Сказка о сером волке

За окном посвистывает ветер, разбивая о стекло снежные комки; в квартирах еще остались пережитки недавнего праздника: облысевшие ёлки, источающие горький запах хвои, блестящие открытки от коллег, однотонные гирлянды на стенах. Мир своей квартиры Део создавала с надеждой на новые приключения в счастливом две тысячи двадцатом, но получила смачный плевок от вселенной. Новый год снова сметал её. Он хлопает дверью белоснежного кадиллака и запах его тяжелого парфюма с нотками камина — петля на её шее. Англия в его словах, речи и даже в запахе парфюма английской фирмы — иронично, что он знает всю дискографию британской музыки, начиная с 60-х годов, — а ведь его тогда еще не было даже в проекте. Он знает многие гитарные партии, даже если не брал гитару в руки уже несколько лет. Воспоминания минувшего счастья так и норовят вспыхнуть перед глазами, но он отмахивается от них. Он помнит лицо Деоидрих лет десять назад, когда пьяный тряс волосами под Билли Айдола, а его девушка смеялась до боли в животе. В ведь когда-то они не были знакомы. Когда-то... но не сейчас. Ей не хотелось связываться с тяжелым беременем его фамилии, о чем он узнал лишь немного позже. Узнал совсем случайно, словно вытянул неаккуратно новогодний подарок под ёлкой, сняв кусок обертки — он просто посмотрела на него как-то особенно, черты её белой кожи пошли рябью и лицо Чарли исказилось пониманием: резким и одномоментным. Он к Деоиридх испытывает чувства странные и острые, словно кусок васаби на его тарелке заказной еды. Сначала кладешь на язык и ничего не чувствуешь... Она — гребанный провод от его колонки, которая играет только если его правильно прокрутить. И Чарли это не нравится — всё должно быть просто и чисто, а не грязно, как бурлящее дно их личной выгребной ямы, где колонка с Джой Дивижн играет только потому что ей этого хочется. И вот что — Чарли даже совесть не будет мучить, если она умрет по его вине. Не то чтобы ему всё равно — просто он другой и хвост у него достаточно гибкий, чтобы прижимать его в нужной ситуации; и, наверное, пока Деоиридх этого не осознала в полной мере, ей же и лучше. Наверное, он просто оттягивал этот момент — момент их встречи. Вчерашнюю лекцию мог бы провести любой другой доктор с кафедры, просто нежелание ехать в Сиэттл домой было так велико, что он отмазывался как мог: сначала говорил, что хочет дешевый билет и отказывал, если их не было; а когда его тетка всё-таки нашла самый дешевый аж за шестьсот двадцать баксов на этой неделе, то замахал руками, не придумывая, но вспоминая всё свои дела на эти несколько дней и начал причитать о том, как это важно для его студентов — и то ли молодых ей было жалко, то ли Чарли до задницы убедительно строил глаза в камеру, но она согласилась на билет через неделю. Но неделя минула быстро. Они даже не связывались ни разу, но Чарли и этого было достаточно — он старался делать вид, что всё нормально. Он боялся быть разочарованием. Разочарованием для себя, для брата, для тети, для Део, в конце концов — и честно говоря, она ничего не значит, равняясь по статусу разве что с пятном на его футболке — хочется бросить в машинку и избавиться. Он испытывает страх перед неизвестностью, а может быть — перед холодным лицом смерти, которое его уже настигло. А может быть он боится сам себя — и в ужасе смотрит в зеркало, потому что Сиэттл давно перестал быть ему домом. Он вдруг вспоминает вкус воды унитаза, когда снова подрался с дебилами из своего класса. Кажется, у него был прыщавый лоб и только начали расти волосы на теле — и это было ужасно, особенно, когда тебя таскают за грудки футболки по кафелю мужского сортира. Он выходит из кампуса через несколько часов и