Acceleration Waltz

Альфреду было всего десять лет, когда пожары, бушевавшие в Европе, наконец потухли. Война закончилась в сорок пятом, но это официально, на деле же она ещё продолжала напоминать о себе. Ещё целый год отягощающего ожидания. Он ясно помнит тот день: тогда его отец, после пяти долгих лет невыносимого неведения и одиночества, переступил порог их дома. Он никогда не забудет это чувство. Тёмной, ненастной ночью летом сорок шестого года мужчина появился в дверном проёме. Высокий, смуглый, едва державшийся на ногах, небритый и покрытый зажившими шрамами. Его мундир был изрядно поношен и испачкан, и когда Альфред бросился вперёд и обнял его за талию, в нос резко ударил запах пороха и пива. Долгое молчание. Отец положил тяжёлую руку на светлую макушку, бормоча что-то невнятное, и в этот момент сердце ребёнка ёкнуло. Никогда раньше он не испытывал ничего подобного, никогда, никогда не было такого счастья. А когда родитель, шатаясь, шагнул вперёд и рухнул в близстоящее кресло, мальчик разрыдался и попытался забраться к нему на колени. Но неожиданно вытянутая и нетерпимая ладонь упёрлась в его лоб, заставляя воздержаться от нежностей, а мужчина только проворчал: «Хватит реветь» и в изнеможении закрыл глаза. Проигнорировав подобное поведение отца, Альфред прибрался в доме и изо всех сил старался приготовить ужин — улыбка на детском лице ни на секунду не померкла. Это лучшая ночь в его жизни. Даже если отец был слишком потрясён, устал и странно реагировал на попытки сына привязаться к нему. Немного не в себе. Немного. Это нормально, и находится за пределами его понимания. Никто и никогда не возвращался с войны совершенно неизменным. Его мать умерла много лет назад, и хотя мальчик провёл военные годы под опекой своего дяди по материнской линии, он скучал по отцу больше всего на свете. Хоть дядя и был добрее, говорил мягко и спокойно и позволял ему абсолютно всё, это было совсем не то. Дядя — это дядя, но отец... Никогда в жизни он не гордился ничем так, как своим отцом. Вскоре, в течение следующих нескольких дней, всё устаканилось, и Альфред снова узнал своего отца. Ему исполнилось всего пять, когда тот ушёл, так что он помнил очень многое, а время ожидания прошло в мечтах о нём и рассказах о том, что его папа — герой. Самое время встретиться с отцом. И для этого не потребовалось много времени. Сквернословный, громкий и грубый, он получал то, что хотел, когда хотел, и любой, кто вставал на его пути, сталкивался с его гневом. Он издевался, ругался, толкал, лицемерил, кричал. Не выказывал ни жалости, ни сочувствия. Жёсткий и мужественный во всех смыслах. Женщины сражались за него. Он не знал стыда, и его гордость была омрачена только безмерным нарциссизмом. Альфред был очарован. Ребёнку такой человек, как его отец, напоминал героя комиксов, только в реальной жизни. По ночам мальчик сидел, забросив учёбу, и в свете костра слушал, как мужчина рассказывает друзьям о своих военных победах и подвигах. Он не пренебрегал никакими кровавыми подробностями, даже охотно и в красках описывал расстрел немецких десантников, которые уже сдались в плен (он гордился этим!) и Альфред восхищался им, сразу осознавая, что хочет быть таким же. Как этот человек. Чтобы его уважали и почитали. Чтобы не знать страха. Чтобы быть героем войны, пылающим славой на полях сражений, отгоняющим зло и несправедливость. Быть американским героем. Он хвастался перед одноклассниками своим храбрым отцом, и когда ему исполнилось четырнадцать, школа отстранила его от занятий за то, что он принёс в школу один из военных трофеев — окровавленный, покрытый пятнами шлем немецкого солдата. От пулевого отверстия в задней части его учителя стошнило. Альфред не понимал, из-за чего поднялась вся шумиха, и отец, очевидно, тоже; на следующий день он закатил такой скандал, что даже ударил директора по лицу. Как всегда, мужчина сиял в глазах сына. Но мальчик продолжал восторгаться им, несмотря на то, что тоже явился в школу с фингалом за то, что «первый начал это». Он смутно помнил с детства благоговейный трепет и страх при виде родителя, но со временем всё начало приобретать немного другой окрас. До войны воспоминания об отце и его наказаниях были не более чем нежными похлопываниями по руке. До войны. Да, что-то испортило его, но сын принял всё как есть: у него появился идеал и пример. Теперь вспыльчивый нрав мужчины не знал границ, а его ненависть к немцам достигла почти маниакального уровня, и каждым вздохом он буквально проклинал