Скольжение по Карьерной Лестнице

      У стены приятно потрескивал разгорающийся камин, посылая языки алого пламени ввысь дымохода. Свет в гостиной был приглушён, а в окружности небольшой люстры в скандинавском стиле билось в слепой нужде маленькое насекомое, толкаясь в стенки. На столе горело несколько свечей цвета корицы, разнося едкий аромат восточных благовоний, привезённых с самой Палестины. Жидкий воск опадал на стекло, собираясь в мелкие капли и тут же застывал на воздухе, однако всем было плевать.       Миста откинулся на диване, обхватив спинку руками и мельком поглядывал на Джорно, в это время бережно вытирающего мокрые после душа волосы Фуго. Это был самый горячий душ в его жизни.       Фиалковые глаза не отрываясь и практически не моргая были устремлены в бардовый пуховой ковёр. Пока над его головой проводили заботливые движения, он полностью зарылся в глубину своих мыслей, не желая и не видя смысла выходить оттуда. Указательный палец Фуго бесцельно постукивал по его собственной голени, не сбивая ритма даже в те моменты, когда Джованна требовал наклонить голову и, спустя секунды молчания, настойчиво поворачивал её в нужную сторону сам.       На противоположном кресле сидел Наранча, с ногами забравшись на мебель и укутавшись в клетчатый плед. С его всё ещё влажных волос капала вода, отчего майка парня стала полностью мокрой в области груди и плеч. Он проделывал непонятные действия своими руками, разминая и выкручивая пальцы, делая вид, что эта деятельность имеет какой то смысл и невероятно ему интересна.       На подоконнике расположился Аббаккио, внимательно разглядывая проходящих мимо дома людей через окно. Некоторые из прохожих наверняка хотели зайти через ворота, но каждый раз останавливались, видимо осознавая время суток.       Атмосфера в комнате была практически материально напрягающей. Каждый чувствовал, что их ждёт серьёзный разговор, и всё же никто не хотел его начинать. Даже вошедший в помещение Бруно выглядел совершенно неподготовленным к предстоящему полилогу, а его брови были удручающе сведены вместе. Закрыв за собой широкую, дубовую дверь, мужчина присел на стул, не касаясь деревянной спинки и задумчиво сложил руки на коленях. Все выжидающе уставились на него, и он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, прежде чем начать разговор тихим голосом: — Мы узнали, кто это был, — Буччеллати развёл сложенными ладонями в стороны, — наши люди нашли таможенника, который позвал вас в засаду.       Наконец подняв подсохшую голову, Паннакотта взглянул на Босса усталым взглядом. — Это то, о чём я думаю, верно?       Бруно утвердительно кивнул, после чего опёр подбородок о кулаки, сгорбившись в спине. — Это были люди Fermezza. Точнее есть, — Гирга удивлённо поднял на это бровь. — Да, Наранча. Мы отпустили его.       Парень схватил руками подлокотники кресла и разочарованно вскрикнул, отчего Буччеллати закрыл глаза, словно отгораживаясь от повышенного тона друга: — Но почему? Они нас чуть не убили! — Та девушка уже получила по заслугам, хотя я бы предпочёл её не убивать. — Паннакотта с некоторой виной в глазах вжался в диван. — Не волнуйся, Фуго. Я понимаю, что выбора не было. И всё-таки — она уже мертва, а мы не варвары, чтобы убивать безоружных. К тому же — этот мужчина сдался нам, и мы отправили его обратно по Флоренцию.       Наранча с недовольным видом уселся обратно, сложив руки на животе, но, казалось бы, всё понял.       