старается покурить подальше от парковки, чтобы не пересечься со студентами. Жизнь и работа привели его к преподаванию в университете уже как шесть лет. Он ненавидел быть студентом, однако именно в университете нашел свое место и уже шел третий год его нахождения как доцента кафедры судебной экспертизы. Спину и шею ломит от продолжительной вертикальной позиции, но не так, как ломит от сиэттлского воздуха — Чарли выходит из самолета, жуя жвачку с мятой и синяки под его глазами чернее обычного. Он летит сначала восемь часов до Нью-Йорка, пытаясь уместить длинные ноги между своим сидением и передним эконом-класса — и ворчит до самой посадки, что обратно не будет экономить деньги и полетит бизнесом. Боль в коленях почти невыносима, когда он летит ещё час от Нью-Йорка до Сиэттла и выходит на свет, морщась от зимнего яркого солнца. В туфлях не холодно, но под тонкое пальто задувает морозный воздух и он выделяется из толпы слишком по-английски: американцы мешаются серыми пятнами, когда он выходит из зоны прилета — Чарли выглядит как вычурный лондонец, вытерпев полет в остроносых туфлях, дорогом свитере и клетчатых брюках, — его волосы даже не помялись, а вот глаза красные и уставшие, когда он молча садится в машину к Деоиридх и так же молча упирается лбом в стекло. — Даже ничего не скажешь? Ее голос дрожит, но Део никогда не выдает эмоций. Рука мягко лежит на руле и кадиллак довольно тарахтит под руками хозяйки. На телефон мужчины приходит уведомление. Ему даже проверять экран не надо, чтобы... Хелен Лог: "Я жду тебя дома, Чарли." — Скажу. Отвези меня в апартаменты в отеле Кэнон. Я очень устал с дороги. Блондинистые кудри дергаются на мягком ворсе её дорогущей шубы — Део немного поворачивается к нему в сторону заднего сидения, но Чарли только убирает телефон в сумку и упирает взгляд в окно. За ним — белоснежная вьюга... Он не спит в самолетах. Небо его нервирует и он злобно поглощает самолетный чай всю ночь, наблюдая за мигающими крыльями воздушного судна и читая купленную в аэропорту книгу. Его нервирует многое, когда он бледнеет от холода и молчит. Део ведет машину, а Чарли не думает — его голова пустая, лишь бы не вспоминать родные виды города, испортившего ему юность. Холодные зимние леса пролетают за окном и мрачный слякотный снег липнет к шинам её машины. У него в венах — ледяная кровь от ужаса и, наверное, не стоило ему сюда приезжать. Он не особо хочет видеть родственников. Чарли прочищает горло, самостоятельно увеличивая градус печки, наклоняясь вперед. Он привез из Англии небольшую сумку, которую оставит в салоне. Она найдет коробку коллекционных чаев Whittard of Chelsea, кашемировый платок с рисунком красных автобусов на серых дорогах для мерзкой зимы, пару пачек английского зефира и сладостей Fortum and Mason, ручной работы волшебную палочку Рона Уизли (просто она жрет столько же, сколько и он) и красивый из красной кожи футляр для документов британской фирмы, шьющей руками. Он оставит это в машине молча, ничего ей не сказав и Деоиридх улыбнется, перебирая подарки. Они никогда друг другу ничего не скажут. Он не смотрит на Део, уставший, и окно холодит воспаленную голову. Кажется, она ведет машину, иногда оборачиваясь на его бледную рожу. Север Сиэттла пахнет по-родному. Чарли никогда не узнает, что Део прибывает к назначенному месту за полчаса до встречи и смиренно ждет, пытливо вглядываясь в лица прохожих. Сложно казаться спокойной, когда внутри разворачивается нешуточный пожар и кажется, пар, вырывающийся из чутка приоткрытых губ — его последствия. И никто не узнает, как сильно билось её сердце, стоило показаться Чарльзу на горизонте. Их встреча — странная процессия, лишенная щенячьего визга радости