Пробудился Шаринган — за то и выпьем!

Мадара ушёл, но его дело продолжало жить. Ведь заключайся исключительность клана только в одном представителе, слава о нём не разнеслась бы далеко за пределы Пяти стран. В первую очередь, говоря о Мадаре, несправедливо было бы обойти вниманием самого значимого человека в его жизни, перед которым блекнул даже лик Хаширамы. Учиха Изуна, любимый младший брат, свет очей (даже в слишком прямом смысле) и феномен клана. Феномен — потому что чрезвычайно сложно прослыть талантом в семействе, где твоё будущее на 75% зависит от уровня фермента алкогольдегидрогеназы. Коего у Изуны наблюдался абсолютный дефицит. По этой причине Изуна не пил. Вообще. И при этом умудрялся эффективно прокачивать свой Шаринган. Прогресс Изуны вызвал вопросы, на какие такие ужасы он тайком смотрит, чтобы эффект оказался достаточным. Злые языки судачили, что по ночам он ходит топить котят и душить соседских кур. Мадара за такие сплетни побил не один десяток морд. В реальности всё иронично обстояло с точностью до наоборот: Изуна был чувствительным и ранимым мальчиком, проявлял эмпатию в десятикратном размере и жалел каждую птичку, рыбку и морду, которую бил старший брат. Даже Тобирамину. Что не мешало ему, впрочем, открыто выступать с критикой клана Сенджу. И от этого становилось только хуже. Потому что невозможно одновременно жалеть, критиковать и оставаться в эмоциональном равновесии. И ещё он жалел тех, у кого не было Шарингана. А весь клан, в свою очередь, жалел Изуну, потому что он не пьёт. И восхищался одновременно. Потому что ему это и не нужно. После ухода с радаров Изуны и Мадары клан по-прежнему фестивалил так, что гудела вся деревня, стабильно держал среднегодовой показатель выпитого и наводил ужас поначалу на Тобираму, а после и на Третьего, но по-настоящему ярких бриллиантов среди Учих как-то не рождалось. Пока не вышло на арену блистательное поколение, начавшееся с молодого патриарха Фугаку. Фугаку был суров, чёток и очень вместителен. Пил за троих, бил за четверых и Шаринганил так, будто в кармане жилета всегда лежит пара запасных глаз. А ещё удивительно играл на контрастах. Обычно немногословный, на клановых собраниях он провозглашал такие тосты, что присел бы даже Хагоромо, и буянил столь ярко, сколь сдержанным был в повседневной жизни. При этом у него никогда не заплетался язык и не подкашивались ноги, сколько бы до этого он ни выпил. Именно при нём Катон: Перегар но Дзюцу вышел на особый уровень мастерства, а День клана с походами на Хьюг приобрел статус практически государственного то ли праздника, то ли траура. Без сомнений, Фугаку был натуральным батей всея клана — ну, таким, который учит плавать путём выбрасывания на середину озера. Он не прощал ошибок, слабости и нытья по поводу похмелья. Гордый орёл, он трансформировал Военную полицию Конохи в большую семью, а семью — в адептов полицейского подхода. Рядом с таким мужчиной могла оказаться только исключительная женщина. И за такой не пришлось ходить далеко. Завоевать особое уважение старейшин, перепить весь клан и окончательно утвердиться в позиции дамы сердца патриарха Микото Учиха смогла благодаря двум качествам: ускоренному метаболизму и умению незаметно выливать саке в рядом стоящий вазон. Незаметно даже для десятка пар устремлённых на неё глаз с активными Шаринганами. И когда за столом последнее лицо пикировало в салат, а Микото продолжала сидеть ровно, как осинка, и мило улыбаться, Фугаку окончательно убедился, что не ошибся в своём выборе. Мягкая и покладистая, она словно излучала спокойствие и гармонию, распространяла вокруг себя равновесие и умиротворение. Возможно, именно это качество и стало залогом крепкой дружбы со вспыльчивой и взрывной Кушиной Узумаки. Либо отточилось в процессе этой дружбы. Так или иначе, рядом с Микото даже буянить было как-то неловко. Разумеется, Фугаку