Comfort

— Before You Exit — Clouds

      Повернуться — нереально. Каждое мало-мальское движение отдаётся во всём теле ноющей болью, и шатен с тяжёлым вздохом возвращается в положение, с которого едва сдвинулся. Правое плечо едва чувствуется и грозится отняться нахрен, а по руке вдоль локтя и предплечья словно гуляет туда-обратно слабый разряд электричества.       Дазай наклоняет, насколько это возможно, голову, разминая затёкшую шею, и несколько раз крепко жмурится, смаргивая накатившую мутной поволокой дрёму, после чего откидывается обратно на подушку, постепенно привыкая к царящему в комнате вечернему сумраку. Небо за окном тёмно-серое, с каймой горящих уличных фонарей по низу, и шатен жмурится от их света, отзывающегося болезненной резью где-то на сетчатке стоит только посмотреть. Хочется задёрнуть наглухо шторы, и взгляд злато-карих глаз невольно падает на рыжеволосую макушку.       Последнее задание пошло малясь не по плану, одна из основных жертв ухитрилась выбраться из взрывающегося уже здания и прыгнуть в реку в надежде уйти. Чуя, не думая ни секунды, сиганул следом. Поймать — поймал, даже топнул по хребту так, что челюсть неугодного едва не разлетелась кусками по сторонам. Только вынужденное купание в ледяной воде не прошло бесследно. Ближе к утру у Накахары разыгралась простуда в полной своей красе — с кашлем, насморком и высокой температурой. Дазай, укутывая напарника в одеяло, посмеялся, что ещё чуть-чуть, и можно будет использовать костлявую спину вместо решётки для барбекю. Откуда-то из складок белья показалась рука с изящно отогнутым средним пальцем.       Только шутки шутками, а справляться с мелкой пакостью в лице простуды организм рыжеволосого мафиози не спешил. Температура не сбивалась, лишь приумножила и без того мерзкие сопутствующие себе симптомы, а везти напарника в Портовый госпиталь к врачам Дазаю откровенно не хотелось — вид Чуи, тяжело дышащего и покрывающегося липким слоем пота, время от времени вплетающего тонкие пальцы во взмокшие рыжие пряди и стягивающего их у корней в попытке хоть немного ослабить головную боль, тихо поскуливающим от состояния где-то у отметки «пристрели уже, чтобы не мучился», вызывал в груди остро-необходимое желание позаботиться, а не сгружать в лапы бездушных медиков, — напоить чаем с малиной, укутать посильнее и подоткнуть одеяло, погладить по голове.       Вопреки своему образу бездушной скотины — позаботиться о Чуе самому казалось правильным. Естественным. Само-собой разумеющимся.       Когда Осаму ставит на прикроватную тумбочку чашку с горячим чаем, ароматно пахнущим малиной и апельсиновой коркой, Накахара даже пытается самостоятельно принять сидячее положение, но во всём теле ватная толща, и он лишь приподнимается на одном локте. Абсолютно в духе напарника было бы едко усмехнуться, называя Чуя кисейной барышней, но шатен молча берёт под локоть и помогает сесть, подкладывает подушку под спину и аккуратно вручает в ладони кружку. Чуть мутный взгляд голубых глаз утыкается в тёмную жидкость, приятно касающуюся лица клубящимся на поверхности горячим паром. Чай вкусный, прокатывается сладостью по языку и першащей глотке, бьёт мягкими волнами по вискам и лбу, и веки точно наливаются свинцом.       Глоток за глотком, а кружка почему-то оказывается огромно-бездонной, у рыжеволосого никак не получается её прикончить. Кажется, в ушах уже булькает от количества влитой в организм влаги.       Дазай не говорит ни слова, забирает опустошенную чуть больше, чем наполовину чашку и ставит обратно на тумбочку. Чуя сползает обратно под одеяло, и Осаму невольно задумывается, что сворачивающийся в комок он кажется ещё более миниатюрным, нежели есть на самом деле. Или это гора подушек создаёт такое впечатление?       Он устраивается на своей половине кровати с книгой, но строчки упрямо разбегаются перед глазами, а взгляд то и дело возвращается к Чуе. Раз за разом обещающему выбить зубы или переломать пальцы, злобно шипящему на любое проявление заботы подобно вредному коту, но также раз за разом прячущему смущение, проглядывающее на щеках алой полосой и блестящими искрами в небесно-голубых радужках. Накахара абсолютно самодостаточный, но под толстым слоем брони у него тоже нежное и прекрасное, нуждающееся в уходе и заботе. Как бы не походило на ванильную цитату из какой-нибудь голливудской мелодрамы — но ближе друг друга у них действительно нет ни-ко-го.       