и долгих объятий, от которых позвоночник хрустит и перехватывает дыхание. Только странное чувство, сродни тому, когда ты приезжаешь после долгих поездок домой — ты воссоединяешься со второй половиной себя, становясь наконец-то цельным. Едут молча, но эта тишина не кажется неловкой или утомительной — они комфортно чувствуют себя даже так, пялясь в разные точки и утопая в собственных мыслях. Холод зимы морозит его кости под тонкой одеждой и, наверное, Чарли стоило одеться теплее, — но сейчас, года спустя, он знает, что не будет делать и не хочет делать то, что от него ожидают окружающие. Деоридх права, — даже он не знает истинной природы своих чувств, остывших на поверхности гладких, словно глянцевые фото, воспоминаний — остыли пеплом и он их только смахивает рукой на пол. Никому не нужные остатки его истлевшего "я", к которым он не возвращается — пусть стоят каменными изваяниями, ему их только разбить осталось. Он опускает окно кадиллака, впуская ледяной воздух и снова молчит какое-то время, видимо, остужая горячее лицо. Вот что — в снегу и холоде декабря его глаза кажутся едва ли не цветными, кажутся палитрой сине-зеленых разводов чьей-то смелой акварели. Но лицо у него все такое же равнодушное. Чарли закрывает окно, отделяясь от белой пелены улицы и серых прохожих, казалось бы, родного города. В каком месте он родной? В том месте, где расположен старый дом его семьи? Старый каменный особняк позапрошлого века с ветхим балконом, который стоило бы починить лет ещё так двадцать назад — выбежав на него мелким ребенком он чуть не рухнул камнем с третьего этажа, когда балка под его ногой просто улетела вниз. А карниз наверняка опочивали голуби, которых он кормил, вылезая с чердака — наверняка никто, после его отъезда, не отмывал его от голубиного дерьма и он нарос там слоями. Она высаживает его рядом с отелем Кэнон и мужчина ничего не говорит, бесшумно закрывая багажник её кадиллака. В номере он открывает бутылку крафтового ирландского виски из Дублина. А прихожей остаются дорогие туфли — уход за кожаной обувью был тем, что он делал всегда. Кажется, его свитер немного несет дорожным потом, но он обещает себе его снять и бросить в стирку. В итоге бросает на пол. На полках аккуратно до усрачки раскладывает вещи и после душа падает в холодную кровать. Странно, что открывая глаза, Чейз ощущает пронзающий кости холод. В беспокойном сне одеяло сползло на пол, скрывая лишь его белые ступни; черное помещение комнаты успокаивает, и глаза режет только экран оставленного ноутбука. Сон его резкий и тяжелый, словно гигантская стеклянная ваза и Чарли даже не слышит ничего, когда приходит в себя окончательно. Шаги легкие по полу, стук тонких каблучков. Ему хочется сделать вид, что он спит — и вообще никогда не проснется. Дождаться, когда каблуки уйдут. Пересекут порог и исчезнут в тишине. Он слышит звяканье стаканов и всплеск виски, льющегося из бутылки. Вдох. — Который час? — хрипит, неуклюже садясь на кровати. За окном темно. Хелен проходит важно по маленькому номеру и щелкает включателем. Свет режет глаза и Чарли трусливо прячет голову под подушку. Английская скупость. Он мог арендовать люкс, но взял самую базовую комнату с окном, выходящим на соседний блок домов. — Восемь вечера. Ты не приехал домой. Опять пришлось весь город на уши ставить. — Я тебя не просил, — он мычит, опустив голову. Кровать прогибается под телом женщины, облаченной в толстое зимнее пальто с дорогим воротником. Чарли чувствует её сладкий, тошнотворный парфюм, впитавшийся в шерсть и мех норки, ощущает аромат виски из стакана, что она держит в руке. Выдох. Да. Он никогда ни о чем её не просил. Это не было в духе Чарльза Шона Чейза — просить о чем