Сказка о сером волке

Чарли слишком жертвенный, чтобы не уметь прощать. Чарли — отчаянно-ответственный и ему будет сложно вынашивать злость годами. Он уже простил, хоть и не хочет этого признавать. Он уже стал ее частью и не будет отрицать ни разу. Просто иногда так бывает — ты становишься корнями под кожей человека, которого даже не знаешь. Или не хочешь видеть. Так случается. Сердца взрываются и мозги брызгают на стену. Это сместь крови, слез и соплей. Чарли трет пальцами висок там, где белая полоска шрама под волосами ломает ему жизнь. Его молчание — худшее, что могло с ней случиться. И хоть на курок жала не Деоиридх, его бледное лицо — ее крест, который она будет нести до конца жизни. — В прошлом месяце произошла какая-то бурда. Кто-то напал на Испанку. Снял с нее шкуру и сожрал ее. Повезло, что куски остались. — Сможешь организовать мне с ней встречу? — Без проблем. Чарльз знает Испанку. Он даже знает её настоящее имя. Высокая, худая и изящная как лань дикая волчица с безумными желтыми глазами... Тихий выдох поднимает миниатюрную песчаную бурю, а вместе с ней — ворох воспоминаний. Ее взгляд мог пиявкой припасть к его лицу и вытянуть все необходимые проявления эмоций, но неведение куда лучше горькой правды. Алкоголь развяжет язык, если не парализует тело раньше — извечная проблема человечества, незнающего стоп-слова для пьянства. И Деоиридх искреннее надеется, что серьезный разговор состоится раньше, чем пешком под стол пойдут ее внуки. Все-таки алкоголь обманывает чувство самосохранения. — Я чувствую перемены. Она смиренно выжидает, когда можно будет поднять бокал и наконец-то ощутить живительную горечь на языке. Пожиратели пьянеют не сразу, но Деоиридх слишком измучена и немного голодна, поэтому эффект не заставит себя ждать — алкоголь сделает из ее черепной коробки гонг, каждый удар по которому выльется в неточное мировосприятие. Это сродни просмотру фильма с помощью диапроектора — картинка нечеткая, вихляющаяся, но зато на душе становится чертовски хорошо. Мысли теряют способность пугать, ранее безвыходные ситуации кажутся ничтожно глупыми и только провалы в памяти, что появляются наутро, настораживают. Деоиридх не дожидается ответа, припадая губами к холодному стеклу. Алкоголь врывается в тело, наполняет его приятной тяжестью и желанием вздремнуть, вытесняя осадок пережитых событий. На верхнем этаже библиотеки полно коллекционных книг в переплетах из кожи ягненка, много и рукописных изданий, которые печально пылятся, забытые миром. Они угрюмо взирают на своих посетителей. — У вас такая большая библиотека, может где-то есть список книг? Должен же вестись какой-то учет. — Не было. Моя тетка — цыганка. Она даже на камеры не раскошелилась. Но мне совершенно это не нравится. Не чувствуешь? — Чего именно? — Девушка расплывается в кресле, устало прикрыв глаза; слова Чарли стучат по затылку, пулей проходят насквозь. Веки тяжелые, но поднять их приходится, чтобы бросить вопросительный взгляд на Чейза. — Словно что-то темное... тяжелое наступает на нас. И оно нас раздавит. У приемной матери Део была огромная рабочая библиотека с прилегающим архивом, где хранились дела всех ее клиентов. Некоторые она перечитывала единожды, некоторые — практически каждый вечер. Каждый объект был бережно занесен в небольшую записную книжку — строгая нумерация позволяла за считаные минуты найти нужное дело или пособие. Деоиридх не понимала этих педантичных замашек, пока не начала работать сама. Все преступления между собой похожи: причины, мотивация, оружие, связь между жертвой и нападавшем. И порой прошлое помогало разобраться в настоящем. Что скрывает библиотека Чейзов — она не знает и, если говорить откровенно, знать не хочет. — Надо проверить каждую полку. Вдруг еще что-то пропало. — Да и что в этом страшного? Инструкцию по призыву демонов и в интернете найти можно, как и порно с Губкой Бобом. Время застывает, шепот чужих голосов