Comfort

— Manafest, Trevor McNevan — Come Back Home —

      Солнечные зайчики играют на кончиках ресниц, и это почти щекотно.       Заспанный взгляд едва приоткрытых глаз тут же утыкается в огненно-рыжие кудри с запутавшимися в «капкане» отблесками солнца — каждая прядь переливается словно жидкое золото. Бледная кожа на контрасте с полночно-чёрным постельным бельём ещё более светлая, как фарфоровая, даже умильную россыпь веснушек на худеньких плечиках разглядеть почти невозможно. Дазай знает их все наперечёт как таблицу умножения. Он лениво поднимает руку и невесомо обводит несколько рыжеватых пятнышек, соединяет в созвездия маленькие звёздочки, золотящиеся солнечными бликами, игриво примостившимися в изгибах красивого рельефа мышц.       Утро выходного — самое прекрасное. Чуя нежится в объятия сна, пока стрелки часов не начинают клониться к полудню, Дазай же из раза в раз подумывает освоить рисование, чтобы переносить на бумагу плавные линии, из которых буквально соткан его партнёр. Он уверен, что лучше всего для этих целей подойдёт акварель. Немного тривиально, но утренний свет, заливающий их спальню через огромное окно во всю стену, лучше всего ляжет на бумагу полупрозрачной вуалью, перекликлами всей палитры солнечных оттенков и мокрой текстурой для наибольшей воздушности.       У него в груди, где-то глубоко под слоями ледяных корок, вопреки всем устоям и убеждениям, бьётся пойманной птичкой сердце. В самом его уголке — большой фотоальбом, где карточками-картинками хранится совсем немногое, но сокровища более ценного у Осаму попусту нет. Там Чуя — растрёпанный после сна и сонно потирающий глаза ладонями; подминающий под себя ноги и клюющий носом над чашкой ароматного кофе; промокший под ливнем и жмущийся к его боку в поисках тепла. Дазай совершенно не склонен к сантиментам, но Чуя для него — с самой первой встречи — абсолютно не такой, как все вокруг. Его хочется бесконечно задирать и впитывать чистые эмоции, бушующие у Накахары через край. Их тандем — обоюдоострый клинок, каждое касание — и по венам струится переменный ток, а воздух вокруг сыплется искрами. Тлеющие угольки после каждой перепалки оседают глубоко в лёгких и несут с собой, неожиданно, странное чувство умиротворения и почти домашнего тепла и уюта. Рядом с ним Осаму дышится полной грудью и хочется творить какие-нибудь совершенно безумные глупости. Он и творит. Может подхватить посреди дня на руки и закружить, может принести в постель сваренный по всем капризам кофе, может долго-долго выцеловывать изящно раскинутые под кожей крылья лопаток… Наверное, по-простому это называется влюблённостью, и Дазай даже не особо пытается отпираться.       Он чуть жмурится, когда от игры солнечных зайчиков на ресницах слепит глаза, и прячет лицо в сгибе локтя. Чуя что-то недовольно бубнит сквозь сон и подползает ближе, утыкается носом Дазаю в подмышку, тоже, очевидно, в попытке добиться какой-никакой темноты. Шатен смеётся негромко, приподнимается на одной руке и целует партнёра в висок, слегка взъерошивает мягкие волосы и пропускает сквозь пальцы на манер гребня. Солнце тут же путается в огненно-рыжих локонах, цепляется за кудряшки, рассыпается золотыми бликами, словно о призму, и Осаму любуется невероятно красивым свечением. — И чего тебе не спиться с утра пораньше? — половина слов тонет в подушке, но общий смысл остаётся услышан. Шатен посмеивается, глядя в едва приоткрытые, но уже такие недовольные синие глаза. — Ты шторы не закрыл ночью, — Дазай пожимает плечами, мягко обхватывает напарника за руку, спрятанную под подушку, и тянет к себе. Чуя недовольно ворчит, но не сопротивляется, послушно проскальзывает по тёплому шёлку и вжимается щекой в крепкий костяк грудины. Осаму — редкий случай — полностью разбинтован. Накахара чувствует кончиком носа шероховатую линию шрама аккурат под соском и, повернув голову, прижимается к ней губами. Задерживается дольше нужного и жадно втягивает носом пряный аромат, заставляющий загривок покрыться мелкими мурашками. Кожа у Дазая там, где не покрыта сеткой шитых-перешитых ран, мягкая, приятная на ощупь. Чуя медленно выкладывает себе путь поцелуями-цепочными-звеньями, невесомо касается бледной кляксы под правой ключицей. Лениво приподнимаясь на локте, жмётся ближе, целует изгиб плеча и трётся щекой о выступающую ключичную кость, чуть царапает коротким ежиком щетины. Осаму не возражает, податливо запрокидывает голову, открывает выступающий кадык и тонкую шею, шумно втягивает воздух, когда сухие горячие губы прижимаются к бьющейся нитке пульса, мягко сминают в такт сердцебиению, от чего в глазах мутнеет и в горле становится сухо. Чуя не спешит, продвигается медленно-медленно, выцеловывает снизу вверх острую линию подбородка, прихватывает губами мочку уха и жарко