Пламя, от стоящих на кофейном столике свечей, беспокойно затряслось от порыва ветра, впущенного в комнату Аббаккио. Обратив таким образом всеобщее внимание на себя, в попытках не глядеть Боссу напрямую в глаза, он в своей обычной манере несколько раз прочистил горло и твёрдо спросил, не слишком ожидая ответа: — И что всё это значит?       Помолчав некоторое время, Буччеллати сжал руки в кулаки: — Не уверен, предполагалось ли это таким образом, но думаю — мы можем воспринимать это именно так. Объявление войны, Аббаккио, — Мужчина оглядел Леоне с ног до головы. — Объявление войны.       В помещение воцарилась давящая, разъедающая кожу тишина. Все были в своих собственных мыслях, размышляя о возможных последствиях. Где-то в углу тревожно промычал Данте, до этого мерно посапывающий во сне, прислонившись головой к тёплой, каменной обделке камина, заслушавшись его успокаивающими звуками, и еще до начала собрания Миста заботливо укрыл его другим пледом, не решившись разбудить мальчика или отнести его на одну из гостевых кроватей, боясь разбудить. Никто не был против нахождения парня как в этой комнате на данный момент, так и его проживания в этом доме до того, как Гвидо сможет найти ему новую семью. Одной из причин был тот факт, что он сильно забавлял всех присутствующих не столько самим своим существованием, сколько трепетной и немного нелепой заботой Мисты о нём. Их частые споры и обиженно надутые губы как Данте, так и стрелка выводили всех на радостный и искренний смех. — Почему они это сделали? — вопрос из уст Наранчи звучал слишком уж по детски, но так или иначе, им задавался каждый из ребят. — Иди и спроси у них, когда они придут сюда с конфронтацией, — съязвил Миста, складывая руки за спиной и уложив на них голову. Оставаться оптимистичным и до смешного простым — было способом парня не сойти с ума при каждой новой угрозе, пускай и немного странным для окружающих.       Отложив полотенце на столик, Джорно несильно похлопал Фуго по плечу, давая знать, что он закончил. Тот благодарно кивнул и пропустил спутанные пряди сквозь пальцы, опираясь локтем о согнутое колено. — Я предполагаю, что это обычная борьба за власть и территорию, потому как других причин я не вижу, — Буччеллати с максимально серьёзным видом начал рассуждать, жестикулируя пальцами, — но обычно в нашем мире так не делают. Эта семья играет не по правилам. — В таком случае, почему всё началось только сейчас, через два года после твоего вступления во власть? Да и не далековато ли от Неаполя до Флоренции?       Миста посмотрел на Дона с истинной озадаченностью. — Как я уже сказал — это всего лишь моё предположение, не более. Но если я прав, то всё это время у них могли теплиться надежды на то, что мы отнесёмся с пониманием и милостью к наркоторговле и наладим новые союзы с другими семьями. Мы развеяли эти надежды, — Бруно медленно проговаривал каждое слово, тщательно пережевывая его, — Кроме того — мы отстранили от дел всех продажных солдат, не подчиняющихся общим правилам, всех соглядатаев и доносчиков. Это могло быть толчком к действиям.       Наранча непонимающе нахмурил брови, обхватив руками свои колени: — Доносчиков? — Ты знаешь, как были устранены многие кланы? — Дон не стал дожидаться ответа и сразу начал пояснять, — они были построены идеально, но не придерживались своих же правил и рано или поздно прокалывались. Доносы друг на друга, предательства — словно вирус. Он проникал с самых низов и до вершины, пока полиция в итоге не добиралась до Босса. И тогда от семьи оставались одни лишь слухи.       