либо. Он никогда ни о чем не просил ни её, ни своих братьев. Даже когда его признали сиротой он ни о чем не просил. Никогда. Он сидит сейчас здесь — на кровати, пропахший потом и дорогой; сидит болезненно-белый, ненормально уставший, высокий и даже с острой щетиной на лице; но для неё он всегда будет тем ребенком, что приехал к ней в детстве. Для неё он — не отличник факультета, не учитель, не ироничный любовник, не послушный сын. Для неё он — мальчик, что с детства никогда ничего не просил. Не важно — разбит ли нос или кулаки. Он всегда смотрел на нее волком. Скрип кровати — он наклоняется и, несмотря на её лицо, изрезанное морщинами, берет стакан с виски. Она худая, сухая и, кажется, ей уже давно за пятьдесят, а если и не вглядывается, то и тридцать не дашь. Глоток за глотком. — Ты ведь понимаешь, что твой приезд — в один конец. Нет пути назад. Хватит бегать. Он не знает, что ей ответить. Губы мокрые, горькие от виски — она поворачивается к нему и Чарли нервно сглатывает. Каждый её взгляд — нож ему под ребра. Хелен была хороша в этих играх-гляделках. Когда надо разбить, сломать, а потом собрать снова. И всё — без единого движения. Чарли упирается затылком в стену, а локтем в согнутое колено. — Знаешь, злит больше всего то, что ты права. — Я всегда была права. И — усмешка. На её губах, накрашенных темно-розовой помадой. Мелкие полоски морщин сжимаются над губами и краска плывет. Чарли тяжко — слишком тяжко для своего возраста иногда даже двинуться, но он встает на ноги с кровати и медленно подходит к столу. Ещё виски — чтобы не было так тяжело. Она не двигается. — Я... — он говорит и замолкает на секунду с открытым ртом, — ...ненавижу их всех. Так сильно, что не знаю даже, как буду с этим справляться. Она с шорохом своей верхней одежды встает следом за ним. Чарли смотрит в блеск её глаз и вспоминает, что точно такими же они были в его детстве. Словно бы ничего не изменилось — и вот, с утра ему нужно идти в школу собирать синяки да пинки. Но ему уже давно не пятнадцать. Безупречный маникюр на её руках, запах духов — слишком сладко и он буквально ощущает обожженный язык от поспешно надкушенных оладий. Она рядом. Она воспитала его, заменила мать. Научила своему ломанному языку, что звучит совсем не как английский — и в ярости Чарли ругается, метая мебель. Он кричит на смеси молдованского и румынского, когда ему плохо — и вспоминает черные, густые волосы своей матери-цыганки. Он вспоминает её улыбку, которую сейчас, уже в тридцать пять, почти не помнит — она исчезает из его памяти. Пусто. Там — пусто. А ведь раньше было тепло... Тетка похожа на неё лишь отдаленно. И Чарли никогда не просил быть на неё похожей. — Я буду рядом так долго, как смогу, Чарли. Она кладет руку ему на щетинистую щеку: — Только вернись домой. И он возвращается. Хелен ждет его в машине. Величие старины, что гармонирует с технологиями современности — это первое, что бросается в глаза и заставляет проезжих припасть лицом к промерзшему стеклу. Очертание огромного дома в темноте выглядит устрашающе и лишь уличное освещение придает ему более-менее дружелюбный вид. Это место знает каждый местный и лишь во снах видит, что скрывается за массивными дверьми — несметные богатства, накопленные веками или кипы пыльных фолиантов, что вмещают всю информацию о прошлом и настоящем. В любом случае, дом Чейзов — находка для грабителя. Там — что-то страшное. И дом — пустой, холодный. Не греет любовью изнутри. Он хлопает ладонью по включателю света, вдыхая затхлый библиотечный запах. Помещение пыльное. Давно в нем никого не было. Библиотека их клана была сакральным, едва ли не святым местом. Не то, чтобы тут почитали богов или минувшие события — тут хранились