Acceleration Waltz

Мало что могло быть более интересным для юноши, чем запах машин и моторного масла, и хотя зарплата неопытного механика была едва ли сравнима с зарплатой рабовладельческого официанта, притягательное ощущение в руках Альфреда более чем оправдывало близкую нищету. Но, возможно, ему просто нравилось чувство собственной мужественности, ведь его провожали многочисленные взгляды девушек, когда он шёл по улице, весь в масле и поту, высокий и мускулистый. Мэттью называл его показушником, и, видимо, не просто так. Набирающее силу эго, вероятно, когда-нибудь станет его падением, но Джонс чувствовал, что имеет право на внимание. — Когда ж ты перестанешь так делать, — проворчал канадец, крепко прижимаясь к нему, шагая по улицам города в невыносимую жару. Тот прекрасно понимал, о чём речь: он имел привычку снимать пропотевшую рубашку и перекидывать ту через плечо, оставляя лишь тонкую белую майку, прикрывающую грудь, и гордо выпячивать её всякий раз, когда мимо проходила девушка. Типичная демонстрация, разумеется. То, на чём он процветал. Зачем это делал, он не мог сказать. Просто было приятно приковывать восторженные взоры людей. Ну, или он нуждался в утешении в своей значимости. После этого. — Не понимаю, о чём ты, — протянул он в ответ, задержав взгляд на прогуливающейся женщине на другой стороне улицы, и замедлил шаг. Она подмигнула ему. Уильямс раздражённо нахмурился, закатил глаза и ускорился, заставив Альфреда последовать за ним. Чёрт. Ну что ж. В море полно рыбы, как любил говорить его дядя. Здесь полно людей, которые обратят на него внимание. Которые могли бы разжечь его эго. Полно людей, готовых помочь ему в постоянных погромах. В любом случае Мэттью был отъявленным занудой, но даже несмотря на то, что он никогда не понимал его странного поведения, американец всё ещё считал его лучшим другом и источником бесконечной (если не скучной) мудрости. Конечно, встречи с Мэттью не всегда были частыми, и отец всегда предпочитал, чтобы он общался с молодёжью, что шаталась по кварталу. В конце концов, Уильямс был известен в округе просто как «тот канук». Застенчивый, скучный, робкий, который никогда не попадал в неприятности и никогда их не доставлял. Отец предпочитал людей, напоминавших ему самого себя, а Мэттью не подходил под это определение. Находиться рядом с ним было, за неимением другого слова, некруто. Но, невзирая на всякие принципы, Альфред всё же общался преимущественно с канадцем, потому что любил этого странного тихоню. Для всех остальных Мэттью был здесь главным образцом тех, кого можно задеть и ударить в грязь лицом. Иногда даже это себе позволял Джонс, но дразнил не так, как другие. Альфред любил его, как брата, и хотя другие пацаны хихикали над щуплым юношей, он всё равно оставался с ним. Отцовские упрёки были в лучшем случае половинчатыми, и пока он просто болтался с кануком, а не с этими «проклятыми, крикливыми итальянцами», всё было в порядке. Несмотря на это, Мэттью всегда неохотно заходил к нему домой, и Джонсу оставалось только догадываться, почему. Всегда появлялась какая-то веская причина, почему ему приходилось «ждать снаружи»... — Я тут подожду, — бросил Уильямс, как и следовало ожидать, приблизившись к дому, и остановился на ступеньках, скрестив руки на груди и упёршись ногами в тротуар. Конечно. В глубине души американец ясно понимал, почему он ненавидит заходить внутрь. Этот ужасный крик. Нет. Этническая ненависть. Закатив глаза, Альфред схватил друга за руку и безжалостно потащил вверх по ступеням, потому что ему в какой-то мере нравилось наблюдать за его смущённостью. — Ну же, — подначивал он. — Не дрейфь! Кроме того, я хочу поесть перед тем, как мы пойдём гулять. Мэттью открыл рот и было пробормотал: — Так поешь что-нибудь! — но его тихий голос затерялся под громким, несносным голосом американца, и одним могучим рывком несчастного юношу затащили вверх по лестнице и через порог. За ними закрылась дверь, и отец Альфреда тотчас поднял глаза от кухонного стола, за которым сидел с газетой в руке. Заметив сына, он проворчал: — Где ты был? Ты никогда не поступишь в колледж, если будешь болтаться по улицам. — Я