их. Видно, на войне что-то щёлкнуло в его мозгу, отключив самоконтроль. Иногда Альфред входил в комнату и видел, как он рассеянно крутит пистолет, глядя в никуда. Никто из других мужчин не вернулся неизменным, так что это не вина отца. Во всяком случае, мальчик ничуть не стыдился своего дерзкого безрассудства и с гордостью принимал побои. Отец был его героем. Его героем. Богом. Поэтому всё в порядке. Шли годы, приходили и уходили мачехи, одни дни были лучше других, но Альфреду исполнялось уже семнадцать, и тогда случилось нечто, что поколебало его веру в отца и в самого себя. Неожиданно. Всё было как обычно, он со своими друзьями бесцельно и привычно бродил по кварталу после школы, как вдруг кто-то начал кричать. Кричать. Он никогда в жизни не забудет этот вопль — пронзительный, мучительный, душераздирающий, словно кто-то бил собаку, не понимая, за что. Это невозможно передать словами. Слишком любопытный для своего же блага, Джонс последовал за источником звука, хотя его лучший друг (бедный Мэттью потом пожалеет, что не настоял) умолял их не уходить. Он ничего не мог с собой поделать. Господи, этот звук. Он бы никогда не выбросил его из головы, если бы не узнал, в чём дело. Они побежали на разведку с Альфредом во главе группы, огибая углы зданий и проталкиваясь сквозь толпу. Добравшись до улицы в конце квартала, где располагалась большая часть европейской диаспоры, куда он обычно редко наведывался, они застыли на месте, а желудок юноши скрутило тупой болью. Шок, и ничего больше. Дом на углу принадлежал пожилой паре, немецким иммигрантам, которые жили здесь задолго до рождения Альфреда. Семья Шульц. Он и его друзья иногда прогуливались мимо их дома, потому что старушка Шульц всегда угощала их домашними марципановыми батончиками, когда они хвастались хорошими оценками. Он ничего не знал о своих бабушках и дедушках с обеих сторон, поэтому она по-своему утешала его. Старик обычно просто выходил на крыльцо и улыбался. Хоть они и немцы, хоть Альфред и уминал сладости без ведома отца, они ведь не настоящие немцы, да? Они даже очень милые. Обычные. Просто милые старички, самые обычные. Никогда ничем не выделялись. Да и не были немцами как таковыми. Немцев было легко отличить, они сразу бросались в глаза. Отец ясно дал это понять, так как мог учуять немца за милю, по крайней мере, так он утверждал. Но они не были похожи на тех монстров, о которых рассказывали Джонсу. Они не носили свастики на руках, не скандировали «Хайль!». И от их глаз не веяло холодом, они не внушали страх, что так любил описывать отец. Где-то в глубине души американец прекрасно понимал, что, да, они немцы, поскольку в противном случае не стал бы тайком пробираться в их район с самого начала. И всё же легче было притвориться, что это не так. Ненастоящие немцы. В тот солнечный день он увидел, как миссис Шульц беспомощно кричала на крыльце, а внизу, на тротуаре, лежал её муж, которого пинали, били и топтали в кровавое, дрожащее месиво. А над ним, с дикими глазами, матерясь и оскорбляя его самыми последними словами, стоял отец Альфреда. Юноша потряс головой и подумал, что глаза его обманывают. Это не мог быть он. Только не он. Снова взглянув на него, Джонс почувствовал бешено заколотившееся в груди сердце и тошноту. Будто что-то ударило его в живот. Что-то пугающе похожее на ужас. Чувство вины. Да, это его отец. Мгновение безмолвного непонимания. Он никак не мог осознать очевидного. Отец. Казалось, что мир на секунду остановился. И стал размытым. Американец вспомнил, что стоящий неподалёку Мэттью, несмотря на всю свою мягкость, как-то странно покачивался, словно разрываясь между тем, бежать ли ему вперёд или оставаться на месте. Он не хотел идти за ним, да и вообще не должен был этого видеть. Ужасное выражение растерянности вкупе с мрачностью на его лице могло говорить о готовности к решительным действиям, но храбрость Уильямса была недолгой, и он резко развернулся, прикрыв рот рукой и закрыв глаза. Альфред был слишком напуган, чтобы отвести взгляд. Застыл на месте и смотрел. Крик. Женщина не переставала кричать. Слишком громко. Старик на земле умолял и плакал, но отец не останавливался. Не остановился. Почему? Почему он не остановился? Отовсюду уже понабежали люди! Вся улица загудела, прохожие охали и вздыхали, но никак больше не реагировали на избиение беззащитного старика. Зачем? Что же сделал этот несчастный мужчина, чтобы вызвать такой гнев? Может, он разговаривал по-немецки с женой, когда мимо проходил его отец? Может, он