Comfort

— Mylene Farmer — L'amour N'est Rien

— Вот эти три, — Дазай тыкает пальцем в витрину, за начисто вымытым стеклом которой аккуратные полочки уставлены всевозможными тортами и пирожными. Изящные шапки взбитых сливок, аппетитно торчащие слои бисквитов, выложенные цветами и узорами фруктово-ягодные дольки — оставаться столь пренебрежительно-равнодушным почти оскорбительно, но шатену совершенно побоку. Он с ледяным бесстрастием наблюдает, как указанные пирожные бережно перемещаются в фирменную коробочку, и протягивает девушке-кассиру банковскую карту. Бумажная лента переплетается крест-накрест и ложится аккуратным бантом. Коробочка обманчиво-лёгкая, Осаму перехватывает её поудобнее, чтобы не дай бог не качнулась и не повредила содержимое. Народу в небольшом помещении — яблоку некуда упасть, приходится смотреть по сторонам и под ноги одновременно, стараясь вдобавок не оборонить пальто, привычно накинутое на плечи. У небольшого белого заборчика ожидает глухо тонированный чёрный автомобиль. Водитель услужливо распахивает перед ним дверь, и шатен садится на заднее сидение, едва заметным кивком головы давая команду ехать дальше. Непривычный для японского мегаполиса фасад, выполненный в старо-европейском стиле, остаётся позади, Дазай провожает его краем глаза и мысленно прикидывает список дел, с которыми необходимо будет разобраться в ближайшую пару дней, чтобы хотя бы на первую половину субботы выбить выходной и прийти уже вместе с Чуей за чашкой кофе и завтраком. Накахара со своей нетипичной для коренного японца внешностью вписывается в царящую на небольшой летней площадке атмосферу удивительно гармонично, целостно ровно настолько, чтобы только отвести взгляд в небо и уже быть особо удачным кадром в тематической подборке какого-нибудь путешественника. Он и сам в такие моменты большие похож на странствующего художника, в руки которого сами собой напрашиваются кисти или фотоаппарат. На такие их «свидания» Чуя позволяет себе оставить в шкафу портупею и пиджак, вместо классических брюк со стрелками натянуть обычные джинсы и простую рубашку навыпуск, и Дазаю кажется, что вместе со своим привычным видом Накахара сбрасывает пару-тройку лет. Если на улице прохладно, и с дальней полки шкафа достаётся толстовка — весь десяток. У Осаму никогда не кончатся издёвки на этот счёт. Даже если Чуя многим реже реагирует на них так бурно, как в первую пару лет их знакомства,в основном — хмуро огрызается и метает ответные «любезности». Обмен шпильками в их отношениях — дело святое и неубиваемое. Уголки губ трогает почти незаметная улыбка, когда в мыслях мелькает знакомый до каждой родинки образ, пронзительные синие глаза и длинные ресницы, делающие убийственным каждый взгляд. Дазай готов на многое, чтобы вместо привычного недовольства в нём мелькнуло что-то близкое к изумлению, восхищению, обожанию; что-то, что появляется только рядом с ним, Осаму, сугубо наедине и очень нечасто, и шатен нередко ловит себя на мысли, что он будет звёзды с неба срывать горстями, если только это заставит Чую улыбнуться ему так, как никому больше. Дазай совершенно (не)случайно раз за разом строит маршрут так, чтобы попасть во французскую кондитерскую с абсолютно невыговариваемым названием и захватить рыжеволосому любимых пирожных. Его водитель уже даже не удивляется, когда ему говорят притормозить у слишком-знакомого фасада, и лишь учтиво открывает двери, наблюдая, как спина в чёрном пальто скрывается в дверях. Получая на день план поездок, где хоть одна точка оказывается сколько-нибудь близка к излюбленной кондитерской, он закладывает лишних двадцать минут, чтобы туда заехать. Потому что они обязательно заедут, даже если будут безбожно опаздывать в штаб на собрание Исполнительного комитета. Для своей принцессы Осаму ничего не жалко. Он с лёгкостью пошлёт и собрание, и Исполком, и даже всю Портовую Мафию, если это будет означать, что его солнышко счастливо улыбнётся. Он скалится с неприкрытой издёвкой каждый раз, когда Чуя опускается на колено перед Мори, и называет того послушным пёсиком. А сам едва не в зубах отдаёт в руки поводок от ошейника, сидящего под собственным горлом, сдавливающего так крепко, что в глазах лёгкий дурман и в груди трепещет. От нежности, или нехватки воздуха? — неважно. Осаму готов раствориться в Накахаре целиком и полностью, залебнуться пряным ароматом кожи и утонуть в простирающихся бесконечным океаном глазах. Потому что Чуя для него — весь мир. От шёлковой рубашки до голубичной ягодки на любимом пирожном, до крохотного сливочного росчерка на губах и медленно слизывающего его кончика языка.       Дазай абсолютно равнодушен к сладкому, но сцеловывая крем с уголка чужого рта, слишком явственно ощущая, как перехватывает у Чуи дыхание — он готов дать чистосердечное признание в обратном.       