был на работе, пап, — выпалил он, и отец нахмурился. — Ага, то же самое ты говорил вчера. — Вчера я тоже работал! — отчаянно выкрикнул Джонс, в то время как Мэттью попытался проскользнуть за ним в гостиную, не привлекая внимания, но ему всегда не доставало скорости, и внезапно глаза мужчины загорелись. — Здорово, эскимос! — как-то радостно воскликнул он, и канадец замер на месте, повернувшись с выражением тревоги на лице. — Наверное, ты тоже работал, а? — Да, сэр, — слабым голосом промямлил Уильямс, чувствуя на щеках лёгкий румянец от намёка на его северное происхождение. Альфред улыбнулся, как всегда, и, когда газета снова взлетела вверх, закрыв отца, они убежали в гостиную, бросившись на диван. Ещё один типичный день. Поддразнивание уже перестало быть чем-то удивительным. Включив телевизор, американец удовлетворённо вздохнул и выжидающе повернулся к приятелю. — Ну-с, куда пойдём сегодня? — спросил он, на что Мэттью только пожал плечами, поджав губы. Опять недоволен. Хмыкнув, Альфред откинулся на спинку дивана, заложив руки за голову, и задумался, почему Уильямс всегда воспринимал слова отца так серьёзно. Это просто подкол. Будто дети в школе не дразнили его хуже. Возможно, это просто из-за громкого голоса отца. Родители Мэттью привыкли быть спокойными и мягкотелыми, и он не находил разговоры в такой резкой манере приятными. Слушать мужчину для него было, наверное, сродни крикам. Различия в воспитании — вот и всё. Эх. Альфред всегда убеждал себя, что когда-нибудь он это переживёт, хотя годы шли, а его дружбан не менялся, ровно как и отец. В основном. — Альфред! — донёсся зов из кухни, и юноша поморщился. — Что? — Сегодня тебя искала какая-то девушка. — Кто? — Будто я в курсе их долбаных имён, — последовал резкий ответ. — Ненавижу, когда ты показываешь своим шлюхам, где мы живём. Соседи уже сплетничают. Знаешь, не понимаю, почему ты просто не женишься на той милой англичанке, что живёт на другом конце города, ну, с которой ты в школу ходил. Вполне приличная да ещё и милашка. — Пап! — заупрямился Джонс, в ужасе оглядываясь через плечо. — Элис? Ты шутишь? Она сумасшедшая! Она понакупала себе кучу книг и пыталась сделать приворотное зелье! А я почти выпил его тогда! — и потёр горло от нахлынувшего нежеланного воспоминания. Рядом ухмыльнулся Мэттью; в конце концов, именно он предотвратил тот кошмар. Одно из множества хорошего, что он сделал. Элис просто продолжала пытаться. Настойчивая. Она была хорошенькой, уверенной, и, возможно, он пошёл бы за ней, не будь она столь поехавшей. Отец только фыркнул что-то неразборчивое в ответ, и Альфред снова уставился в телевизор, закатив глаза. Тишина. Он рассеянно перебирал каналы. Вскоре после этого Уильямс поёжился. Неудобно. Шёпотом: — Можно, мы уже пойдём? Тихая мольба едва была слышна, и американец поднял брови и уголок губ. — Если хочешь. — Хочу. Через десять минут после лёгкого перекуса они снова вышли на улицу и с облегчением выдохнули. Канадец даже обрадовался по непонятным для друга причинам. Вне этого дома он чувствовал себя более уверенно. Да и Альфред здесь не задыхался под строгим присмотром отца, хоть и не был полностью свободен делать всё, что ему заблагорассудится. Казалось, всегда есть на кого произвести впечатление. Всегда есть перед кем выпендриться. Другие пацаны, с которыми он проводил время, всегда были начеку, и при любой встрече он непременно вливался в их компанию, а Мэттью их ненавидел. Всех до единого. А они ненавидели Мэттью. Джонс знал, почему канук терпеть их не мог: с ними Альфред иногда делал то, о чём жалел. И ничего не мог с этим поделать. Будучи с ними, было легко проникнуть в их мысли. И, похоже, им суждено было сталкиваться друг с другом всегда. Как обычно, они не прошли и двух кварталов, как кто-то крикнул: — Хей! Джонс! Давай к нам! Юноша обернулся — через дорогу его друзья махали ему рукой. Друзья. Громко сказано. Они не столько друзья, сколько просто «парни». Четверо парней. Всегда. Смелые, дерзкие и громкие. «Друзья» Альфреда вовсе не друзья. Скорее соучастники преступления. Они ему не нравились, во всяком случае, не так, как Мэттью. Но, в конце концов, они круты, в отличие, опять же, от Мэттью. Вызывающей внешностью, прежде всего. — Джонс, ну же! Альфред невольно улыбнулся и машинально шагнул вперёд, но громкое «пф!» сбоку заставило его оглянуться, и неприязненный взгляд Мэттью остановил его. Этот взгляд. Он терпеть не мог этот взгляд, который его приятель умел бросать. Этакие глазки раненого щенка, как любил называть это Альфред. Прежде чем убежать, необходимо задобрить. Раненого щенка нужно как-то ублажить. — Хей, послушай, почему бы... Уильямс не хотел этого слышать, не в этот раз, и рявкнул: — Альфред, ты не пойдёшь с ними сегодня. Суровый приказ. ...