Гаспер

      Легко привыкнуть к хорошей жизни. Думаешь, так будет продолжаться ещё очень долго. Ты в раю, и тебе больше ничего не нужно.       Мы жили в Манчестере. Я работал госслужащим, а жена, Клавдия, была управляющей отделом закупок в фармацевтической компании. Наш дом располагался в тихом, ухоженном районе на восточной окраине города. Там жили такие же семьи, как наши. Фредерик, старший сын, учился на третьем курсе политологического института. Он тогда проходил стажировку в Америке. Я отнёсся спокойно к его отъезду, а вот Клавдия сильно переживала. Она не хотела отпускать сына. Материнская любовь — странная вещь. Пол успокаивал мать, говорил, что он-то остался с ней. Тем более стажировка продлится только два года. Спустя месяц Клавдия перестала тревожиться. Она даже несколько раз звонила Фредерику, спрашивала, как у него дела. Пол завидовал старшему брату. Он как-то сказал мне, что мать не стала бы так волноваться, если бы на практику уехал он. Я ответил, что это глупые мысли. Мы любим наших детей одинаково.       Но потом…       Потом произошло страшное.       На следующий день, как мы отпраздновали пятидесятилетие Клавдии, у неё случился сердечный приступ. Жена редко жаловалась на здоровье. Был выходной, она шла домой из магазина. В тот момент я был на работе — срочный вызов, ничего не поделаешь, пришлось пожертвовать своим временем. Клавдию встречал Пол. По его словам, мать, будто подкошенная, упала посреди улицы. Приехали медики. И на месте же констатировали смерть. Сердце Клавдии уже не билось. Доктора объясняли, что это следствие какой-то анатомической аномалии. И правда, Клавдия рассказывала, что в истории её семьи через определённое количество поколений возникает какой-то сердечный недуг. Он проявлялся по-разному, иногда его можно было вылечить. Но иногда — сердце просто перестаёт работать. Чёртова генетическая мутация. Словно проклятие.       Фредерик на похороны приехать не смог. Мы с ним здорово поссорились. Я не хотел ничего слышать. И пусть обстоятельства, из-за которых приезд Фредерика был невозможен, являлись непреодолимыми, его поступок в любом случае мне казался кощунственным. С тех пор мы больше не общались.       Я похоронил жену.       Работа не давала мне окончательно пропасть в скорби. Каждый вечер, возвращаясь домой, единственным желанием было напиться до потери сознания, но, понимая, что от моих решений на службе зависит очень многое, я прятал от себя это желание. Я думал, что только в хмельном полусне смогу вновь увидеть Клавдию.       Жизнь продолжалась. Пол устроился на работу. Он не захотел поступать в университет. Мы поругались с ним по этому поводу, но, в конце концов, разошлись по-хорошему. Мой сын вырос. Мне стоило это принять. У него своя жизнь, своя судьба.       На службе до нас доходили слухи, что в Америке произошёл ядерный взрыв где-то в южных штатах. Вести были очень смутным. СМИ сообщали, что это авария на свалке радиационных отходов, но доходившие до нас сводки МИ-6 говорили о какой-то диверсии. Министерство обороны отдало приказ всем частям королевских вооружённых сил провести срочную мобилизацию. Премьер-министр готовился выступить с обращением о введении в стране режима чрезвычайной ситуации. Никто не понимал, что происходит. Фредерик до сих пор оставался в Америке. Он говорил Полу, что в крупные города вводятся военная техника, солдаты. Жителей оповещали о том, чтобы в течение следующих дней или даже недель они оставались дома. Будто вот-вот должна разразиться война. Оставшийся месяц до возвращения Фредерика растянулся на неопределённый срок.       Я не знаю, где сейчас мой сын. Вероятно, он мёртв.       То, что должно было случиться, случилось. В первый день октября. По-моему, спустя какое-то время после ланча, мы увидели, как небо затянула мгла. Конечно, в Англии плохая погода никого удивить не может, но ведь весь до этого светило солнце, и ни одной тучи на горизонте не наблюдалось. Всё переменилось мгновенно. Работники моего отдела подскочили к окнам, когда раздались громовые раскаты. Это не был обычный гром. Казалось, в воздухе над нами разрывались залпы артиллерийских снарядов. Да и мгла эта… на атмосферное явление никак не тянула. Небо будто пропиталось чернотой. Я такое видел лишь раз, на море, во время шторма. Буря. Она вся — как сажа облепливает небосвод, будто чёрная мантия — ни туч, ни очертаний облаков. Тёмная, непроглядная завеса. Вдруг — пол заходил ходуном, а снаружи — светло-синие молнии разрезали пространство, столь яркие, что буквально ослепляли нас. Удары грома оглушали. По инструкции я должен был направить людей к эвакуационному выходу, но тряска и вспышки превратили нас в перепуганное стадо — люди бросились кто куда. Топча упавших. Визжа и захлёбываясь в криках. Я тоже запаниковал и бросился с остальными к выходу, где уже успела образоваться давка. Стараясь подавить страх, я, как старший сотрудник, всё же попытался внести хоть какой-то порядок в наступивший хаос, но мой голос тонул в смешавшимся с уличным шумом гомоном. Меня кто-то толкнул. Я потерял равновесие и, скорее всего, приложился головой об край какого-то стола или дверцы шкафа, ибо сознание покинуло меня. Не знаю, сколько времени я провёл в беспамятстве, но, придя в себя, я увидел, что лежу в том же отделе, там же, где меня толкнули.       