Гирга, внимательно слушающий парня, немного испуганно прикусил губу и откинулся на спинку, высоко задрав подбородок. Глазами он зацепился за темнеющий от полуработающей люстры потолок и тяжело выдохнул. — И что ты предлагаешь? — неожиданно для всех заговорил Джорно, не произнёсший и слова за весь вечер, как всегда обрабатывающий информацию в своей голове и не делящийся своими мыслями. — Нападать в открытую не имеет смысла — проиграем. Нам стоит заслать лазутчика, чтобы хоть как то осознавать расположение дел, и… — Дона грубо перебил Миста, нетерпеливо ёрзая на диване. — Почему это мы проиграем?       Буччеллати тускло ухмыльнулся, потупив взгляд к полу: — У Артура Фермецца множество союзников. У нас — нет. Помимо того, в семье Fermezza тоже есть пользователи стендов, как мы недавно узнали. — Ты уже говорил это, но я всё равно не понимаю, почему у нас мало союзников? — Гвидо раскрыл ладонь, выставив её перед собой. — Есть множество причин, Миста, — Дон использовал свой серьёзный, строгий тон, — главная из них состоит в том, что в большинстве своём для них мы — малолетки, совершившие «государственный переворот» и строящие здесь свои порядки.       Стрелок немного обречённо опустил голову, прижав подбородок к груди. — Но есть же хоть кто-то, кто с нами сотрудничает? — Разве что небольшая, зарождающаяся семья в Салерно и русская мафия, осевшая в Сан-Марино и также действующая по своим собственным правилам, — Буччеллати утомлённо почесал макушку и уложил лоб в ладони, прикрыв глаза, — только не в благоприятную для Сан-Марино сторону, если ты понимаешь о чём я. — Русская мафия? Звучит круто, — улыбнулся Наранча. — Разве что звучит. На деле — это беспринципные дикари, добивающиеся своей цели любой ценой, — проговорил Босс, — я не берусь утверждать за всех русских, но именно от этих людей ожидать помощи не стоит.       Мужчина резко встал со своего места, охватывая взглядом всю комнату, как когда-то смотрел на приносящих ему присягу. Все разом подняли глаза, встретившись с голубой лагуной и чернеющими копнами волос. — Я не знаю, что будет дальше и что они станут предпринимать, но, — он специально повысил тон на несколько октав, — мы не будем нападать первыми. Никто из вас никого и пальцем не тронет, пускай перед вами будет сам Артур Фермецца, и я хочу, чтобы вы это запомнили.       Все медленно закивали головами в безмолвном согласии. Бруно подтверждающе кивнул в ответ. — На этом собрание закончено, — сухо подытожил он и развернувшись, зашагал на балкон.       Гангстерам осталось лишь переглянуться между собой.

***

      Луна, похожая на желтоватый череп и окружённая множеством звёзд, в эту ночь светивших необычайно ярко и создавая впечатление белой ночи, поднялась на необычайную высоту.       Аббаккио, стараясь не скрипеть, тихо открыл дверь и вышел на просторный балкон. Перед мужчиной открылся вид на сгорбленную фигуру, опёршуюся руками о витой свинцовый поручень. От Буччеллати закручивались полупрозрачные торнадо табачного дыма, подобные гладкой газовой ткани. — Ты куришь? — удивлённо спросил Леоне, и Бруно медленно повернул голову, чтобы кинуть взор на друга. — А ты?       Голос парня был более низким, нежели прежде, и куда беспокойнее, чем несколько минут назад. Аббаккио неуверенно хмыкнул, прежде чем подойти к поручню и устроиться рядом с Боссом, положив ладони на холодный свинец, от чего по коже пробежал электрический ток. Бруно ловким движением вытянул из кармана брюк пачку сигарет и достал из неё одну из никотиновых палочек, после чего протянул её Аббаккио. Тот, немного помедлив, перенял её из длинных пальцев, на секунду соприкасаясь своими. Стиснув сигарету между губами, он похлопал себя по карманам, так и не обнаружив в них того, что искал. Чуть приоткрывая рот, он спросил: — Прости, у тебя нет?..       