ручные рукописи, исследования, наблюдения. Какие-то фолианты были бесценны, а какие-то нужно было выбросить еще очень-очень давно. Когда он проходит в зал, его обволакивает приятый запах художественной литературы. Как же давно это было! Его пальцы быстро пробегаются по стеллажам книг самых разных авторов, он широко шагает сквозь помещение, пока не останавливается в самом правом углу. Шаги. — Я знала, что только на тебя стоит надеяться, — Хелен проходит следом. Он дергает щекой. Иногда Чарли снится цунами. Огромная черная волна, накрывающая город — она прячет за собой яркое солнце, тенью нависая над его головой, а люди вокруг кричат и верещат, сводя с ума. Хаос, поднимающийся от города вверх; вкус морской соли на губах и треск песка; шум чей-то сигнализации от машины и крик под ухом — это его собственные мысли, не дающие покоя. И когда крик становится совсем невыносимым, волна с грохотом опускается. Спуск в подвал, в настоящую библиотеку сродни спуску в царство Аида. Темно, ужасно пахнет, кажется, где-то скребутся крысы. Стоит вызвать надлежащие станции и наконец-то сделать ремонт. Хоть сюда и не проходила влага и фолианты не портились, запах стоял жутки и все время где-то что-то шуршало. В слепую он находит старый выключатель и под потолком загораются пузатые лампочки, висящие, словно рыжие груши — никаких каркасов вычурных люстр. Кажется, на одной пучком свисает серая паутина... Пыль въедается в поры его лица. Чарли громко чихает, пытаясь прикрыть рот рукой. В глазах слезится. Огромные квадратные метры каменного помещения с деревянными стеллажами, явно пережившими не одну войну, угрюмо напоминают ему о том, как заброшена не только библиотека, но и вся ситуация между их семьей и всеми остальными. Худой силуэт Хелен, неумолимо стареющей, словно бы в укор напоминает ему о том, что, возможно, раз никто не может взять ответственность... стоило ее взять ему самом уже давно. Он вообще — не супер герой. Этим должен был заниматься его брат. Не один, так другой, или сестра; потому что Чарли молодой и глупый и ему никогда не доверяли серьезные задания. Чарли — долбанное пришествие Иисуса и до спокойствия ему как пешком до Китая на сломанных ногах. Порой слишком тяжело игнорировать некоторые вещи. Какого это — не знать, кто твои родители? Наверное, это лучше, чем знать, кем они были — иногда Чейз просыпается в холодном поту и плачет до рези в глазах. Он плачет, потому что боится. Ты очень похож на отца — вот, что говорит ему сестра. Её белые волосы вьются к концам, а глаза огромные, сине-серые, смотрят на него почти-по-родному. Глаза — они похожи между собой верхней частью лица и длина их ресниц почти одинаковая, как и тяжелые, крупные веки. Она говорит, что Чарли похож на отца; и ему страшно сойти с ума так же, как сошел он когда-то. Возможно, не зная своих корней, он бы и не волновался даже, но страх поехать заставляет его сходить с ума. И голос тети Хелен — кипящее масло в огонь его отчаяния. И Чарли не смотрит, проводя пальцами по пыльным полкам, он старается даже не слушать её слова, но они вырезаются на внутренней стороне его черепа и не стираются, как бы он не хотел. Чарли сглатывает, кадык скользит под кожей и он почти хочет поднять взгляд — слова вертятся колючим ядом на его липком языке, но он останавливает себя в последнюю секунду, словно и не собирался говорить. Его молчание — её худший кошмар. — Почему сама не можешь? Почему не попросишь Хлои? Он заранее знает ответ, но все равно спрашивает. — Я не достаточно жестока, чтобы такой судьбы желать своей дочери, Чейз. — Но достаточно жестока, чтобы желать такой судьбы мне, — он оборачивается и она замирает под цепким взором его равнодушия, — Всё нормально. Я