ладно, может, сегодня этот щенок немного раздражён. — Ну чё! — громко крикнул один из них. — Идём! Брось ты этого нюню! Погнали найдём что-нибудь прикольное! Джонс любил Мэттью как брата. Всегда любил. И всё же... — Ладно, — взволнованно отозвался он. — Я быстро! Они круты, в отличие от Мэттью. Жаль, что канук не может даже попытаться понять хоть немного. Жаль, что он не мог понять, что Альфред идёт с ними только потому, что иногда ему хочется побыть во главе этой бешеной стаи ради сохранения достоинства. Американец повернулся к другу, ласково похлопав его по плечу, и заметил хорошо скрываемую обиду в его глазах, но проявил лишь минимальный интерес к его взгляду исподлобья и поджатым губам. Уильямс точно переживёт это. — Это, — весело начал он снова, — я пойду, но... Мы можем потусоваться весь день завтра, раз уж я свободен, окей? Пренебрежительное фырканье. — Конечно, — пробормотал Мэттью в ответ и, засунув руки в карманы, зашагал прочь, не сказав больше ни слова и не оглянувшись. Какое-то время юноша смотрел ему вслед, а затем бросился через улицу, уворачиваясь от уличного движения и с готовностью присоединяясь к остальным. Когда он с Уильямсом, он счастлив. Но с другими... Он чувствовал себя могущественным. И не было лучшего чувства, чем это. Несмотря на то, что канадец был его единственным настоящим другом, даже несмотря на то, что он, вероятно, единственный действительно заботился о нём, Альфред не мог позволить кому-то смеяться над собой из-за дружбы с ним, и даже в их присутствии он никогда не говорил: «Я был с Мэттью». Вместо этого звучало что-то наподобие: «Я был с эскимосом» или: «Извиняйте, мне пришлось бросить канука». Его стая будет ржать, и он тоже. На самом деле он этого не имел в виду, но всё равно говорил, потому что от него этого ждали. Он так привык, что даже не задумывался о том, что, с большей долей вероятности, чувства Мэттью задевались его легкомыслием. Это ж только слова. Без всякого желания ранить. Поддразнивания, в лучшем виде. Уильямс знал, что это лишь безобидная забава. ...ведь знал или нет? По правде говоря, Джонс обнаружил, что в обычный день он не тратит много времени на размышления об этом, и ещё меньше, когда он находится среди своих подражателей, так как они были полной противоположностью тихому, кроткому Мэтти: громкие, несносные, уверенные, безрассудные, бесстрашные и безответственные. То, с помощью чего он преуспевал. В чём видел необходимость. Канук просто не понимал. С ними он чувствовал контроль над всем. И Альфред сразу же стал главенствующим звеном. — Вперёд! Они следовали за ним, замыкая круг, и в довершение почти магнетической притягательности каждый из них был сыном ветерана войны. Совсем как он. Они тоже выросли на графических военных историях. Они понимали его и знали его отца. Их отцы тоже убивали. Мэттью не мог похвастаться такими историями; чёрт возьми, его родители были пацифистами! Мать какое-то время работала на оружейной фабрике, помогала производить снаряды, и для него это было так же интересно. Он гордился своими добрыми родителями, как Джонс своими жестокими, но мир не интересовался Мэттью. Тем не менее, у этой импровизированной группы единомышленников был свой тонкий, острый край, и американец должен был быть очень осторожен в том, что он говорил и делал. Один юнец в группе, некто Томми Райан-младший, был сыном лучшего друга его отца. И всё, что он делал, так или иначе передавалось отцу. Всё. Вот почему он делал всё, что было в его силах, чтобы избежать европейского квартала, поскольку они тоже