Он не успел закончить вопрос, как Бруно за долю секунды приблизился вплотную к его лицу, не поднимая глаз, и прижал собственную сигарету к его. Захватив лёгкую искру, кончик быстро занялся рыжим огнём, прогорая и издал уже знакомый запах.       Это действие можно было назвать интимным, если бы не равнодушие в лице Буччеллати, с которым он зажигал сигарету. Пустой взгляд и твёрдые движения выдавали прежнее безразличие, от которого Леоне хотел сброситься с высоты вниз, упасть на пожелтевшую траву и остаться там, глядя на свисающего через перила Бруно. Наверняка, даже в тот момент, он бы не изменил своего расположения духа.       Аббаккио благодарно поднял уголок губ, убедившись, что парень его поймёт, после чего Дон повернул голову обратно, устремив глаза в тёмное небо, в то время как блондин заворожённо глядел на чёрные локоны, развивающиеся на потоках неапольского ветра, на кожу, освещённую серебристым светом луны, перемешанный с карминовым светом, исходящим из прилегающей к балкону комнаты, а также на влажные губы, словно смоченные красным вином, к которым он устало прикладывал горящую сигарету. — Бруно, я хотел поговорить, — проговорил Леоне сразу оторвав взгляд, зная, что мужчина тут же повернётся на звук его голоса, — Пожалуйста, выслушай меня, хорошо?       Буччеллати, казалось, пытался продырявить отвернувшегося Аббаккио глазами, чего сам парень не видел, но прекрасно чувствовал на таком расстоянии. Брюнет кротко кивнул. — Я знаю, что ты злишься на меня за тот разговор, и те мои слова, — он сжал взмокшими ладонями узорный свинец, — я не хотел проявлять к тебе неуважение или что-то подобное, ты ведь знаешь это?       Бруно грустно усмехнулся, заставив Леоне нахмурить брови: — Аббаккио, ты не совсем понял… — Я хочу извиниться за свои слова. Я нечасто это делаю и плохо знаю, как, но это то, что я хотел бы тебе сказать, — он прервал его, и Бруно улыбнулся ещё шире. — Дело не в уважении, Аббаккио. Вне лишних глаз мы — друзья, а не босс и подчинённый, так ведь? — спросил мужчина, осев на поручень, и блондин вновь кивнул, — я и в правду злился, но не потому что ты повысил на меня голос или вроде того. Меня задели сами твои слова, если говорить на чистоту.       Немного помолчав, он добавил: — Я почувствовал за собой вину.       Леоне изумлённо прищурился, взмахивая руками: — Вину? За что? Это целиком и полностью моя проблема, Буччеллати. Я не должен был так говорить с тобой и обязан был просто поблагодарить за доверие и новую должность.       Бруно положил сигарету на поручень и развернулся всем телом к Аббаккио, положив руку на его плечо. Мужчина мертвенно замер. — Нет, Аббаккио, ты всё сделал правильно. Я должен был согласиться с тобой, ведь это лишь твоё решение, — блондин был на добрую голову выше Бруно, но в эту секунду он чувствовал себя как никогда наравне с Доном, — меня возмутили другие твои слова. О том, что ты лишь солдат и за стенами этого дома у тебя нет жизни.       Леоне не знал, что ответить. Он в тишине раскрыл рот, глядя на свои ботинки. Бруно смущённо хлопнул ресницами. — Я не хочу, чтобы ты так думал, Аббаккио. Это просто ужасно. Быть может, я виноват в том, что ты так считаешь — за это я глубоко извиняюсь, — Леоне лишь шире раскрыл рот, чтобы ответить, но Буччеллати сильнее сжал его плечо, прося молчать, — ты — один из моих лучших друзей, и я не могу позволить, чтобы ты испытывал подобную ненависть к себе. Иначе я плохой друг, плохой Босс, просто плохой человек. — Что ты несёшь? — наконец воскликнул парень, возмущённо смотря на итальянца, — В том, что я испытываю, виноват только я. Ты прекрасный руководитель, и ты вытащил меня из той ямы, которой была моя прежняя жизнь. Честно говоря, в те моменты я и жить-то не хотел. Но пришёл ты, и… Чёрт возьми, никто и никогда не проявлял ко мне большей доброты, это ты понимаешь?       