мне эту способность к благоволению, но я никак не готов согласиться в том относительно нынешнего себя, о тех временах вообще промолчу. * Мне хотелось бы говорить о том, насколько исчерпывающе и точно это определение подходит ему, как оно проявлено во всей его жизни – и той, которую он прожил, и той, о которой еще не знает. Каким чудесным образом и я теперь убеждаюсь в силе этого его благоволения, находясь рядом. Правда все, что я могла бы здесь выдать, походило бы на излишний восторг или, что еще хуже, – попытку польстить. Но его откровенность заставляла меня осмелиться идти дальше – мне пришла вдруг в связи с Пушкиным совсем другая мысль, которой я надеялась подвести его к чему-то более решительному. - Вы слишком строги к себе и недоверчивы к гениальному знатоку человеков. Но в пушкинском суждении о себе самом мне видится такая присущая ему прозорливость. Вспомнила, как один, опять же, современный автор в прекрасном романе, правда, о Боратынском, приводит его диалог с младшим братом, студентом-гегельянцем. Думаю, вам живо знаком этот типаж. Мальчика, который мог выдать что-то вроде «Пушкину не хватает нравственной зрелости», - мы переглянулись, и от его растущей улыбки со мной начал происходить какой-то совсем не уместный теперь холодок, который пока позволял от себя защищаться. – Ответ Боратынского там был потрясающий: «Пушкин божественен. А боги не нравственны и не безнравственны – они абсолютно блаженны». - Мне тоже кажется, что гений, превышая самое себя, тем самым выходит за пределы человеческих оценок, - осторожно ответил он. Мне этого было совершенно недостаточно, я желала завести его мысль дальше: от гениев - к простым смертным. Казалось, именно представления о нравственности, сложившиеся в его время, ограничивают его и мешают свободнее посмотреть на мир, в котором ему довелось очутиться. Хотя, кого я обманываю – заговорившее тело не оставляло сомнений, что я стремлюсь к этому не для него, а для себя. - Гений – существо исключительное, а нравы складываются среди самых обыкновенных людей, и им свойственно меняться со временем. То, что когда-то почиталось добродетелью, теперь обратилось в предрассудок. Скажу вам снова не своими словами – искренность превыше нравственности. Веление открытого сердца гораздо ценнее следования чьим-то установкам. Он ответил не сразу. Казалось, я прозвучала слишком резко и категорично, но у меня заканчивались цитаты, как и силы, и смыслы говорить о таких вещах, которые между более равными людьми вершатся в воздухе. А наш культурный барьер, несмотря на его видимую преодолимость, лежал в областях слишком тонких, и я, кажется, начинала ощущать перед ним собственное бессилие. Наверное, я была совсем иначе устроена и оттого не могла уразуметь, как человек, попавший в такую исключительную ситуацию, оказавшийся среди абсолютного снятия всех привычных условностей, не захочет совершить... какое-нибудь очаровательное безумство? Да, здесь я хотела от него слишком многого, но хотя бы – прислушаться к собственным, не очевидным прежде желаниям. Предаться хоть самой скромной карнавализации существования. - Однако, вы, кажется, обещались не погружать меня так глубоко в странные особенности вашего времени, чтобы сберечь от потрясений мою стариковскую голову? Я слышала эти слова, совершенно ничего не значащие, хотя он явно задумался, и торжествовала маленькую победу. Мне необыкновенно теплело от того, что он пока просто решил уйти от ответа, но не стал рассуждать о каких-нибудь вечных законах, которыми люди называют свои собственные для удобства власти друг над другом. В интонации его мне услышалось что-то такое уклончивое, почти предающееся, будто на самом деле он был вовсе не против потрясений, а прозрачный взгляд - я не могла определить, что в нем было, но моему, уже едва ли ясному, представлялась нерешительная потребность со мной согласиться. Я смотрела перед собой на тяжелую вздрагивающую глубину и хотела, чтобы его глаза так же потемнели, чтобы все придонное и неосознаваемое обратилось в них мучительным желанием. Его колени были так сокрушительно близко, утренний приветственный поцелуй вдруг с новой силой загорелся на моей руке и показался не по-светски долгим, чутким, почти ласкающим. У меня шумело в ушах от одного осознания, насколько хорошо он способен мне сделать. Я не понимала, как минуту назад могла говорить и даже думать о Пушкине, гениальности и бессмертии. Все силы моего рассыпавшегося существа были обращены в борьбу – с необходимостью дотянуться до него, соединиться с ним, убедиться в его тепло воплощенной реальности всею собой. Я обхватила голову руками, спряталась и потерла виски – не отказалась бы даже от мутного плеска в лицо, но пруд был пуст и спокоен. - Возможно, я забылась в намерении показать вам объективную картину нынешней реальности, но, раз так, слово гостя – закон, буду осторожнее впредь. Ответила я ему такой же формальностью, но