что-то ответил на то, что его назвали фрицем? Неужели он как-то не так взглянул на него? Или он вообще ничего не сделал? Альфред тупо озирался по сторонам, надеясь, что кто-нибудь вмешается. Сам он не мог ослушаться отца. Кто-нибудь должен помочь. Этот старик никому ничего не сделал. Но никто не шелохнулся, и, оглядывая улицу, он поймал чей-то взгляд. Пара ледяных голубых глаз впилась в него, и Джонс заметил ещё одного обитателя европейского квартала. «Ещё один немец», — с беспокойством понял он. Молодой человек, едва ли старше его самого, редко выходил на улицу и держался в стороне. Впрочем, иногда Альфред видел его: он гулял по парку с собакой. Они никогда не разговаривали, ни разу, хотя их пути неоднократно пересекались. Он не знал его имени, ничего о нём не знал и никогда не хотел знать. Высокий юноша выглядывал из своей двери с другой стороны улицы, с абсолютно настороженным лицом и сурово нахмуренным лбом. Всем своим видом он излучал страх. Встревоженный. Взбудораженный. Будто, как и Мэттью, он хотел выйти вперёд, но что-то удерживало его. Американец не пропустил некую вспышку эмоций, промелькнувшую в его взгляде. Страх. Обвинение. Ненависть. Альфреда тоже узнали. Все знали его отца. Особенно немцы. В свою очередь, они тоже знали Альфреда и избегали его. Какой отец, такой и сын, как говорится. Все уставились на него. Джонс не мог долго выносить этот непоколебимый, испытующий взор и склонил голову. Крики старика перешли во всхлипы, далее в стоны, пока не стихли вовсе. К горлу подступила тошнота. Через полчаса приехала полиция и увела отца. Мистера Шульц отвезли в больницу, где он и умрёт в ту же ночь. Отцу ничего не было. Вот совсем ничего. Его грех остался совершенно безнаказанным. Но это никого не волновало. Когда старик перестал дышать на больничной койке, тот сидел в полицейском участке, пил с сержантами пиво и смеялся, параллельно следя за тем, как они аккуратно снимали с него все провинности. Альфред вбежал в дом и, спотыкаясь, едва успел добраться до ванной, где его вырвало. Ему не давало покоя то, что он увидел. Отец убил десятки, а то и сотни немцев во время войны, и Джонс всегда представлял себе сопутствующие ей храбрость и самоотверженность. То, как ему рассказывали об этом, как описывали, звучало так впечатляюще. Так смело. Величественно. Какие дурацкие старые представления о победе и героизме. В том, что ему довелось видеть, нет ничего восхитительного, ничего захватывающего, ничего храброго, и он всё ещё слышал отдающиеся в ушах крики пожилой женщины. Он никогда не представлял себе смерть такой и даже не думал, что она может оказаться такой долгой, такой мучительной, такой жестокой. Нельзя отвести глаз. Невозможно вынести этого звука. Никак не смириться с мыслью об этом. Смерть. Он чувствовал себя паршиво. Был потрясён до глубины души, всё вдруг показалось ему совсем другим, и он с ужасом осознал, что впервые увидел отца настоящим. Наконец-то увидел то, чем так мечтал стать. По-настоящему узнал папу. Своего героя. Конечно, он смелый. Надо быть смелым, чтобы уложить беззащитного старика, чтобы поддерживать свой авторитет, чтобы ударить кого-то, кто даже не в силах сопротивляться. Ухватившись за край раковины и глядя на бледное желтоватое отражение в зеркале, юноша невольно содрогнулся. И вдруг, ни с того ни с сего, это перестало иметь какое-либо значение. Альфреду теперь неважно. Неважно, сколько медалей получил отец. Неважно, сколько человек называли его героем. Неважно, сколько женщин бросалось ему на шею. Неважно, сколько всего ему сошло с рук. Неважно, сколько людей до сих пор отдавали ему честь. Неважно. Его герой. Перестал иметь значение. Джонс ни за что не хотел видеть себя с выражением неконтролируемой ненависти на лице. Никогда не хотел видеть себя разрушающим чьи-то жизни. Никогда не хотел видеть себя таким. Никогда не хотел видеть, как он причиняет боль кому-то другому, без всякой на то причины. Не хотел, и американец горел желанием высказать всё родителю, но его воля всегда склонялась перед грозным отцом. В тот вечер мужчина обнял сына за плечи и сказал: — Угадай, что я сделал сегодня? И Альфреду оставалось только отвести глаза и выслушать всю эту ошеломляющую историю. Он не мог собраться с духом, чтобы открыть рот и спросить: «Зачем?», «Тебе это нравилось?», «Что он сделал?» Сказать: «Мне стыдно.» Всё нутро сворачивалось в узел. Так стыдно. До конца недели Джонс не ходил в школу, притворяясь больным. Он не собирался ни с кем встречаться лицом к лицу, не