Дазай опускает ладонь на рыжеволосую макушку, почти невесомо перебирает и пропускает сквозь пальцы влажные от пота пряди, зачёсывает за ухо. Чуя всё ещё горячий как раскалённая лава. — Можешь лечь? — голос сипит, сказанные слова — почти неслышное шевеление губами. Накахара чуть поворачивает голову, смотрит лихорадочно-блестящими глазами из-под ресниц почти умоляюще. И совсем по-детски берёт за руку, обнимает пальцами запястье и кладёт ладонь на свою влажно-горячую щёку.       Под одеялом жарко как на экваторе, Дазай укрывается, и Чуя тут же подползает вплотную. Закидывает одну ногу, обнимает рукой и кладёт голову на плечо, слыша в ушах уверенный стук чужого сердца. Осаму прижимает его к себе, чуть тянется и касается губами лба, надеется, что сон и температура сделают своё дело, и завтра напарник будет в норме.       Чуя быстро засыпает, сквозь сон продолжая прижиматься к шатену, словно к любимой мягкой игрушке. Дазаю жарко так, что по ощущениям плавятся кости и кровь кипит в венах и артериях. А ещё всё тело быстро начинает затекать и неприятно ныть, но напарник держит так крепко, что не получается даже шевельнуться. За окном мажет по небу розовым рассвет, сереет и светлеет ночная темнота. Чуя всё ещё горячий, но дышит уже глубоко и спокойно, не дрожат от лихорадочной дрёмы кончики ресниц, и с губ не срывается вымученный скулёж. Ему становится лучше — Дазай готов потерпеть, борясь со стенаниями каждой мышцы в собственном теле.       Он перебирает кончиками пальцев рыжие пряди и мягко почёсывает макушку, прижимает к себе и невесомо целует в лоб или в висок — куда попадает. Чуя льнёт к нему, утыкается носом то в грудь, то куда-то подмышку, то в изгиб отнимающегося уже плеча. Дазай пытается пошевелиться, чтобы хоть как-то размять ноющий сустав, и с обречённым вздохом опускается обратно на подушку, чувствуя, как начинают постепенно тяжелеть глаза. Он снова тянется губами к покрытому липким потом лбу, коротко целует и, удостоверившись, что Чуя в руках постепенно приходит в норму, остывая до нормальной температуры, позволяет себе тоже провалиться в поверхностный неглубокий сон. — Осаму? — шатен отрывается от созерцания потолка на хриплый голос. Накахара встряхивает волосами и чуть приподнимается на локте. В глазах у него лёгкая дымка, на лице остаточная сонливость, а у Дазая всё тело словно прошивает сотнями тысяч маленьких иголочек, несущих в себе электрический разряд. Он жмурится от сходящего онемения и переворачивается на бок, медленно вытягиваясь до стрельнувшей боли в мышцах и не то мыча, не то скуля, не то заходясь блаженными стонами. — Эй, Скумбрия? — Чуя вскидывает вопросительно бровь, теребя напарника за руку. Но Осаму отвечает невнятным звуком, часто сжимает-разжимает кулаки как при сдаче крови и едва не закатывает глаза от удовольствия, чем вводит рыжеволосого в лёгкий ступор. — Ещё чуть-чуть, и я бы всё таки умер твоими усилиями, — с нарочитой драмой тянет шатен, переставая наконец изображать из себя пьяного удава и смахивая с щеки театральную слезу, почти сразу же садясь на кровати и вытягивая руки до звучного щелчка. Встать на ноги оказывается так же охуенно, как выпить с похмелья ледяной минералки, и Осаму бодрым шагом уходит в сторону кухни. — Ты каждые полчаса в шаге от того, чтобы быть убитым моими усилиями, — говорить всё ещё больно, и Накахара не уверен, что слова дошли до адресата. Вставать с кровати не хочется, да и тело по-прежнему ватное, но самочувствие уже не столь дурное, и это не может не радовать. Он слабо улыбается, ловя за хвост мелькнувшее в голове предположение, что рядом с Осаму всегда хорошо и спокойно. Даже простуда и головная боль убегают в страхе от Главы Исполнительного Комитета Портовой Мафии. В груди разливается приятное тепло. — Я бы мог свариться заживо или умереть от кислородного голодания. Столько упущенных возможностей…! — Дазай возвращается спустя пару минут, продолжая своё нытьё, будто и не уходил. — Я тебе и больной могу по-тихому шею свернуть, — рыжеволосый фыркает, когда матрас чуть продавливается под весом второго тела. — Можешь, — сухие губы касаются лба, а кружка с горячим чаем, источающим аромат лимона, оказывается в ладонях. — Только всё таки лучше выздоравливай. Дазай тихо смеётся, обнимая рыжеволосого за плечи и наблюдая, как Чуя прячет в чашке лицо, на котором снова проступает румянец. И это совершенно точно не от болезни.