Пробудился Шаринган — за то и выпьем!

У Учих наблюдался занимательный и довольно распространённый паттерн: на определённом этапе своей жизни они неизменно угрожали уйти из Конохи. До крайней точки — действительно уйти — добирались немногие, но если это происходило, то срабатывал ответный паттерн, выработавшийся у всей деревни: кто-то обязательно вызывался яростно возвращать ушедшего. Успехом увенчивалось через раз, но доставляло очень много проблем и шума. Первым реально ушедшим был Мадара. Возвращающим стал, вот так неожиданность, Хаширама Сенджу, под истошные вопли младшего брата Тобирамы: «Только через мой труп! Деревня от его ухода по всем статьям выигрывает!» Хаширама качал головой и пытался переубедить брата, что Мадара всё-таки их друг детства, и вообще, вместе справимся, наймём лучших ирьёнинов, на крайний случай, закодируем. Тобирама психовал, что друг он только старшему, и никакие кодировки тут не помогут, потому что Мадара — псих, конченный алкаш и псина подзаборная. Эти споры никогда не решались мирно, да и немирно, в конечном итоге, тоже не решались. Хаширама в тихушку покидал Коноху с регулярностью раз в год, разыскивал «псину», половину вечера убеждал его передумать с использованием самых конструктивных и обоснованных аргументов, а вторую половину — вспоминал лихие доконохские под задорное полыхание Мадаровых Катонов, орал что-то про брата за брата и основу, при особом расположении духа даже мерился объемом взаимодействий с Девятихвостым.  — А у меня лис команду «Сидеть» выполняет!*   — А со мной на брудершафт пьёт! Если разговор доходил до этой точки, закадычные враги шли доказывать свою крутость на практике, а именно — искать лиса и заставлять его пить, после чего сидеть. Или сидеть и сидя пить. Победителей или проигравших, как правило, так и не определялось, а Хашираму находили через несколько суток где-то на границе со страной Тумана, без Мадары и без лиса. Дома Первый получал от Мито и неделю игнорировался Тобирамой, но в глубине души знал, что оно того стоило. Не по своей воле ушедшим из Конохи стал Обито, продолжив тем самым клановую традицию. Заручившись менторством Мадары, мальчик быстро преуспел в остальных общеучиховских паттернах, в частности, спаивать лиса и глушить метиловый спирт. Последнее у него получалось особо хорошо благодаря выполненным хирургическим манипуляциям, которые приводили Мадару в восторг от собственной мастеритости и изворотливости.  — Твоя печень не откажет, если у тебя её нет, — приговаривал Мадара, заменяя правую половину тела Обито на Белого Зецу. Новые метаморфозы и отсутствие патологических реакций на все спиртопроизводные позволили Обито вполне успешно мимикрировать перед Акацуки под своего наставника, но одного парень всё же не учёл: никто не видит Учиху насквозь так, как Учиха. При первом же знакомстве с Итачи Обито уронил свой процент принимаемости за Мадару среди коллег. Никто из них впоследствии не говорил об этом открыто, но Обито знал, что Итачи знает, и Итачи знал, что Обито знает, что он знает. Слишком уж очевидно провалил Человек в маске Хаширамовый тест.  — В Конохе, кстати, твою просьбу насчёт Скалы Хокаге так и не выполнили, — как бы про между прочим бросил Итачи, беседуя с новым знакомым на границе Деревень Листа и Дождя. «Мадара» проигнорировал ремарку, так как не знал, как на это правильно реагировать, и тем самым выдал себя с потрохами. Настоящий Мадара уже разорался бы дальше, чем способны долететь посыльные вороны за сутки: мол, гнида Хаширама, они-то с ним вместе эту ущербную деревню строили и его лицо тоже достойно находиться на Скале, а вместо этого там кто угодно, даже тот второй, только не настоящий основатель. А потом понёсся бы в Коноху восстанавливать справедливость (по факту — совершать акт гордого вандализма). Но Человек в маске этого не сделал, не запустил в воздух воинственный Катон, не сравнил семейство Сенджу с худшими шинигами, даже кулаки не сжал и не хмыкнул ради приличия. Тогда-то Итачи и понял. Не опознал конкретную личность, но то, что это не Мадара — понял очень чётко. И Обито понял, что Итачи понял. Из вежливости друг к другу и общему клану никто даже не намекнул на выдачу этой тайны, конечно же. И всё-таки Обито предпочитал держаться подальше от Итачи, насколько это возможно. На всякий пожарный. Следующим реально ушедшим стал Шисуи. Истории о его буйствах, совершаемых под воздействием зелёного змия, шли вразрез с его жизненными ориентирами трезвенности и благопристойности, потому в один прекрасный момент он вышел из себя и вышел в дверь. Перед чем проведя длительную напутственную беседу со своим лучшим другом и ближайшим соратником. «Ты и опомниться не успеешь, как тебе уже 21 год, у тебя цирроз