привык. Выдох — она сжимает челюсти. Иногда Чарли пугает — особенно когда смотрит сквозь тебя и речи его острые, словно зубы волков, бегающих по лесам. Облизывает губы, делает пару шагов в сторону. — Останешься в своей старой комнате? — Нет, — бросает, не думая, — Расположусь в гостевой. Она проходит к маленькому столику и снова наливает ему виски — знает, что без подобного разговоры у них не клеятся. С ним вообще было сложно. И если братья Чарли на разговор всегда шли легко, то с ним было трудно — младший был самым непростым из детей Александра Камерона Чейза, но являлся самым лучшим кандидатом. Хелен могла без колебаний назвать его самым жестоким, верным и хитрым представителем Чейзов. Он был таким, каким должен был быть лидер. Чарли сжигает себя изнутри алкоголем и ему становится невыносимо жарко, когда стакан опустошается. В голову бьет не сразу. Этот виски отличается — неужели у них тут стоял Маккалан? — Я рада, что ты решился вернуться. — Ага, — он наливает себе ещё, — ты прям сверкаешь от счастья. — Не юли. Она проходит пару раз мимо полок и осторожно роняет: — Что-то не то в городе. Стаи шухерятся по углам, я давненько не видела лидеров. Недавно произошло несколько нападений. — На людей? — Отнюдь, Чарльз. — Ставит стакан. — На оборотней. Он садится на одно из запылившихся кресел, расставленных вокруг большого стола и смотрит на стеллажи — вот полка населения с 1930-го года вплоть до их детей сейчас; вот анатомический атлас блестит корешком; а там, где книга немного завалилась в бок — ритуалы оборотней. Завалилась... Завалилась! Чарли подпрыгивает на кресле, резко отставляя стакан и подлетая к полке. Пыль лежит ровным слоем, но под заваленной книгой её нет ровным прямоугольником. Чарли точно помнит, что этот стеллаж про оборотней был забит до отвала и книги никогда не приваливались лениво к пустому месту — его просто не было. И сейчас он видит, что одну просто... вытащили. — Не хватает книги! — он говорит это немного громче, чем хотелось бы, — Когда? Почему ты так спокойно об этом говоришь? Его охватывает злость и паника — книги было запрещено выносить из библиотеки. Да, некоторые из них были перенесены в электронный формат, но их было очень мало. В основном потому что некому было заниматься этой муторной работой. Если книги украдут или сожгут... Хелен подходит к нему и касается корешка атласа. Немного дергает на себя — Чарли видит нарисованный волчий хвост. — Я не сразу заметила пропажу. А когда заметила — не смогла найти виновника. Думала, Хлои вынесла. Но это не она. Кто-то проник в библиотеку. Правильно, а кто — никто не будет знать. Потому что у них нет в доме ни камер, ни сигнализации, и Чарли вспыхивает от злости, ведь он уже четыре года пытался уговорить тетку поставить систему слежения — всё таки у них в доме тайно хранится не просто мешок с золотом. Они охраняют историю, которую в интернете не найдешь. Этим всем должен заниматься кто-то другой... но Хелен уже не молода и не в силах справляться со всеми трудностями. А его братья сделали вид, что это не их проблема. И ему не оставалось ничего, кроме как вернуться. Но были и другие причины. Чейз ставит на столик пустой стакан и оборачивается к тетке: — Скажи всем, что хозяин вернулся. Я выясню, кто посмел поставить под сомнение авторитет клана Чейз. И наказание будет жестоким. А Хелен кивает и на губах её легкая улыбка. Вот как выглядит человек, вернувшийся домой. Высокий, в пальто; холодный, с белой кожей и с горящими глазами. Так выглядит человек, который пришел защищать семью и возвращать равновесие, решать проблемы и возвращать свои права над городом. Так выглядит человек, потерявший всё. И готовый всё вернуть. — Я рада, что ты дома.