Скулы Буччеллати едва заметно заалели, но кроме этого ни одно движение не выдавало его эмоций. — Прости, что я кричу на тебя, но ты не оставляешь мне выбора, — он чуть успокоился, прикрыв веки, — я не хочу, чтобы мы поссорились ещё раз, или чтобы ты ненавидел меня. И, тем более, ненавидел себя за мои ошибки. — Я был на взводе, но я никогда не злился или ненавидел тебя, Аббаккио, — он поправил пряди у лица, — я и сейчас чертовски напряжён всей ситуацией, по правде говоря.       Леоне оглянулся на сверкающие звёзды, отсвечивающие прозрачными аквамаринами на матовом небе. — Иногда я не знаю, как ты держишься, но ты всегда можешь обратиться ко мне, — волнуясь за излишнюю фамильярность, он поспешил добавить, — или к любому из нас. — Я знаю. Я просто… Напуган, наверное. Всем тем, что происходит. Тебя, Фуго и Наранчу чуть не убили, а я был в десятках километрах от вас. По сути, я был тем, кто отправил вас на смерть. — Ты ведь знаешь, что это не так. К тому же — все мы живы.       Бруно взял тлеющую сигарету в руки и потушил ее о перила, когда Аббаккио вновь заговорил: — Я не знал, что ты куришь. Буччеллати мягко ухмыльнулся. Пепел начал развеваться по воздуху. — Это происходит очень редко. В основном, когда приезжает моя мать или наступает угроза войны.       В эту секунду из глубины дома раздался знакомый крик.

***

Несколькими минутами ранее.       Без Бруно и Аббаккио гостиная заметно опустела. Джорно всё же уговорил Мисту отнести Данте на кровать во избежании простуды, и вот в комнате остались только Фуго и Наранча. Как заметил сам блондин — во время их нахождения наедине всегда случается что-то плохое.       Наступило неловкое молчание, которое никто не хотел прерывать. Паннакотта заметно поник, но вскинул голову, когда услышал шлепок босых ног об пол. Оставив плед на кресле, Гирга попытался тихонько сбежать из помещения, без лишних слов или движений, но Фуго остановил его, встав следом. — Эй… Ты не ранен? — боязливо спросил он, и Наранча также боязливо повернулся, уставив на парня глаза, будто с картины Караваджо. Больной Вакх. Такие же выпуклые и огромные. — Что? — У тебя глаз опух. Наверняка ещё где-то покалечили, — он покрутил пальцем вокруг своего лица, после вокруг всего тела. — Тебе тоже досталось. — Джорно уже обработал мне раны. А ты всегда стыдился попросить о помощи.       Наранча похлопал себя по бёдрам обеими руками, переступая с ноги на ногу. — Вообще-то ты тоже, — он небрежно стащил с себя апельсиновую повязку и прикоснулся к месту рядом с виском, тут же зашипев, — но было бы неплохо. Степлером скроишь?       Фуго звучно усмехнулся, качнув головой. Он достал из комода небольшую аптечку, содержащую в себе перекись водорода, немного ваты, бинты, хлоргексидин и, кроме того, несколько пластырей. Несмотря на внутренности, от красной коробочки во всю несло спиртом, и Фуго брезгливо поморщился.       Кивнув другу, чтобы тот сел на диван, он устроился рядом, пропитав ватку пахучей жидкостью. Наранча машинально наклонил голову, позволяя ему разглядеть тёмно-бордовое пятно. Сосредоточенно прикусив губу, Фуго аккуратно прикоснулся к ране, но и этого хватило, чтобы Гирга вскрикнул и вскочил на колени. — Ай… Больно! — Терпи и не ёрзай — больнее будет.       