вдруг выговорилось: - Как вы относитесь к тому, чтобы посвятить завтрашний день древнему городу Твери? Это предложение далось мне так легко по наитию, иначе оно стоило бы долгих раздумий: я помнила о его спорных отношениях с собственным детским прошлым и не решалась заговорить о возможности такого путешествия. Он будто выдохнул оттого, что сомнительная тема разошлась сама собой, и бодро ответил: - Весьма положительно отношусь – сегодняшняя прогулка по паркам и окраинам настроила меня на вполне провинциальный лад. Теперь он казался таким безупречным и чуждым всякого смятения, что я, верно, зря старалась скрыть на своем лице следы еще не вполне рассеянной бури, и не знала, радоваться об этом или сожалеть. Только невесомый взгляд, скользнувший по моим обкусанным губам, заставлял надеяться, что его не миновал ее сквознячок. *** Утренняя платформа была иллюстрацией устремленности. Она выражалась и в гремучем синем локомотиве, который сосредоточенно и неспешно совершал свой расчисленный путь по боковому пути, заросшему зеленью. И в «Ласточках» и «Сапсанах», которые неуклонно двигались на север - в ту сторону, куда в скором времени предстояло отправиться ему. И в неунывающих дачниках, которые, казалось, в любую погоду и любое время суток одинаково победно будут волочить свои тележки с кустами. На самом деле они были совершенно правы, их цветные панамки и свернутые газеты, торчавшие из боковых карманов рюкзаков, гораздо больше, казалось, принадлежали реальности, чем те вибрации в воздухе, в которых купалась и куталась я под тенью близкого плеча. - Кажется, нам уже приходилось бывать здесь? – склонился он ко мне, когда я закончила возиться с билетным терминалом. Меня так тронуло его узнавание Ховрина. Конечно, на мой восторженный взгляд это место совершенно ни с каким другим нельзя было перепутать: краешек города, кругом несмелые, но бодрящиеся новостройки отодвигают его еще чуть в сторону. Старое станционное здание и даже название ближней улицы напоминают о первых инженерах-путейцах. Северо-восточная хорда придавливает своей грандиозной тяжестью маленький усадебный парк с оранжевыми дорожками, но со стороны ее летящая мощь кажется почти воздушной. Переплетенные рельсы старой одноколейки, через которые переступаешь всякий раз, пестрые товарняки с загадочными или смешными надписями и внезапные локомотивы, несущие на своих осях горение, скорость и красоту. Я помнила, как знакомые, которых я водила по Москве, удивлялись, как я ориентируюсь среди этих станций, они же все на одно лицо. И оттого место, отведенное в его заботливой памяти этому уголку города, внушало мне чувство какого-то между нами родства в понимании красоты. Пусть это было, скорее надуманным, пусть в этом выражалось беспомощное хватание за соломинку моего утопающего от взыскуемой близости существа, но мне хотелось и нравилось с этим быть. Мы заняли места в полупустом дребезжащем вагоне и вскоре пересекли канал имени Москвы. Загородная жизнь увереннее обступала рельсы, и я все ждала, что он начнет узнавать пейзажи за окном. По странной онтической иронии и то место, где мы теперь жили, и то, где стоял мой постоянный временный дом, кругом которого носилось столько посвященных ему мыслей, - все было вытянуто вдоль первой железной магистрали, соединившей столицы и ставшей местом того необъяснимого и благословенного дорожного происшествия. Но он молчал, и я подумала, что потрясение тех минут было так велико, что его едва ли занимали окрестные виды. Самой напоминать о том совсем не хотелось – сейчас мы были просто ребята из Москвы, собравшиеся в Тверь на выходные, и все, из чего сложился этот день, и то, к чему он подведет в будущем, хотелось убрать из настоящего момента. Здесь было только упоение пасмурным выцветшим небом, несущим прохладу, ветерком из приоткрытой форточки старой электрички, между рам которой застыла пыль еще прошлого века. Едва различимым, отчего-то не сносящим теперь так бесповоротно его запахом, и ликованием от того, что тот доносится до меня, что он сел не напротив, а рядом со мной. - Поглядите на этот живописный овраг – он напоминает о древних курганах, и рисунок полотна здесь с ваших времен почти не изменился. Есть даже прекрасный пейзаж, написанный тогда и узнаваемый теперь, - не удержалась я обратить его внимание, когда мы проезжали долину реки Сходни. - Правда картина чудная, и в такой низине, должно быть, необыкновенные туманы? - О да! Там есть место, откуда такие туманы показывают, что Каспар Давид Фридрих бы не прошел мимо, - я снова внутренне досадовала на своей чрезмерный восторг, но его упоминание моего самого любимого явления атмосферы было слишком сильным. - Вот чего мне, пожалуй, не хватает в городской жизни – оттого и сбегаю всякое лето на Лесной. Последний раз замечательный туман мы наблюдали с дочерью у Коломяжского поля перед закатом, недели две назад. - Скучаете по дочери? – я облокотилась на