ненавидели немцев, и, ну... Мысль о повторении того инцидента (именно так подсознание обозначило тот трагичный день) до сих пор жила. Грех отца. Не его. Он туда не ходил с тех пор. В этом не было необходимости. Он не горел желанием причинять вред. Он был доволен только ощущением контроля, пусть даже это иллюзия: когда они бродили по знакомым улицам, Альфред выбирал направление, а толпа расступалась перед ними, как Красное море. Все знали, кто они и кто их отцы. Все либо уважали их, либо боялись. Либо улыбались, либо отводили глаза. Всё зависело от того, где они находились и кто на них смотрел. Чувство, не похожее ни на что другое. Они не стеснялись никого и ничего, и даже если Джонс никогда не говорил с ними искренне, он всё равно с энтузиазмом поддерживал их. Просто когда они вместе, всё по-другому. Он не чувствовал себя так плохо, как если бы был один. Он питался их анархией. Давление со стороны сверстников стало мощной силой, и он был пугающе восприимчив к ней. Он никогда бы не сделал этого сам. С ними всё казалось менее жестоким. Не успел Альфред опомниться, как они оказались в Центральном парке, его любимом месте отдыха. Здесь ощущалась непринуждённость. Он любил природу, особенно в это время года. Поздняя осень. После долгой, унылой летней жары, но перед ледяной, удушающей снегом неудобной зимой. Деревья в парке уже сменили цвет, осветив горизонт яркими, огненными оттенками красного и оранжевого. Небо затянуло облаками, дул лёгкий ветерок. Юноша удовлетворённо вздохнул, глядя на упавшие к ногам листья. Тихо. Долгожданный отдых от суеты города. Бегство от чего-то большего, чем суета. Американец пришёл сюда, потому что тут появится меньше всего неприятностей. Обычно. Но и хорошие вещи не могут длиться вечно — одной секунды было достаточно, чтобы перевернуть всё вверх дном. Простая прогулка в парке приняла унылый оборот, и причиной её было нечто столь же простое, как дважды два. Какой-то мужчина. Джонс увидел его раньше остальных и замер на месте. Немец. Тот самый немец. То, чего он так старательно избегал. Альфред в панике огляделся и мысленно молился, чтобы другие его не заметили. Он сразу узнал этого человека, даже с противоположной стороны улицы. Высокий молодой человек выгуливал собаку, как часто делал, а его белокурые волосы и прямая осанка выдавали его с головой. Да и собака тоже: чёрная немецкая овчарка — редкое явление. Его одежда до невыносимого выглядит опрятной и безупречно выглаженной, каждая деталь на месте. Волосы зачёсаны назад. Сапоги сверкали в бледном солнечном свете. Шёл он твёрдо, с видом осознанности и, возможно, некоторой тревоги. Его легко было заметить. Даже слишком легко. Американец вздрогнул и попытался отвлечься, глядя в другую сторону. — Так, ребят, пойдёмте-ка... Но было уже поздно, и остальные тоже узнали его. — Эй, гляньте! Это ж фриц! — Точно он! Ха! Сердце неожиданно ёкнуло, и он, оглянувшись через плечо, заметил, что они на полпути к нему. Чёрт. Джонс последовал за ними, чувствуя, как адреналин бежит по его венам, словно ужасная приливная волна. Это последнее, чего он хотел. Самое последнее. Он не возражал бы, если бы они разгромили итальянцев, русских или китайских торговцев. Вандализм был бы в самый раз. Он мог даже поучаствовать в какой-нибудь магазинной краже. Но этот немец... знал. Альфред напал бы на любого другого. На кого угодно. Только не на этого парня. Этот парень всё видел. Он был там в тот день. Ужасная тревога принесла за собой головокружение, и пока юноша догнал остальных, они уже принялись мучить блондина с каменным лицом. Он внезапно почувствовал себя беспомощным, и это хуже всего, потому что именно ради избавления от этого чувства беспомощности он вообще пошёл с ними. Слишком поздно. Они взяли его на прицел. Что он мог сделать? Всё по-старому, всё по-старому. — Эй! Крауц! — Куда это ты собрался? Пацаны преследовали его, дружные и шумные, но немец шёл только вперёд, не оглядываясь, хотя собака жаждала обернуться, навострив уши и высунув язык от волнения. Друзья? Ни за что. Юноша быстро намотал поводок на руку, не давая возможности любопытному псу отходить далеко, и ускорил шаг, подгоняя