Обработка головы проходила в полной, почти звучащей в ушах тишине, и только когда Фуго начал промакивать перекисью рассечённое веко, Наранча закатил глаза, получив новый подзатыльник. — Я же вижу, что ты хочешь мне что-то сказать. Давай уже.       Фуго не стал спорить. Видимо, он и в правду настолько предсказуемый. — Да я… Вообще — да. Я хотел спросить кое-что. — Валяй, я слушаю, — брюнет благосклонно махнул рукой, опасаясь движений головой.       Паннакотта напряжённо сжал другую руку в кулак, а сердце его начало биться заметно быстрее. — Что это было? Там, в полицейском участке.       Гирга будто разочарованно вновь закатил глаза, но за этим, как ни странно, ничего кроме хмыка не последовало. — Так и знал, что про это спросишь, — он подпёр подбородок локтем, — честно говоря — я не знаю. Просто вдруг разозлился, словно голова затуманилась. Ничего перед собой не видел, не понимал. Просто хотелось ударить кого-нибудь.       Фуго нажал чуть сильнее, и Наранча болезненно заскрипел зубами. — Ударить — это одно. А ты их чуть не убил. Что если бы Джорно пришёл на минуту позже и эти полицейские погибли?       Гирга измученно хлопнул себя по лбу, оставив ладонь на нём. — Но они ведь выжили, всё в порядке. Наш дорогой Подручный был тут как тут. — А если бы не был? — Да не знаю я! — Наранча откинул голову, отстраняясь от парня, — тогда они бы умерли, и получили по заслугам. Ты видел, что этот осёл делал, а?       Фуго постарался сдержать злость, но получалось плохо. Она каждый раз накатывала, словно цунами, накрывала с головой, и Паннакотта уже не мог адекватно мыслить. Всё начало происходить заново. — Они были безоружны, чёрт возьми! — блондин ударил себя на коленями, глядя другу прямо в глаза, и в тех тоже зажёгся небольшой огонёк злобы. — Да какая разница, безоружны или нет? Один — грёбаный извращенец, отброс. А второму было глубоко плевать, что его дружок-ублюдок творит.       Парень обвиняюще ткнул Фуго в плечо, вставая с дивана и надуваясь, будто воздушный шар, в области груди. — Не тебе решать — кому жить, а кому умирать, Наранча. Ты не Бог, — Паннакотта встал следом, — твоя сила — это твоя ноша и ответственность, и ты не можешь распоряжаться ею вот так, а после даже не пытаться оправдаться.       Брюнет яростно взмахнул руками, перед собой, пылая ясным пламенем. — Оправдаться? Оправдаться за что? За самозащиту? За то, что не хотел быть трахнутым этой мразью, или как?       Фуго застыл на месте, раскрыв рот. Не ожидая подобных слов, он почувствовал себя нехорошо, к горлу подступил ком, но парень через силу проглотил его. — Это не самозащита, придурок! Ты их чуть не убил! Да этот мужчина стал похож на соты, учитывая сколько пуль в него всадил Aerosmith, — он ткнул пальцем в ответ, подражая и передразнивая движения друга.       Наранча нахмурил брови, а на шее у него снова набухла вена. Показался уже известный Фуго оскал. — Ну извини, что перестарался, так уж вышло! Я разозлился, — на извинения не капли не похоже, со словами вытекала желчь. — Вот именно! Ты уже не ребёнок, нужно, чёрт возьми, сдерживаться.       Как только Фуго замолчал, Наранча замер, как и сам он секунду назад. Ухватился за фразу и не может выговорить ответ. Слова не собираются в предложения. Сделав несколько глубоких вдохов, Паннакотта, круша собственную гордость, развернулся и пошёл к выходу. Кто то из них должен быть умнее, и по определению это всегда был Фуго. Где-то сзади послышалось настойчивое «а ну стой», но парень через силу пропустил это мимо ушей.       Уже возле двери он услышал шорох и свист воздуха, будто кто-то занёс хлыст. Около его головы пролетело тёмное пятно, врезавшись в стену.       