выдыхает, не сдерживает довольной усмешки, когда Дазай отзывается сдавленным хрипловатым стоном. Рыжеволосый трётся щекой о щёку, щетина трёт кожу, и тепло мелкими иголочками осыпается на уровне поясницы. Крепкие руки обвиваются кольцами вокруг тела, сдавливают до боли в рёбрах и прерывистого вскрика. Дазай рывком переворачивает обоих, Чуя падает обратно на гладкий шёлк, тут же придавленный тяжестью чужого тела сверху. Он тепло улыбается, протягивая ладонь к каштановым вихрам, накручивает на палец небольшой завиток. Осаму ловит его губами, целует подушечку, следом острую костяшку, вынуждает положить ладонь к себе на щёку и ластится совсем по-кошачьи, на что партнёр едва слышно усмехается и чешет за ухом словно любимого пса.       Чуя тянется первым, привстает на лопатках и прижимается к раскрывающимся навстречу губам. Обвивает обеими руками шею, и тихий стон вибрирует на задней стенке горла. Каждое движение полно неописуемой нежности, трепещущих бабочек в ребёрных клетках, и каждый вдох — один на двоих — намного больше, чем все слова, которые можно произнести и придумать. Дазай отрывается первым — всего на секунду — и смотрит в глаза напротив. Солнечные зайчики золотят кончики рыжих ресниц, а глаза в их свете пронзительно-голубые, чистые, как ясное летнее небо, и кажется, что солнце светит отнюдь не из окна. Осаму чувствует себя так, словно ему напекло голову. Уши закладывает ватой, макушка наливается горячим свинцом — он почти падает, врезается в распахнутые губы и бьётся зубами, целует — словно пытается забрать себе весь кислород из чужих лёгких, вдохнуть партнёра всего, без остатка. Чуя с наслаждением стонет, пальцы подгибаются от удовольствия, и он цепляется за тёмные пряди, едва не вырывая. Каждое движение ломаное и обрывистое — Дазай напирает так, что внутренности сдавливает спазмом, поднимающимся от живота к самой глотке. Рыжеволосый льнёт к нему всем телом, закидывает ногу на поясницу и заставляет опуститься ниже-ближе — у Осаму нет ни шанса на сопротивление, да кому оно нужно? В глазах плывут разноцветные круги, губы приятно-сладко саднят, и каждое движение сопровождается влажным причмокиванием, от которого тепло стекается в пах.       Отстраниться — на грани реального, но лёгкие уже полыхают пожаром. Дазай отдаляется на секунду, смотрит шало и чутка безумно, в глазах плывёт, скачет, и сфокусировать зрение удаётся с большим трудом. Чуя под ним жадно глотает ртом воздух, его губы слегка приоткрыты, раскрасневшиеся и припухшие от поцелуев, влажно блестящие; в небесно-голубых радужках видно каждую прожилку, видно хаотичные движения расширенного провала чёрного зрачка — непонятно, смотрит Чуя на него или куда-то сквозь… Солнце проскальзывает по абрису скулы, золотится на щеке и рассыпанных рядом локонах, Накахара похож на божество с полотен европейских соборов — Дазай без тени сомнения готов преклонить колени перед его красотой.       Прохладная ладонь опускается на щёку, кончики пальцев касаются ушной раковины и линии подбородка, обводят невесомо, чуть-чуть щекоча и задевая короткую щетину. Прикосновение ласковое, и от него в груди становится метафорически светлее, будто солнечным лучам не помеха кожа и костяк ребёр. Дазай практически наяву чувствует, как солнечные зайчики наполняют собой лёгкие, как разъедают привычную и устоявшуюся едкую черноту, и дышать становится почти больно от щемящей нежности, от чистого кислорода, не отравленного трупным смрадом. Солнце заливает всю их просторную спальню, а вместе с тем — всё нутро. Он чуть наклоняет голову, ластится к широкой ладони. Его поцелуи — словно маленькие птички — по узловатым фалангам, вдоль почти незаметной нитки шрама по большому пальцу, по выступающей косточке запястья и синим венам-рекам, уходящим к сгибу локтя. Быстро, звонко, едва ощутимо, нестерпимо хочется сметься. Чуя и смеётся, потому что это на грани щекотки, которой он не боится, но оставаться равнодушным всё равно не может. Смех льётся из горла, и вместе с ним безграничное счастье растекается внутри, рассыпается звёздной пылью, и Накахара видит это воочию — видит, как она путается в каштановых прядях и оседает искрами в кажущихся золотисто-ореховых радужках. Он обхватывает ладонями Дазая за щёки и рывком притягивает к себе, приподнимается сам и целует-целует-целует, пока перед глазами не рождается сверхновая от — любви — нехватки кислорода.       Чуя не выдерживает первым, отстраняется и падает обратно на подушку, сразу же почти находит свободную ладонь партнёра и переплетает замком пальцы, сжимает крепко. В этом жесте больше слов чем можно выдумать.       «Я люблю тебя» Губы не шевелятся, но Накахара читает по глазам. Сдержать улыбку — невозможно.       «До луны и обратно?» Почти насмешливо.       «До самого Солнца, и намного дальше»