раму, подперев ладонью щеку, и посмотрела на него снизу вверх. Уголки губ его чуть дрогнули в какой-то особенной, сокровенной улыбке. - Конечно, хотя я располагал провести эти дни в отдалении от нее. Но я не беспокоюсь – с нею Александра Осиповна, которой я смог доверить ее воспитание. Да и Ольга моя уже совсем взрослая, и я счастлив тем, что в ней образовалось это умение – находить все в себе самой. - Это правда одно из главных человеческих умений, и я рада за каждое юное существо, которое им обладает. Здесь принял участие ваш отеческий и педагогический дар, надо полагать, - сказала я, чтобы полюбоваться его маленьким смущением. Портрет его дочери я не смогла отыскать ни в одном из источников, и мне всегда хотелось посмотреть на нее, различить в ней его проявленные черты. Быть может, у него был с собой медальон, но я отчего-то пока не решалась спросить о таком, мне это казалось преждевременной смелостью. На самом деле в одном из уголков моей головы уверенно рос список, который я обозначила снижающим патетику заголовком «горизонтальные разговоры» - то, о чем я смогу узнать, если между нами не останется лишних преград к человеческой близости. Но каждое его уклончивое выражение и недосягаемый взгляд, умевшие так сурово перекрывать все безусловные приметы искреннено принятия, будто говорили мне о том, что смешной список этот так и останется неприкаянным симулякром. Я старалась убеждать себя в том, что это не главное, что на самом деле подлинно творящееся между нами происходит в воздухе, но была слишком смертным слишком телом, чтобы остановиться здесь. Я очнулась одновременно от казенно прозвучавшего будто издалека «Кузьминка» с ударением на первый слог и мягкого «Скоро прибываем» у самого уха. Первой, не вполне еще проснувшейся мыслью, было недоумение: откуда он знает, что следующая остановка Тверь? Надо полагать, этот обстоятельный господин, пока я спала, изучил всю вагонную инфографику, а значит, и схему направления. Наверняка внимательно прочел даже правила пожарной безопасности. Сколько же времени я потеряла? Кажется, не так много, как могла – отчетливо помню объявленный Клин под его мерный рассказ о финских разъездах Грота, который, видимо, и убаюкал меня. Не знаю, как меня могло хватать на столь отвлеченные рассуждения, когда ощущениям вернулась ясность, и я стойко чувствовала сквозь ткань рубашки его пригревшееся плечо, а мочкой - его ровные выдохи. Воображение тотчас дорисовало предельно близкие ко мне щетинки над верхней губой и ее суховатую, обещающе раскрытую мягкость. Под негромкий гул разгонявшейся электрички я думала о предстоящих минутах этого перегона и не хотела открывать глаз до последней. Он больше не пытался меня будить, и это молчаливое натяжение в воздухе оставляло лишь еще мучительнее предполагать, что происходит в загадочной глубине его ума, что заключено в его обращенном на меня взгляде, и о чем говорит его тело. Свое я, кажется, слишком переоценила – оно не могло больше справляться, не выдавая себя, с этой тяжелой неполнотой. Густо катившаяся позвонками волна заставила невольно развести бедра и выгнуться в пояснице – к счастью, на коленях стоял рюкзак, и я схватилась за него, как за якорь. Нащупала рукой спасительную бутылку с водой в боковом кармане и подумала, как кстати сейчас будет выпить холодного. И только пошевелившись, поняла, насколько затекла шея. Стала поворачивать и растирать ее, зажмурившись от боли. Возбуждение не то чтобы совсем ушло, но было надежно перекрыто. - Вам нехорошо? – услышала я и вернулась к осознанию его присутствия, которое на пару секунд, кажется, почти вытеснила. - Ничего страшного, сейчас пройдет. Прошу меня простить, эта дурная привычка спать в дороге – я сегодня не самый лучший проводник. Мне показалось, взгляд его слегка повлажнел и был таким, будто мое пробуждение что-то для него прервало, будто и с ним происходило подобное, но теперь тому не осталось никаких различимых следов, только ровное участие. Было и легко, и больно сделать ударение на «мне показалось». - Вы, верно, совсем не выспались, пустившись из-за меня в такую рань? Конечно, дружочек – я же не стану рассказывать тебе, что каждую ночь несколько часов провожу за тем, что записываю все наши диалоги и делаю какие-то свои рефлексивные заметки о происходящем. Стойко уверена, что таким способом совершенно невозможно засветиться в вечности, но мне необходимо оставить в этих бессильных символах доказательство самой себе. До боли в запястьях и гула в плечах, что такими минутами еще невыносимее нуждаются в его прикосновениях, я пропускаю через себя каждый день еще раз, видя в этом единственный способ хоть как-то приобщить его к себе, выкроить этому странному времени хотя бы попытку бессмертия. - Эти минуты здорово помогли мне все восполнить. Пойдемте, - на удачу нам пора было двигаться к выходу. *Примечание: цитаты из писем П.А. Плетнева к В.А. Жуковскому и Я.К. Гроту