Он незаметно поглаживает большим пальцем край коробки и криво усмехается собственным мыслям, чем заставляет водителя бросить опасливый взгляд в зеркало заднего вида. Дазаю не то, чтобы совсем плевать на него, но ему действительно плевать. Все его мысли сгущаются на тонких губах с чуть неряшливыми мазками взбитых сливок, и рот наполняется голодной слюной.       Автомобиль мягко останавливается у главного входа в здание Портовой мафии, солнечный свет из открытой двери слепит глаза до рези в уголках, и шатен щурится, выходя на улицу, спешным шагом преодолевает ступенчатый подъём и скрывается за стеклянными дверями. В холле светло и просторно, каждый стук каблуков эхом отражается в воздухе, Дазай почти вслепую добирается до лифта, растирая кулаком слезящиеся от яркого солнца глаза. Кабинет встречает тишиной, разбавляемой только стучанием клавиш ноутбука — Чуя быстро-быстро перебирает пальцами, увлечённый настолько, что даже не сразу обращает внимание на вошедшего Осаму. Или просто не желает сейчас отвлекаться и размениваться на приветствия. — Чу-у-уя, — имя раскатывается на языке как тягуче-сладкая патока. — Я занят, отвали, — Накахара ни на секунду не отрывается от экрана, и в голосе его нескрываемая угроза: полезет напарник дальше — в него запустят чем-нибудь тяжёлым. Например, огромным мотком скотча. Или тюбиком клея, коий при правильной силе удара может сойти за грозное оружие. Дазаю почти обидно, он тут старается вообще-то! Мотается на другой конец города, чтобы порадовать свою зазнобу, а зазноба…! Бессердечная сука! Он проходит к своему столу, нарочно качнув на виду у Чуи заветной коробочкой, и ставит ту около собственного ноутбука. Разбирать скопившиеся в почтовом ящике материалы не хочется совершенно, Осаму падает в кресло, спиной опираясь на один подлокотник и перебрасывая ноги через второй, запрокидывает голову и несколько секунд скучающе смотрит в белый потолок, после чего притягивает таки многострадальную коробочку к себе. — Ты документы на отгрузку китайцам проверил? — Я похож на бухгалтера, Чиби? — Дазай прячет улыбку, усиленно делая вид, что всё его внимание обращено к попытке развязать бумажный узелок. — За прошлый месяц финансовую ведомость подписал? — слышится угрожающее постукивание ботинка об пол. Впрочем, об пол оно — как горох об стену. — На кой чёрт нам отдел финансов, если за них всю работу нужно делать? — Хоть отчёты, блять, в базе подписал? — Чуя рычит, отрываясь, наконец, от экрана ноутбука и смотря на напарника. Брови у него нахмурены и сдвинуты к переносице, сам он едва не искрит от раздражения. — Разве ты не сделал это за меня? — Осаму на секунду поднимает голову и смотрит с абсолютным непониманием в глазах. — Ты нихрена ещё не сделал! Какого, мать твою за ногу, чёрта ты лезешь к моим пирожным?! Хохот распирает грудную клетку и щекочет горло, и шатен с трудом сдерживается, чтобы не скатиться на пол и не рассмеяться. Чуя оказывается рядом в мгновение ока, реальность буквально рассыпается на кадры. Один — Накахара поднимается из-за стола, второй — замахивается стопкой бумаг. Чувствуя удар по макушке и лицезрея, как листы разлетаются по кабинету подстреленными птицами, Дазай ощущает себя до странного счастливым. Он поддаётся вперёд и хватает рыжеволосого поперёк живота, тянет на себя, буквально заставляя упасть сверху. В случае с Осаму Накахаре не поможет никакая гравитация — обнуляющая способность и превосходящие физические данные берут своё. — Я сейчас из тебя из самого пирожное сделаю, — рыжеволосый фыркает недовольно-почти-что-беззлобно, ёрзает в попытке устроиться более-менее удобно и попутно отдавливает напарнику всё, что можно отдавить. В качестве маленькой мести. Он не успевает сообразить — палец со шматком крема оказывается возле лица и почти тут же мажет по губам. Накахара замирает на долю секунды и собирается выдать что-то гневно-поучительное, но напарник с хохотом притягивает его за ворот рубашки и целует, слизывает кончиком языка белые росчерки и делится сладковатым вкусом фисташкового крема, целует так нежно, будто в каждом жесте — кусочек истории, признания, что Чуя — важен для него, что он готов ездить за любимыми партнёром сладостями и даже кормить с рук, если понадобиться. В этом много больше — чем просто слова или просто взбитые сливки. Дазай отстраняется, проводя кончиком языка по губам, смотрит шало и ловит в ответ взгляд, в самой глубине которого благодарность. Восхищение. Чуя наблюдает, как партнёр пальцем черпает ещё немного крема и снова подносит к его губам. Ему хочется сказать, что с едой не играют, но вместо этого он наклоняет в бок голову и нарочно медленно слизывает кремовую шапочку, не разрывая при этом пристального взгляда глаза-в-глаза. — Ты же не любишь сладкое? — рыжеволосый причмокивает губами с лёгкой хитринкой. — Терпеть не могу, — Осаму усмехается, снова тянет к себе и жарко целует.