На улице военные проводили рейды. Они очищали территорию от этих существ… В голове всё перемешалось. Я знал, что должен отправиться домой, узнать, как Пол. С другой стороны, я понимал, что как госслужащий я должен найти ближайший опорный пункт, чтобы координировать работу социальных служб. А ведь немало людей погибло просто в результате паники. Истоптанные, забитые тела, ими были усеяны тротуары и дороги. Военные подобрали меня и отправили в эвакуационный центр. Документы были при мне, так что проблем с подтверждением личности не возникло. Однако было много людей, кого нападение застало врасплох, и теперь, без документов, находясь здесь, в толкотне, они не знали, чего ждать и что делать.       Враг напал внезапно. Что он из себя представлял, каковы его мотивы, цели… Англию будто в одно мгновение затянул в себя гигантский смерч. Спустя какое-то время мы узнали, что катаклизм обрушился разом на весь мир. Правительства предпринимали меры по сдерживанию угрозы, но с каждым днём становилось очевиднее, что проблема далека от разрешения.       Как они их назвали?.. Забыл… Портальные штормы.       На пункте эвакуации меня сразу определили на рабочее место. Поручили организацию жилого пространства внутри центра. Люди чуть ли не на головах друг у друга сидели, так что организовывать было практически нечего. Мест катастрофически не хватало.       Домой я, естественно, вернуться не смог. Военные говорили, что возвращение станет возможным только в том случае, когда территория будет полностью отбита у противника и зачищена.       А противник оказался очень упрямым.       Следующие несколько месяцев, пока меня в числе остальных выживших не перевели в эвакуационную зону в Дувре, я не видел Пола. Не знаю, что давало мне силы выполнять работу. Я был уверен, что из нашей семьи мне единственному удалось выжить, но принимать этот факт сознание моё никак не хотело. Я верил, что Пол и Фредерик живы. Что линии коммуникации восстановятся, и я вновь услышу их голоса. Как оказалось, в Дувр перевели всех выживших из Британии. Поскольку я вёл учёт новоприбывших, то в списках обнаружил Пола. Оставив одного из своих подчинённых за главного, я тут же бросился в блок, где находился Пол. Я был так рад его увидеть. Я заплакал от счастья. Но оно оказалось недолгим. Чересчур большая нагрузка на систему здравоохранения привела к тому, что в каких-то пунктах вспыхнули эпидемии инфекционных болезней… В общем, Пол был болен. От недостатка медицинской помощи болезнь развивалась стремительно. Я воспользовался своим положением; зная, какое количество людей остаётся без врачебной помощи, я готов был сделать всё, чтобы спасти сына. В итоге, я сам заразился, и нас с Полом вместе с тысячами других заболевших закрыли на карантин, чтобы хоть как-то сохранить число ещё здоровых граждан. К тому же министерство обороны начало стихийно вербовать мужчин, поскольку армия несла страшные потери.       Карантин был лагерем без нормальных условий жизни. Мы спали на полу. Найти какой-нибудь матрац было большим везением. Кроме этого, меня отстранили от службы, и все связи с врачебным отделом пропали. Полу день ото дня становилось хуже, я ничего не мог сделать. Когда у тебя на руках умирает сын… И почему я пережил эту чёртову болезнь? Почему…       Несколько дней я лежал возле мёртвого тела своего сына. Чтобы собственноручно похоронить близких, конечно, и речи не было. В лагере держался трупный смрад, живые почти ничем не отличались от мёртвых. Я молился, чтобы поскорее умереть. Чтобы увидеть свою семью. Но в один момент сына забрали. Персонал в уже изношенных костюмах химзащиты — они просто унесли тело — без лишних слов, не оставляя времени, чтобы попрощаться с любимым человеком. Я просил Бога, чтобы он скорее забрал мою душу.       Однако я выздоровел. К этому времени необходимость в карантине отпала — планы военных сохранить остров потерпели фиаско, и оставшееся гражданское население в срочном порядке эвакуировали в Кале, на материк, где и без нас проблем было много.       Мир погибал.       Он буквально агонизировал.       Впрочем, ты и сама всё знаешь.       Мы стали беженцами без имён.       Как люди смогли потерять всё в мгновение ока? Кому наш род так навредил, что с человеком никак иначе нельзя было поступить? Все эти рассказы про судный день, про конец света — никто в них не верил. Что теперь? Я потерял всё, ради чего вообще стоит жить. Стыдно признаться, но я завидую жене. Завидую так, что порой просыпается ненависть. Она умерла так быстро. Она будто знала, что произойдёт. Ей так повезло. Её не было рядом, когда умирал Пол. Её не было рядом, когда его труп начал разлагаться, и даже не смотря на тускнеющий цвет кожи я продолжал видеть лицо живого человека — я видел лицо своего сына, отказываясь верить, что рядом со мной лишь бездыханное тело, кусок материи. Клавдия, боже, почему смерть обошла меня стороной?!       Я не знал, ради чего стоит выживать.       И когда вторгся Альянс, когда грянула война, в душе я ликовал. Всё кончилось. Эти кошмары. Им пришёл конец. Остались трупы и руины, но больше никто не умирал.       Я очень хорошо помню тот день. Когда из маленького радиопередатчика шло сообщение Уоллеса Брина об окончании войны. А с войной закончился весь этот хаос. Я помню… Всё прекратилось в доли секунды. Затихли выстрелы. Наступило спокойствие.       Несколько лет я прожил в Сити-49, а три года назад приехал сюда, в Сити-17. Мне помогали люди, я благодарен им за это.       Каждый день я думаю о смерти. Воспоминания окружают меня, и ничего, кроме горечи, они не вызывают в моей душе. Реальность и сон так тесно переплелись во мне, что я не понимаю — сплю ли я, или нет. Может ты, Лиза, плод моей фантазии? Может всё в порядке, а я просто сошёл с ума? Старый дурак…