Повернув голову, он увидел нож, впившийся в обои. Столовый нож, которым Миста разделывал панфорте перед собранием. В мельхиоре моментально отразилась сирень глаз Фуго, его расширенные зрачки и трепещущие осознанием ресницы. — Кто бы, блять, говорил! — ругательства голосом Наранчи почему-то звучали неестественно, что лишь ухудшало положение.       Фуго развернулся к другу, раскидывающему вокруг слюну. Кулаки сжаты, плечи напряжены и подняты, грудь увеличилась в размере.       Под взглядом Наранчи, Паннакотта с трудом вытащил нож из стены, но брюнет даже не вздрогнул. Глаза его покрылись пеленой гнева, как и в прошлый раз, что пугало куда больше. Он не отвёл их даже когда Фуго начал стремительно приближаться к нему. Мышцы парня жгло, сердце разогналось до скорости самолёта. — Ах ты говнюк… — прорычал Паннакотта, хватая друга за запястье.       Тот начал изворачиваться, пытаясь освободиться из хватки и выступить в доминации, но ситуация была предопределена. — Кому-кому, но не тебе нести всю эту чушь про самообладание, Фуго! — прокричал Наранча ему в лицо, рукой наматывая круги вокруг её оси. Трюк с выворачиванием запястья в сторону большого пальца не помог, ведь Паннакотта был прекрасно о нём осведомлён.       Нож с хлюпаньем вонзился в ладонь Гирги, прямо между большим и указательным пальцами, пригвоздив его к деревянному столу, и брюнет, не выдержав, вскрикнул. Было видно, что он пытался сдержаться, но боль прервала любые попытки. — Что ты себе позволяешь?! — зашипел Фуго, схватив друга за край майки на спине, пока тот сжимал зубы и старался не завыть.       На секунду, рассудок парня прояснился, и он успел подумать, насколько он жесток и несправедлив, но все мысли тут же окутал туман, густой и вязкий. Этот непродолжительный момент здравомыслия вызвал вид щурящегося Наранчи, склонившего голову и скрючившего пальцы другой руки, словно тот держал в ней яблоко.       Собравшись с духом, Гирга дрожащей ладонью выдернул лезвие, и из раны мгновенно хлынула кровь. Уже которой раз за последнее время. Жидкость хлестала фонтаном и соскальзывала каплями по холодному металлу на пол. Откинув окровавленный столовый прибор подальше от себя, Наранча поднял передёрнутые дымкой зрачки. — Вот об этом я и говорил. Ты же чёртов псих! — он распрямил спину, пережимая сочащуюся из руки кровь другой, что несильно помогало, и жидкость продолжала скапливаться в небольшую лужу на полу. — Совсем крыша поехала? — огрызнулся Фуго, выставляя одну ногу вперёд, — не переходи черту. — Да что ты? — жмурясь от боли, парень встряхнул раненой ладонью, смахивая лишнюю кровь, — а разве я неправ? Погляди сам.       В его словах не было обиды, лишь чистая злоба и желание унизить. Он покрутил покрывшуюся алым по локоть кисть, и пара капель попали на Фуго, чего он даже не заметил, впиваясь взглядом в ранение. Пользуясь замешательством оппонента, Наранча изо всех сил замахнулся другой рукой, сжатой в кулак, проехавшись по щеке Пананкотты. Тот отшатнулся, хватаясь за скулу и яростно скалясь. Происходящее перестало его как-либо удивлять уже некоторое время назад. — Это ты всегда взрываешься чуть что, кретин. У тебя самого с головой не всё в порядке, и ты, при этом, обвиняешь меня во вспыльчивости? Серьёзно? — капли крови попали ему на губы, делая их ещё более алыми, нежели раньше. В каждом их движении читалась, если не ненависть, то неприязнь точно, — или это я забил профессора книжкой?       