сейчас. Не хотел видеть Мэттью, смотреть ему в глаза после случившегося. Позор. Но произошло так, что хандра не задержалась с ним надолго; примерно через год он загнал этот инцидент на задворки сознания. Удивительное умение в молодости — способность подавлять. Способность отбрасывать вещи в сторону. Возможности двигаться вперёд пока нет. Но, чёрт, после многих месяцев борьбы с чувством вины Альфред сумел убедить себя, что мистер Шульц был, в конце концов, всего лишь немцем. И только. Отец всё ещё являлся опорой общества. С тех пор никто даже не взглянул на него исподлобья. Тут не ошибиться, потому что отец не понёс наказания. Его герой. Лучше бы мужчина тогда получил свою порцию порицания, так как стоять перед зеркалом и говорить: «Мой отец — убийца» было до жути тяжело. Слишком больно. Пострадали его гордость, его эго, его вера во всё, его любовь к отцу. Это невозможно было вынести. Вместо этого Джонс заставил себя поверить, что отец остался человеком чести. Он должен был верить, потому что если он не сможет, то ему не во что будет верить. Отцам следует быть образцами для подражания. Отцы плохого не посоветуют. В их действиях не стоит сомневаться. Это мужчины, которыми нужно восхищаться. Всякий раз, когда он чувствовал укол сомнения, всякий раз, когда его совесть пыталась сопротивляться, Альфред напоминал себе, что его отец многое пережил на войне. Столько лет прошло. Он видел так много ужасных вещей. Это была не его вина. Нет. Время тянулось долго. Вскоре он окончил школу. Отец лишь неловко хлопнул его по плечу на удачу, и Альфред изо всех сил старался не поворачивать голову. Трудно, однако, стоять на сцене с этим человеком, ведь все знали, что он сделал. Но никто, похоже, ничего не помнил и даже не взглянул на них во второй раз. За исключением, может, Мэттью. Юноша нашёл работу, чтобы накопить денег и в один прекрасный день поступить в колледж. По крайней мере, теоретически. Иногда его самообладание было не хуже, чем у отца, и обычно он тратил больше, чем откладывал. Шли годы. Когда ему исполнилось двадцать, Джонс почти забыл о грехе родителя, как и о самом стремлении забыть. Он продолжал жить своей жизнью, как и любой молодой человек. Высок и красив, горд и умён. Сейчас девушки сходили по нему с ума, как когда-то по его отцу, но Альфред был непостоянным в этом плане и без труда менял их, как перчатки. В меру напыщен, в меру высокомерен, но чувствовал, что имеет на это право. Эгоистичный, уверенный в себе и считающий себя выше окружающих. Типичный американский отпрыск, по-другому никак. Но в целом он продолжал оставаться добродушным и счастливым. На самом деле у него и в мыслях не было кому-либо причинять вред, предпочитая тратить время на взращивание собственного высокомерия. Ну и хорошо проводить время. И американец думал, что теперь он обладает сильным духом и уже довольно взрослый, чтобы позволять кому-то командовать собой. Думал, что у него хватит сил постоять за себя, что может говорить сам за себя. И он мог, абсолютно, по мнению всех. Всех, кроме отца. Да поможет ему Бог... Однажды отец, заметив, что его сын достаточно повзрослел, повёл его в тот европейский квартал и насильно втянул в самую гущу этнической ненависти. На что Альфред стиснул зубы и пошёл по течению. Больше он ничего не мог сделать; даже после стольких лет мужчина, казалось, всё ещё имел над ним сверхъестественную власть. Видно, он не мог избежать этого, как ни старался. Когда родитель смотрел на него, юноша был готов сквозь землю провалиться. Он сотворил много ужасных вещей только потому, что так велел ему отец. По приказу отца американец собрал группу «единомышленников» и напал на местного немецкого торговца. По настоянию отца он разбил витрину булочной. Он даже, поддавшись на уговоры отца, физически заставил того светловолосого немца, того самого, который так давно и осуждающе смотрел ему в глаза, идти по грязной канаве, а не по тротуару. Неизвестно почему. Он хотел отказаться. Но почему не отказывался? Что же такого было в этом мужчине, что удерживало его? И когда он по приказу отца нарисовал баллончиком свастику на двери дома старой миссис Шульц (Господи, как она плакала, увидев это), ему больше всего на свете хотелось вернуться домой, забраться в постель и никогда больше не показываться на людях. А разочарованный взгляд Мэттью ранил его сильнее всего на свете. Трус. Джонс делал всё, что от него требовалось, машинально, даже не повышая голос в знак протеста. Он никогда не говорил «нет». И это его грех.