его. И что теперь? Альфред разрывался между тем, чтобы держаться позади, где ему не придётся за всем этим наблюдать, и чтобы вмешаться, ведь так, возможно, попытается немного умерить их пыл. Остальные уважали его, и иногда, в нужном настроении, их можно было отозвать. Иногда. А сейчас? Этот парень всегда доставлял ему неприятности, хотел он того или нет. Невыносимо. Немец видел его. Видел его бездействие. — Блять, — выругался Джонс себе под нос и рванул с места. — Фриц! Эй, мы с тобой разговариваем! — Ты что, глухой? — Может, он не говорит по-английски! Они кричали ему вслед, но юноша по-прежнему не обращал на них внимания, держась стойко, высоко и абсолютно непреклонно. Американец надеялся, что им наскучит его непоколебимое спокойствие, как это раньше случалось, и они оставят его одного в поисках более захватывающих приключений, но, по-видимому, не в этот раз. Один из них вдруг расхохотался и, вытянув руку, изо всех сил толкнул немца в спину, просто так. Тот пошатнулся и споткнулся о собаку, которую держал слишком близко к себе. Пес взвизгнул, ведь хозяин наступил ему на лапу, и блондин упал на одно колено. Однако они не унимались, продолжая толкать его, и Альфред нахмурился. Вряд ли это достойно восхищения. Или храбрости. Напоминало его больного отца в тот день. Сейчас Джонс уверен, что произойдёт потасовка. Терпение не безгранично. Даже для такого холодного человека. Но немец, внезапно стиснув руки по бокам, поднялся на ноги, вздёрнул подбородок и пошёл дальше, как ни в чём не бывало. Это должно было задеть его гордость, должно было, но он ничем не выдал себя. Просто шёл, не говоря ни слова. Никаких эмоций. Ничего. Только спокойствие и достоинство. Даже сейчас. Альфред выдохнул — ничего не вышло, и ему удалось-таки схватить одного из своих друзей за руку, чтобы оттащить его назад, по мере усиления словесной атаки. Но они игнорировали его, сосредоточившись на своей добыче. — Он ведь не слушает, правда? — Ну, а чего ты ждёшь от нациста? — Нацист! Точняк! Эй, как они там говорят? — А! Зиг Хайль! Хей, нацист! Так, да? Зиг Хайль! Они тыкали его в спину, говоря это. Уже слишком. Не тычки. Не толчки. Не смех, не насмешки, не жестокость. Не дерзость прикосновений. Не их неумолимость. А это слово. Немец ненавидел это слово. Безэмоциональная маска наконец дала трещину. Скрипнув зубами, он напряг плечи и обернулся, как гадюка. Собака повернулась вместе с ним, и в крике явно слышался накопившийся яд: — Не смейте называть меня так! Те удивлённо уставились на него, потому что за все эти годы немец ни разу не ответил ни единым словом. Неожиданно. Мгновение тишины, и даже Джонс на секунду перестал пытаться осадить их, поднимая на него глаза. Впервые в жизни он услышал его голос. Глубокий. Пугающий, как он. С сильным акцентом. Скорее грохот, нежели претензия. Почему-то это не совсем то, чего ожидал американец. Длительное молчание. В висках немца стучал пульс. Собака начала вилять хвостом, будто её собирались погладить в следующую секунду. Будто эти придурки — его друзья. Глупая собака. Затем они вдруг разразились безжалостным хихиканьем над заметным немецким акцентом, прислонившись друг к другу для поддержки и завывая в манере, которая являлась больше ликованием, чем юмором. Альфред пытался смеяться вместе с ними, но не мог. Не получалось. Его нежелания не заметили, сосредоточившись на чём-то другом. Послышался возглас кого-то из толпы, который ухитрился прохрипеть сквозь смех: — Народ, не смейце нейзевать его так! Чёртовы гиены. Один из них потянулся назад и толкнул Джонса локтём в бок. Тот мог только слабо улыбнулся, но усилие быстро пропало при виде немца, покрасневшего до самого воротника, и вдруг всё стало не так смешно. Если вообще когда-либо было. Жалкий. Всего лишь немец, но Альфреду было даже неловко за него. Он переминался с ноги на ногу, чувствуя, что давно пора уйти, пока ситуация не вышла из-под контроля. Снова. Он несколько раз удерживал своих парней от нападок на этого конкретного юношу, и сколько раз они уговаривали его присоединиться к ним. По меньшей мере трижды он поднимал руку на довольно стального блондина. А может, и больше. Иногда