Перед глазами пронеслись воспоминания, которых Фуго хотел бы никогда больше не видеть. Ни слышать, ни видеть, ни вспоминать. Его горячность и безумие. Он пытался внушить себе, что он нормальный. Он пытался.       Перед ним уже не Наранча. Перед ним уже вообще никого нет. Чернота, распространяющаяся в его разуме, пожирающая сознание. Лишь удары и ощущение крови на пальцах. Неприятный холод на коже, ни капли не отрезвляюще.       Он бьёт в ответ. Так сильно, как только может. Метит в лицо, мстит за разбитое своё. Вкладывает всю свою резкость и боль в один удар. Всю злобу и гнев. Все чувства, скопившиеся в мыслях. Он слишком поздно различает вокруг фиолетовый, ядовитый дым, распространившийся по комнате. Едкий запах щекочет ноздри, заставляет голову кружиться, а слизистые раздражиться.       Будто по щелчку фотоплёнки, чёрная занавеса снимается и исчезает, предоставляя леденящую душу картину. Фуго пробирает озноб, и он обессилено падает на колени.       Любые звуки исчезают, заменяясь помехами и белым фоном, шум начинает пищать в его голове, как только слух ловит щелчок открывшейся двери, звонкие шаги и обеспокоенные голоса. Кажется, это кричит Миста. — Наранча!..       Вокруг него начинают собираться люди. Сначала Миста с Джорно, потом прибегают Бруно с Аббаккио. Все, кроме Джованны, держатся в стороне. Тот ворвался в лиловый яд, не страшась последствий. Вот Аббаккио удерживает Буччеллати, уже собиравшегося схватить Фуго за плечи. Его цирконовые радужки в страхе устремляются на него, забираются вглубь и стыдят, сами того не осознавая. Бруно смотрит со скрытым отеческим разочарованием, и Паннакотта вспоминает минуты и часы, потраченные Буччеллати на усмирение его гнева. Всё было напрасно. Но даже сейчас Бруно тянется к нему, пытаясь утешить, и только крепкая рука Леоне на его талии останавливает парня.       Фуго всё равно. Он видит лишь хватающегося за глотку Наранчу, царапающего собственное горло. Кровь растекается по шее и создаёт иллюзию, будто он разодрал её до мяса. На руке появляются пузыри, в спешке бегущие выше, к предплечьям. Гирга беспомощно раскрывает рот, словно рыба вне воды, и отчаянно пытается отползти дальше от Фуго, безрезультатно водя ногами по скользкому полу и падая головой на колени Джорно.       Паннакотта не помнит, что произошло дальше. Не помнит наспех оживлённого ножа, ставшего маленькой ящерицей. Того самого ножа. Не помнит переноса антител в тело Наранчи. Не помнит его первые глотки воздуха и размазанную по всему телу кровь.       Он выбегает из комнаты, а после и из дома. Садится в первый попавшийся автобус, держится красными руками за спинку впереди стоящего кресла и прижимается лбом к пластмассовой её части. Картинка за окном размыта, человеческие фигуры вихрем проносятся мимо него, а пассажиры искоса пялятся на задыхающегося парня.       Автобус не довозит его до дома, и ему приходится несколько минут идти пешком, то и дело опираясь о могучие деревья вокруг, оставляя за собой кровавый след. Трясущимися руками отпирает дверь и вваливается в дом, чуть не падая на пороге.       Он роняет себя на тумбочку в прихожей и ставит локти на колени, закрывая липкими ладонями лицо. Чувствует железный запах на своей коже и обрывается на полу-вздохе. Глаза начинают неприятно щипать, и вскоре слёзы скатываются по щекам. Он не хотел этого. Не хотел плакать.       Он держится в безмолвном плаче столько, сколько позволяет самообладание, но, по итогу, всё равно заливается громким рыданием, которое мантрой расходится по прихожей.       Через некоторое время перед парнем появляется сгорбленная фигура и толкает острым клювом в плечо, безмолвно спрашивая, в чём дело.