не перестал это делать. Но впредь украдкой оглядываясь на возлюбленную. А ещё говорили, что у Микото лёгкая рука. Чего нельзя было отметить у другого члена клана, сыгравшего впоследствии огромную роль в жизни Конохи. Обито Учиха не был аж настолько безнадёжен, как о нём говорили. Объективно, он старался прилежно учиться, интенсивно тренироваться и быть хорошим мальчиком во всех смыслах этого слова, и у него даже неплохо получалось, но у него была тяжёлая рука, и это всё усложняло. В семействе с такими сильными традициями этот фактор значился даже более утяжеляющим, чем трезвенничество. А учитывая, что в клане Учиха царила вполне себе армейская дедовщина и молодые представители частенько бегали «на разливе» во время крупных собраний, у этой особенности не оставалось ни единого шанса остаться незамеченной. Даже у заправских употребителей после саке, поданного Обито, ноги словно подбивал Кулак Сусаноо, обозримое количество окружающих родственников множилось втрое, а голова на утро звенела на несколько десятков децибел интенсивнее. Кому такое понравится? Добавить ко всему стремление Обито стать Хокаге — а от должности этой, по мнению старейшин, за версту разило Сенджу — и можно только представить, на какую ступень неисправимости определила мальчика любящая семейка. Не смутила такая комбинация мечтаний и антиталанта только Мадару, когда он притащил еле живого Обито в своё укрытие. Легенда всея клана воспринял рассказ об особенностях нового подопечного с энтузиазмом и азартом, так как пить из-под тяжёлой руки для него оказалось чем-то новеньким и экзотичным. Молодое поколение он, не скупясь на эпитеты, немедленно обозначил слабаками, а Обито пообещал, что они вдвоём обязательно покажут этим кисейным барышням Хагоромову мать. Вот только лиса вернут, и можно будет вершить правосудие. — Но сначала выпьем за знакомство, — обозначил перспективы Мадара. — А то меня уже задолбало новых клонов создавать и убивать их потом, чтобы заново знакомиться. — Так не создавайте, — не понял Обито. Мадара аж поперхнулся от такой наглости и глупости. — И что же, предлагаешь мне пить без повода?! Без повода только алкоголики пьют. Ты меня алкоголиком назвал? Пойдём-ка выйдем. — Мы не можем выйти, мы же мёртвые для общества и скрываемся, — напомнил Обито. — И то верно, — согласился Мадара. — А ты башковитый. Тем более надо отметить знакомство, если оно удачное. — Дядь Мадара, мне двенадцать, — возразил Обито. — За то и выпьем, — величайший из Учих уже вздымал в воздух бокал, непонятно откуда взявшийся и непонятно чем наполнившийся. Ученик смотрел на пафосную фигуру нового наставника и стремительно осознавал, что с легендарным и работать будет легендарно тяжело. В первую очередь — для печени. Говоря об Обито, было бы несправедливо обделить вниманием того, к кому отошёл один его глаз — Хатаке Какаши. Хоть он и не принадлежал к Учихам, особенности национальной Шаринганистости успел прочувствовать на себе ещё в Академии. Мало кто знал, что настоящая причина закрытия лица заключалась не в проявлении таким образом индивидуальности и не в страсти к загадочности, а совершенно в конкретных профилактических целях. Собирая маленького Какаши на его первый в жизни урок, Сакумо вручил ему маску, пропитанную активированным углём, и строго наказал носить, не снимая, дабы «Учихи поганые не надышали». А надышать Учихи могли аж до экзогенного алкогольного делирия, так что Конохские мамаши на протяжении уже нескольких поколений не удивлялись оправданиям своих чад: «Мам, да не пил я, это пацаны пили, а я рядом стоял». В недалёком будущем Какаши попал с одним из «поганых Учих» в одну команду, и отцовские наставления взлетели на десять позиций вверх по актуальности. Но самое интересное произошло после глазного обмена, когда Какаши проснулся прохладным осенним утром с перегарищем, от которого окна