бьется об барабанные перепонки; запах библиотеки навеивает спокойствие и Деоиридх держится из последних сил, чтобы не провалиться в сон. Она тяжело поднимается, едва не падая обратно в кресло и подходит к столу, чтобы вновь наполнить бокал и, по создавшейся традиции, осушить в два глотка. Кто-то соревнуется в беге, кто-то в шахматах, а Деоиридх в пьянстве. Ей так легче воспринимать происходящее вокруг дерьмо — она с нескрываемым скепсисом смотрит на Чарли. "Это же всего лишь книги", — говорит ее непонимающий взгляд, пока язык убирает с губ теплую горечь, вперемешку с остатками красной помады. Она тушит алкоголем горящее нутро, наивно пологая, что наутро станет легче. Только ни черта не выходит — эта боль уже почти тридцать лет тиранит тело и новые проблемы лишь подливают масло в огонь. — Я выясню все, что знаю. Деоиридх смотрит на него напряженно и крутит в пальцах немного мокрый стакан. Говорить сложно. — Я ценю то, что стала твоим информатором. Чарли в ответ как-то отрешенно кивает. Деоиридх покидает его дом, чувствуя, что на улице легче — логово Чейзов не было церковью для верующего. Деоиридх покидает его дом, а он так и стоит, разглядывая сопки снега через окно. Неужели это запах его дома? Нет. Нет, его дом должен пахнуть иначе. Дождем, слезами, смехом — он должен пахнуть Англией. Англия — сырое место его рождения, когда от дождей тошнит и болят виски; Англия — это его личный Лондон, и он в нем всегда в пределах слышимости звона колоколов церкви Сент-Мари-ле-Боу. Не в его стиле было это все... Чарли — младший сын Александра Камерона Чейза и цыганки Натали Босмер, живущей в Лондоне с самого рождения. Его родители заключили брак по договоренности и особо сильной любви друг к другу не испытывали — так часто бывает, когда вы птицы высокого полета. Натали была цыганкой, как и мать ее супруга, так же, как и его бабушка. Без любви и согласия они прожили всю жизнь, воспитав четырех детей. Династия Чейзов была известна во всех штатах. Дед Чарли, некогда известный парламентер с огромными фондами, сыграл немаловажную роль в формировании разных бизнес-центров, мероприятий, он вкладывал много сил и средств в городские достопримечательности... Когда он умер, Александр взялся за дело и вел его сквозь пальцы, растеряв большую часть семейного величия, а в конце концов, и свое психическое здоровье. До рождения их первенца — брата Чарли, Нейтона, что-то произошло. Много лет Чарльз пытал старшего брата, чтобы тот сказал хоть что-то, но Нейт знал не больше него и все разговоры были бесполезны. В ярости его отец он избил беременную жену и она испытала выкидыш, будучи на третьем месяце беременности. Чарли об этом особо не думает — по крайней мере это лишь слова тетки, верно? Отец мог и не быть таким извергом... Но все время что-то происходит. После рождения Нейта, после рождения Макса и его сестры Сицилии что-то идет коту под хвост. Когда ему четыре, мать не выдерживает, сбегая из Англии. Отец увозит его в Скарборо вместе с братьями и сестрой. И они живут в голодном городе, пропахнув солью. Холодно. Страшно. Чарли — это волны ледяные на берегу севера Великобритании и он стоит в воде по щиколотку, когда его пальцы на ногах, покрытые тонкими волосами сверху, синеют от холода. Чарли ― уставшее отчаяние и сложно будет держать его на одном месте. Чарли ― безудержное веселье, но никто никогда не узнает, чего оно ему стоит. Он умный и гибкий, но в нем слишком много недостатков ― Чарли кривит губы, когда вспоминает свою семью и пытается сделать вид, что все нормально. Его отца отправили в псих-диспансер. Наверное, он просто сошел с ума? Сошел же — Чарли думает, что из-за тех сказок, которые ему рассказывала мама в обед, сказок, которые оказались реальность и Чарльз оказался куда сильнее своих братьев, выдержав цунами из осознания, рухнувшее на него с грохотом. Он так и стоит все еще у окна, завороженно смотря на парящие в воздухе снежинки. Но