печени и ты плюёшься кровью после минимальной нагрузки, потому что вены пищевода лопаются, как мыльные пузыри, из-за варикоза». «Да глупости, — отмахнулся тогда Итачи, — не может быть цирроза в 21 год». «С такими родственничками может и в 18. Так что не дай им себя прогнуть», — посоветовал Шисуи перед тем, как окончательно исчезнуть с радаров Конохи. Возвращателем пытались сделать всё того же друга и соратника Итачи, но он быстро смекнул, к чему дело клана идёт, и возвращать отказался. Потому что знал — в ближайшем будущем, вероятно, возвращать придётся уже его самого. Но до того момента, как внимание Учих переключилось, они успели разочарованно повздыхать, мол, потеря такого потенциалища смерти подобна. Впрочем, уже совсем скоро у них прибавилось своих проблем, и из деревни ушёл весь клан целиком. Политика Данзо касательно сухого закона им категорически не понравилась. Изначально Фугаку рвал и метал, грозясь накостылять «этому старому язвеннику» Третьему, «этой хитрой заднице» Данзо и «этим слепошарым» Хьюгам просто за компанию, но конфликт улёгся при вмешательстве главного миротворца. Итачи удалось не только убедить отца-патриарха, что сейчас плохое для бунта время, но и спланировать знатную многоходовку, по результатам которой всё должно было сложиться на руку Учихам: клану — укрепить свои способности и позиции ещё больше, руководящей верхушке — потерять народную поддержу, а маленькому алкогольдегидрогеназодефицитному Саске — совершить рывок в прогрессии Шарингана. Фугаку внимал разумным доводам даже под наивысшим градусом. Поэтому план был немедленно приведён в действие. После того, как из Конохи ушёл клан, деревню покинул и Итачи — правда, в другом направлении, то ли вдохновлённый напутствием Шисуи, то ли задолбавшийся пить по утрам сорбенты. Возвращать его никто не спешил. Потому что слезливая история о маньяке, вырезавшем за одну ночь многочисленную семью и оставившем ребёнка сиротинушкой, идеально заставила коноховцев ненавидеть его и бояться одновременно. Итачи не видел в сложившейся ситуации ничего несправедливого и только радовался обретённой свободе: он не планировал развенчивать дезинформацию о себе ближайшие лет пять так точно, и надеялся, что за это время нервный тик при одном виде алкоголя окончательно регрессирует. Хотя отголоски трудного детства преследовали его ещё долго: к примеру, Кисаме Хошигаки при первой встрече одним своим цветом ввергнул Итачи в недельный шок. «Не хватало мне синих родственников, так вы ещё и напарника синего дали», — завывал Итачи, закрывшись в номере рёкана изнутри, пока Конан с другой стороны проводила ему сеанс ускоренной психотерапии через запертую дверь. Не обошлось без особенностей и общение с Орочимару, когда тот проживал Акацушный период своей жизни. Но к тому моменту психотерапия Конан уже успела дать плоды, и Итачи снова облачился в тот самый невозмутимый образ, в котором его лучше всего запомнили.  — Ты же тело моё захватить хочешь, не так ли? — спросил как-то Итачи во время совместной миссии, и Орочимару аж присел от такой неожиданной прозорливости. Он уже подготовился отрицать и подкреплять это аргументами, в которые бы сам поверил, но владелец желаемого тела продолжил:  — Не советую. Печень не выдержит.  — Так печень ведь твоя будет, — Орочимару так сильно обалдел, что выразил истинные намерения.  — И моя не выдержит. И сознание, которое останется твоим, тоже не выдержит. К такому либо с детства готовят, либо прощайся с кукухой. Хотя одно другого не исключает.  — Данзо на печень не жалуется, — сощурился Змей.  — Может, потому, что у него Шаринганы ненастоящие, а?  — Я бы с виду так не сказал, — Орочимару не поверил.  — Никто бы не сказал. Потому что когда я берусь за дело, то делаю качественно. Но будь это настоящие клановые глаза, там подкожная клетчатка сожглась бы спиртом на третий день. Недовольный результатом беседы, Орочимару пообещал себе вернуться к этому разговору позже или найти обходные пути, но Итачи опередил его.  — Ты же попытаешься теперь тело Саске захватить. И даже не обернулся, как не оборачиваются крутые парни на взрыв.  — Да с чего ты взял?! — вспылил Орочимару.  — Мужик, поверь. Тебе это не нужно. После такого эффектно было бы закурить, но Итачи не курил. Орочимару потом долго не мог понять, как старшему Учихе удавалось сохранять такое беспристрастие, когда речь идёт о его любимом брате. Но до него дошло, когда он, не поверив услышанному, всё-таки решил воплотить свой план в действие. Саске, пусть и не унаследовавший лучшие клановые гены, проявил паттерн ухода из Конохи ещё на заре своего пубертата, к тому же не без огонька. Ведь он, как ни крути, был Учихой. Не самым удачным, но Учихой. А Учихи иначе просто не умеют.