запотевали. Ситуация становилась прецендентнее с учётом того, что накануне вечером, позавчера, за неделю до того и в принципе в своей жизни Какаши спиртного не употреблял. А новообретённый Шаринган полыхал багровым и категорически отказывался выключаться. Перегар не исчез ни на следующее утро, ни ещё через одно, ни через месяц. И ношение маски стало необходимостью, чтобы не бросать тень на репутацию. Следующим широко прославившимся Учихой стал Шисуи. Шисуи в клане любили, как ни парадоксально, за красивые глаза в лучшем понимании этой фразы. На первый взгляд обожание казалось странным. Ведь юноша принадлежал к типажу, называемому где-то в далёкой северной стране «честным ментом». Он не брал взяток, не крышевал сомнительные заведения и не видел разницы между «своими» и «чужими» штрафниками. Жители Конохи из других кланов знали, что когда на смене Шисуи, можно не бояться вызывать патруль с жалобами на нарушения общественного порядка со стороны красноглазых соседей. А эти самые соседи, в свою очередь, знали, что Шисуи обращение обязательно зафиксирует и приедет разбираться с серьёзным, аки терракотовая строительная единица, лицом. Если Мадара воспринимался кланом как легендарный патимейкер, то Шисуи, напротив, был патикиллером и кайфоломом, изымающим контрафактное горячительное и не стесняющимся начинать разговор с констатации: «Привет, ты щас сядешь». Откуда же такое семейное признание, вполне резонно можно было бы удивиться? Секрет таился в том, что хоть парень и вёл себя как показательный идейный трезвенник 364 дня в году, в одну особую дату он умел отличиться, как никто другой. На День клана Шисуи не только уверенно стоял на ногах, когда остальные, включая старейшин, уже ускорялись по направлению к плоскости пола, но и был более чем дееспособен. Хороший мальчик пропадал, будто и не было, а вместо него пробуждалось нечто, ради чего стоило терпеть фыркания в сторону чего угодно крепче вина целый год. Нечто, что моментально активировало индульгенцию за прошлую благозаконность и не ставило под сомнение родство с самым выдающимся представителем семьи. «Дед Мадаровы гены, это точно», — констатировали Учихи, когда Шисуи с воплем «За клан!!!» разбивал об голову уже третью бутылку саке, идеально балансируя при этом на краю покосившегося стола. На утро он, как правило, ничего не помнил, отрицал вчерашнюю реальность и клялся всеми богами и шинигами, что пьянство — зло. Но Учихи снисходительно кивали и готовы были простить своему бриллианту абсолютно всё. Они были уверены, что через год всё повторится снова, ведь не может просто так взять и завязать человек, который способен создать технику-хамелеон за сутки и обучить ей своих ручных ворон. Техникой-хамелеоном была Котоаматсуками, которая могла варьироваться от добродушного Пошли Выпьем но Дзюцу до воинственно-угрожающего Пошли Выйдем но Дзюцу — всё в зависимости от настроения самого Шисуи, прямо пропорционально от выпитого. А ещё Шисуи первоклассно тренировал ворон, с помощью которых мог дистанционно докапываться до Хьюг ещё на самом первом этапе клановой попойки, пользуясь заблуждением Бьякуганистых, что у них ещё есть время на укрытие. В трезвые периоды Шисуи остервенело доказывал, что техника нужна ему исключительно для наведения порядка в клане — и правда, ничто так эффективно не помогало садить разбушевавшихся родственников в вытрезвитель на пару суток. Но Коноха всё помнила. И все её представители, даже покинувшие деревню: к примеру, Итачи ещё много лет жаловался своим напарникам по Акацуки, что стабильно раз в год его вороны, доставшиеся от друга по наследству, звереют и воинственно склоняют его к употреблению. Такое периодическое возникновение семейных традиций на нукениновом горизонте очень расстраивало Итачи, а порой и вовсе до нервного срыва доводило. А вот история, почему, стоит того, чтобы рассказать её отдельно.