вместо них не видит ничего, кроме лица своей матери. Она погибла через год в авиакатастрофе и с летящих на землю частей самолета рушатся его мечты — Чарли сжимает губы в тонкую линию и смотрит серьезно-серьезно. Ему семь лет. За окном зима. Такая же пушистая, нежная, хрустящая, как сейчас. И снежинки вальсируют на небе в ритмичном танце, опускаясь и тая... Он сидел на деревянном стульчике, свесив с него ноги в черных зимних ботинках ― они были натерты до блеска и ему нравилось болтать ногами, чтобы смотреть, как свет от люстры скачет по гладкой поверхности. Танцевала балерина в музыкальной шкатулке, разнося примитивную мелодию по помещению ― социальные службы с жалостью смотрели на Чарли. Он ждал маму. Но его забрала тетка, которой только стукнуло двадцать семь. Она забрала его всех братьев и сестру из Англии. Сестра его матери Хелен ― молодая девушка, закончившая мед. вуз. Она приехала из загадочного города Сиэттла (точно загадочного ― мама ему рассказывала, как много необычных вещей так происходит). И она забрала племянника с собой, оформив все документы по опеке. И Чарли переехал в семейный дом, где пахло старыми книгами, и кто-то все время ходил по лестнице — странно, что он никогда никого там не видел. У него кулаки острые и пахнут лазаньей — сейчас ему кажется, что этот запах преследует его вечно. У него руки длинные и худые — он крутит диск со Стингом, с Джой Дивижон, с Зе Клаш. Он с детства выглядит, словно потерянная собака — вечно длинные сальные патлы волос и синяки под глазами больше, чем мешки. Дети не такие жестокие — когда Чарли десять лет, все еще просто. Но когда ему пятнадцать — приходится уворачиваться, когда кулак вечного задиры школы врезается в его шкафчик, исписанный синонимами к слову "извращенец". Чарли до сих пор не знает, в чем проблема — просто, кажется, он был слишком задротом? Тетка хотела, чтобы все четверо детей остались в городе и продолжили семейное дело, но все сбежали, поджав хвосты. И тайна черным облаком нависла над их домом. И ей пришлось решать. Люди — есть люди. Чарли присаживается на последнюю лестницу нижнего этажа дома, чувствуя сквозняк — особняк в отвратительном состоянии. Если он вернулся в город возвращать былое величие, что его семья рисковала потерять из-за безалаберности детей, то ему стоит начать прямо с ремонта. Не хватало еще, чтобы крыша рухнула ему ночью прямо на голову.

***

Вы никогда не думали, что происходит с теми, кого вы обижали в школе? Подумайте. Потому что Чарли из тех злых подростков, что губы кривят по-особенному и выглядят, как забитые собаки. Потому что их забили — почти досмерти, когда кости подростковой угловатой фигуры только прорезались. Чарли был классикой забитых придурков: у него был затравленный взгляд, брекеты на зубах, прыщи на лице и понравившаяся девушка, которая сидела за соседней партой, но была недосягаема. Сраная школа жизни. Упади три раза рожей в канаву, чтобы в четвертый увернуться. Сиэттл ― сраное местечко, чтобы познать дзен. Чарли почти свыкся со статусом "дрочилы" и "лоха"; он почти привык покупать сигареты за фальшивую айди. Школьные коридоры пахнут потом пубертатных идиотов и разогретой в классе лазаньи. Хлопок. Говорят. Их голоса режут по ушам, а он стоит, смотрит бездумным взглядом в копошащуюся толпу людей, сжимает губы в узкую полоску и безмолвно бесится. Бесится просто так, просто потому что так надо. Бесится и впадает в ярость, потому что он снова лоб ко лбу встречается с задирой, который отбирает карманные деньги. И завязывается драка. Чарли впервые замечает, что у него изменилось тело. Просто за пару лет он стал выше, шире, крупнее. Просто он каждое утро бегал в лес с собакой, проносясь мимо забора заповедника, мимо лошадиных загонов частников, мимо видовых площадок города и мимо спортивного комплекса, где все усиленно потели, сбрасывая лишний вес. Просто Чарли изменился. Он избил задиру так, как не избивал