он пытался отгородиться от него, как и от всего остального. Просто стараться не зацикливаться. — Альфред, ты слышал? Повтори ещё раз, фриц! Ну же! Американец издал слабый, фальшивый смешок и почувствовал, как скрутило живот, а льдисто-голубые глаза впились в него с пугающей силой. Он и раньше заглядывал в эти глаза. Как в тот день. Эти глаза. Этот взгляд мог бы и убить. Он никогда не видел таких глаз. Никогда ещё не видел такого мощного взора, и каждый раз, когда этот юноша смотрел на него, перед ним вспыхивало далёкое воспоминание. Каждый раз, когда он стоял над избитым немцем, а рядом смеялись его друзья, всплывал образ отца, стоящего точно так же над мистером Шульц. Как смотреть в зеркало. То, чего он никогда не хотел. Стоять вот так над кем-то другим. А немец лишь глядел на него снизу вверх и молчал. Ненависть легко читалась на его лице. Ни слова. Альфред просто продолжал плыть по течению, не делая никаких попыток изменить ситуацию. Был не в силах. Это пугающе. Словно смотришь на Эверест и знаешь, что никогда не сможешь взобраться на него. Слишком боязно идти против отца. Слишком страшно оторваться от толпы и пойти своим путём. В такие моменты он ненавидел себя. Ненавидел свою трусость. Ненавидел свою потребность подчиняться. Ненавидел чувство вины. Ненавидел это воспоминание. Ненавидел всё на свете. Ненавидел, когда этот немец так смотрел на него. В ушах эхом отдавались внезапные, беспомощные крики прошлых лет, и Джонс почувствовал, что отступает назад, отчаянно желая провалиться сквозь землю. Он не хотел вспоминать, но немец буквально вынуждал, как бы тот ни старался отогнать воспоминания. Не мог вынести этот взгляд. Он ненавидел себя за то, что застыл в глазах немца, как олень. Безвыходное положение. Альфреда загнали в ловушку, как обычно, и сковали ноги нерешительностью, по крайней мере, пока они не начали подгибаться. Потянувшись и хватая собаку за ошейник, блондин прищурился, поднял подбородок, кинул им презрительный взор и, наконец, тихо пробормотал: — Оставьте меня в покое. Оставить. Да именно этого Джонс и хотел больше всего на свете. Просто оставить его в покое, а взамен остаться одному? Чтобы так не пялились. Чтобы не пришлось вспоминать. Это самое важное. Фраза вывела его из оцепенения, и он быстро ухватился за свой шанс. — Пойдёмте, ребята, — и объявил, придя в себя и хорошо скрыв дрожь в голосе, — это скучно! И даже когда он попятился, немец всё ещё не отводил прищуренных прожигающих глаз от него. — Идём, — поторопил он их, может быть, слишком нетерпеливо, развернувшись, зашагав прочь и попутно успокаивая бешено колотящееся сердце в груди. К счастью, друзья пошли за ним, всё хихикая, но Альфред не мог ответить на их глупые шутки, мчась по улицам. Слишком занят бегством от воспоминаний, угрожавшие погнаться за ним. Он пытался убежать от них, как делал все эти годы, и казалось, что с каждым разом ему это удавалось всё меньше. Каждый раз, замечая немца, он вспоминал тот инцидент, когда как всё должно было забыться. Тот инцидент. Почему он всегда гонится за ним? Почему его невозможно просто забыть? Это всего лишь немцы. Отец постоянно повторял это. Каждый день. Они не настоящие люди. Только нацистские головорезы и трусливые убийцы. И закон, должно быть, принял это, потому что отец не сидит в тюрьме. Американец тоже не был наказан за свои роли, за все те вещи, в которые втравил его отец. Все говорили, что он прав. Так почему же он никак поверит в это, как другие? Их это никогда не беспокоило. Альфред ненавидел этого немца, потому что при нём не мог притвориться, что отец прав. Его вина. Точно его вина. Должно быть, во всём виноват немец. Его вина, что он не понимал, что Джонс больше не хочет быть похожим на отца. Его вина, что блондин не избегал его. Его вина, что он специально пошёл туда, куда не должен был идти. Его вина, что он был таким упрямым и таким лёгким объектом для нападения. Его вина, что Альфред не мог забыть. Легче свалить вину на немца. Но всё равно не чувствовал облегчения. Что-то не так. Так неправильно. Он хотел чего-то другого. Неизвестно, что именно и как от этого избавиться. И когда избавиться? Это вина немца.