никого и никогда — его оттаскивали от лица, залитого кровью, одноклассники и физрук всемером, а он еще и сопротивлялся — рвался обратно добить тварь и, кажется, он совсем потерял над собой контроль. От ярости кожа пылала, а во рту было сухо. Он не чувствовал боли из-за расквашенных рук и носа, в глазах рябило. Чарли приходит в себя только в кабинете директора. От злости его трясет, от злости он теряет контроль и делает то, чего не хотел бы делать. От злости ты становишься другим человеком. Злость пожирает изнутри лучше любой болезни, лучше любого червя, и хрeн ты что с ней сделаешь, с этим дерьмом. Тебя будет разъедать заживо. Чарли отстраняют от учебы на неделю и назначают дополнительные тесты. От исключения его отмазывает тетя, пользуясь фамилией племянника. Чарли гниет в собственных амбициях, с трудом осозновая, что он ― просто человек. Он общается с оборотнями, которые слетаются на его фамилию, избегает пожирателей — удивительно, что только ему одному и еще нескольким людям в городе открыта завеса тайны. Ты словно заглядываешь в гримерную театра — и все актеры кажутся иными людьми. Чарли смеется громко и смех у него резкий, звонкий. Чаще всего он смеется злобно, выставляя напоказ клыки и запрокидывая голову чуть назад. Привычно. Чарли не ломается. Он трескается раз за разом, каждую секунду и это, наверное, его закаляет. Он — почти сломанная марионетка, что прекрасно держится на ногах, ведь в его жизни не было ничего, что могло бы его изрядно поломать. Чарли смотрит вечером сериалы, ездит на скейте в школу, тратит утро на компьютер, умеет играть на гитаре и водит машину с четырнадцати лет — всё это блекнет, если закрыть глаза. Его тетя воспитывает свою дочь Хлои, старший брат пропадает в своих ресторанах, а сестра жует клубничную жвачку. Шлейф клубники все время идет следом за ней, стоит ей пройти мимо него на улице. Чарли тускнеет в школе, вращаясь в центрифуге рутины и теряет себя, находя снова и снова. А еще Чарли любит животных, порой не испытывая жалости — он прекрасно их понимает и легко находит общий язык, избегая общество. Он все время таскает побитых собак и кошек ветеринару, тратя семейный бюджет на их лечение и пристраивание — и, конечно, Чарли чертовски погано, когда животные умирают. Чарли поступает в королевский университет Лондона и преображается — каждый месяц он меняется, становясь другим человеком. Чарли — коренной лондонер, говорящий с насмешливым кокни и его акцент режет коридор, когда он кричит кому-то в след. Чарли раскрепощается: школьные забитые года залиты кровью задиры, что он избил перед экзаменами. Чарли становится тем, кем всегда мечтал стать — он становится собой. Он — истинный англичанин и это видно в каждом вычищенном до блеска носке его ботинок. Он начинает одеваться так, как склонны одеваться англичане — не нем мягкие рубашки, пиджаки и запонки из серебра. Университетская жизнь становится его лучшим временем, даже если он не живет в общаге. Чарли ощущает поганство предстальств и даже перестает быть девственником — удивительно, что он в универе и он в школе на самом деле совершенно разные люди. Чарли становится со временем более самовлюбленным, эгоистичным и до задницы ироничным — порой сарказм льется из всех щелей и он не боится огрести за это. Он впитывает в себя каноничные английские качества и ест по утрам кашу, запивая ее чаем. Однако он все так же любит животных, сериалы по вечерам, компьютеры и скейтборд. У него дома над раковиной целый ящик из чаев и их можно выбирать вечность: кофе этот придурок не признает. В Лондоне все время льет дождь и ему тяжело курить, чтобы сигарета не тухла каждые десять метров. В Лондоне — колокола церкви Сент-Мари-ле-Боу и красные автобусы льют из серых луж грязную воду на его серый силуэт. Чарли мокрый и грязный, словно воробей: пьяные они с друзьями возвращались с тусовки и шли мимо мясокомбината, когда Чарли стало плохо от увиденного. Сегодня он решил, что станет вегетарианцем. Сегодня он решил, что сделает себя немного лучше — хотя бы на каплю, что стекает по его лицу. Чарли может коротать дождливые ночи за сигаретами и чаем, но часто это делает за программами в ноутбуке. Чарли пьет ирландский виски, чай и не жалует американцев — просто так вышло. Он очень много работает, дома только ночуя; почти все время носится либо в участке, либо в лаборатории, либо на курсах. Он нашел то, что ему нравится. И то, что приносит ему не только прибыль, но и удовольствие. Чарли пытается забыть свои корни и, когда это почти удается, его отец умирает в диспансере и в последних своих словах просит отвезти его тело в Сиэттл к родне. И Чарли везет его тело домой. Везет, чтобы влипнуть в проблемы и сбежать еще на несколько лет... сбежать, чтобы сейчас вернуться. Он вызывает такси, чтобы доехать до нужного магазина — снежинки тают в волосах, пока он стоит за витиеватым забором и достает список в телефоне с делами и ставит кружочек, прямо между "найти сантехников" и "найти горничных", и добавляет рядом с ним мелким шрифтом: "нанять охрану... и установить шлагбаум?". Такси слепит его светом вечерних фар. Поездка совсем короткая и в салоне пахнет каким-то синтетическим ароматизатором. Приходится открыть окно и подставить лицо под поток зимнего дыхания... Чарли оплачивает и выходит, хлопая дверью машины. Ловит на себе взгляды прохожих, но не простых — знает, чьи клыки острее. Он прекрасно знает, кто из невинных девушек в городе может перегрызть ему горло и, конечно же, всегда ведет себя осторожно, общаясь с ними. Усталость от города уничтожает его, а ведь и пары дней не прошло. Вывеска супермаркета ярко-красная и призывно мигает, а внизу все залеплено оранжевыми постерами, вещающими о скидках. Ему нужно договориться о каких-никаких регулярных поставках, потому что в доме даже воды нет, а в холодильнике только просроченные соуса. Чем питается дочь Хелен? Чарли записывает в телефоне напротив еще одного кружка: "найти повара?" Приподнимает взгляд и улыбается. Видит темный силуэт, что крепкой походкой приближается — сначала это просто темная шубка, а потом черные густые волосы. — Эй, Чейз, давненько не виделись! — девушка улыбается ему широко и в глазах у нее счастливый блеск. Да, она права. Четрые года прошло. — Рада тебя видеть. — Не поверишь, но я нет. Смеется в ответ, оголяя рот острых зубов. Ох уж эта барышня — красивая, как нимфа! У нее щеки красные от мороза, а глаза сверкают радостно. Кажется, пора бы уйти, но она никуда не торопится. У нее в руке пластиковый пакет и Чейз видит несколько пачек замороженной говядины. — Мой отец всегда рад тебя видеть, если не знаешь, куда податься. Он очень благодарен за помощь, не обижай его, ладно? — она подмигивает ему и начинает разворачиваться, чтобы удалиться легкой походкой. Но мужчина хватает ее за рукав: — Стой, Миселлина, — девушка приподнимает густые и черные брови, — Ты ведь знаешь, почему я приехал? Кивок в ответ. Все уже знали. Принц Чейзов вернулся наводить порядки. — Стучать на своих я не стану, если ты об этом, — пытается вырвать рукав своей шубы и Чарли послушно отпускает. Для этого у него есть Део. — Я понял. Но я хотел узнать, что происходит. Может ты... Она воровато оглядывается и перебивает: — Поезжай в Адъ к Диксону, он там часто ошивается. Он-то по-боля меня знает. А я не могу. Сам знаешь. У папы только репутация улучшилась, нас в совет допустили... не хочу. Он улыбается с пониманием. И она уходит: — До встречи, хмурый принц. Хлопья снега сыпятся прямо на лицо — Чарли закидывает затылок назад, смотря на темное небо. Он совершенно не знает, за что хвататься, но сейчас хотя бы у него есть зацепка. Старый бар, что был достоянием центра города. Он двигается с места. Он был в Аду совсем школьником в последний раз — и то, пил виски с братом в какой-то праздник. Кажется, это было не Рождество. Запах деревянных стульев...