Из другого мира

      Ло Бинхе вернулся раньше времени. Пожалуй, это было впервые в жизни Шан Цинхуа, когда он предвидел неожиданный поворот. Если раньше баги Системы ловили Самолета врасплох, то сейчас он буквально предсказал то, что может пойти не так. И Шан Цинхуа мог гордиться собой, он так хорошо вжился в мир, что теперь вполне мог уже предсказать дальнейшие ходы и своих оппонентов, и даже того, кто практически являлся богом ЭТОГО мира.       С другой стороны, тут любой человек с мозгами бы догадался, что может пойти не так.       Шан Цинхуа вместе с остальными лордами наблюдал, как Шэнь Цинцю загоняют в ловушку. Точнее, остальные, может быть, и не понимали это в полной мере, но чувствовали. Ци Цинци в бессилии вмешаться сжимала кулаки, не отводя взгляда от Цю Хайтан, что бессовестно крутилась возле высокого молодого парня, заглядываясь на него и бесстыдно краснея. И Шан мог понять свою шимей. То, что творилось на площади, не поддавалось никаким объяснениям. Шэнь Цинцю пытались поймать в ловушку, оклеветать и объявить преступником. Даже учитывая то, что ЭТОТ Шэнь Цинцю ничего не сделал из того, в чем его пытались обвинить. Лю Цинге стоял живой и здоровый рядом с ним, те домогательства к ученице предъявить братцу Огурцу нельзя было при всем желании — он относился к своим ученикам в равной степени, не притесняя и не наказывая сверх необходимого. Его можно было бы назвать образцом, коим оригинальный Шэнь Цзю не являлся, но каким был Шэнь Юань.       И Шан Цинхуа в недоумении стоял и смотрел на те нападки, коим подвергался его товарищ.       Он был в растерянности. Нет, конечно, его «сын» не нуждался ни в дополнительных поводах, чтобы желать смерти своему «врагу». В конце концов, несмотря на все те злодеяния, в которых обвиняли Шэнь Цинцю, было одно, которое нельзя было бы оправдать в глазах Ло Бинхе.       Оригинал был милым парнем снаружи и расчетливым тактиком внутри. Мстительная натура демона проявила себя после посещения Бездны. Прирожденный талант заклинателя позволил ему жить на протяжении долгих лет в буквальном аду, где его природа нашла свой выход. Плюс ко всему, стальная воля Ло Бинхе позволила ему подчинить себе опаснейший артефакт — Синьмо.       Так было в оригинале, а учитывая то, что происходило сейчас в Цзиньлане, у Шана не оставалось сомнений.       Все, начиная от болезни, заканчивая выкриками одного сеятеля, было спланировано.       Все это было спланировано заранее.       И думалось ему, что Ло Бинхе мог быть связан с этим.       Может, несмотря на то, что обвинять Шэнь Цинцю просто не в чем, была придумана такая вот стратегия поклепа. Кроме того, что учитель сбросил своего ученика в Бесконечную Бездну, никаких преступлений на нем и не было. И в свою очередь, Ло Бинхе не мог использовать этот факт в свою пользу. Если бы он рассказал об этом, стремясь уличить здесь и сейчас Шэнь Цинцю в гнилой натуре, то на общем фоне происходящего Шэнь бы поведал о полукровке. Может быть, ему бы и не поверили, но сомнения имеют в себе природу заседать в сердцах людей, подтачивая веру, и это бы рано или поздно, но стало бы достоянием всего заклинательского мира.       Так что лучше всего кидать одну ложь поверх другой. Накладываясь слоями на человека, она давит его к земле, и, выпутываясь из одного, он будет обречен повязнуть в остальных, не имея шанса самостоятельно выбраться, оправдаться. Поэтому, Шан Цинхуа, Юэ Цинъюань, Лю Цинге, Ци Цинци, да и все остальные люди на площади наблюдали картину того, как бессмертного и благородного лорда Цинцзин втаптывали в грязь, «обнажая его истинную сущность» — лицемерный убийца целой семьи и ученик маньяка.       «В самом деле, это мог бы сделать его малыш Ло. В оригинале, Ло Бин-ге так и поступал со своими соперниками и врагами. В частности, так он поступил со своим учителем, но там то сцена разоблачения злодея перед другими лордами происходила иначе», — думал Шан, слушая очередные неожиданно открытые факты о горном лорде, — «А здесь какой-то сумбур».       И к тому же, больше всего нападает старый глава Хуаньхуа. Не было ничего удивительного в том, что появилась Цю Хайтан, которая стала раскрывать всем остальным главам пиков печальную правду о прошлом Сяо Цзю. Но вот старый глава вызывал у Шана все больше и больше вопросов. В нем было что-то не так. Но что? Его размышления прервал рассказ Цю Хайтан.       «Раб, убившего своего благодетеля и пошедшего на обучение к отъявленному мерзавцу. Это должно было очернить имя Шэнь Цинцю если не перед его братьями и сестрой, то перед остальным народом. И все, что было сказано, только слова о прошлом Шэнь Цинцю были правдой. Черт, дело дрянь. Все очень и очень плохо», — разнеслось в голове Шана.       Шан Цинхуа буквально кожей чувствовал, что это дело плохо кончится.       Кроме этого монолога от Цю Хайтан не было ничего, что можно было бы доказать. Но, похоже, раз не было никаких еще улик, они решили перейти к более «эффективному методу» — клевете. Взяли кусок правды и сдобрили небылицами.       И теперь ложь стала правдой. Шэнь Цинцю стал без вины виноватым.       А народ уже жаждал его смерти.       Смерти человека, что пришел только вчера в этот город, о котором они ничего не знали.       Но это было уже не важно.       Шэнь Цинцю держался до последнего, а Шан Цинхуа наблюдал со своей позиции зрителя, не отводя от него глаз. Черт возьми, все шло к тому, что лорда Цинцзин обвинят по каким то глупым наводкам. Они уже этим откровенно занимались. И теперь адепты Хуаньхуа откровенно обнажили свои клыки. Старый глава дворца Хуаньхуа, как и Цю Хайтан, налетал на бессмертного лорда со всех сторон. Сначала они вдвоем кидали слова, что можно было бы принять за пассивную агрессию, спрятанную за маской простого любопытства. Но чем дальше шел диалог, тем яснее становилось то, к чему они ведут, чего хотят добиться. Маленькие глупенькие ученицы говорили о своих подозрениях прямо и нахально, зная, что за такие слова в такой ситуации им ничего не будет, ведь старый глава всем своим видом выказывал пренебрежение, если не презрение к Шэнь Цинцю. А если учитель показывает такое отношение, то и ученики будут также себя вести. И на общем фоне ненависти братец Огурец проигрывал.       Шан Цинхуа всем своим видом держал роль немого недоумения, а внутри боролся со злостью. Черт, все было так не вовремя, и так не к месту. А эти слова о якобы «вине» лорда и его участии в продвижении эпидемии были пустыми в своем основании. Только вот карты были разыграны умело. Жители, настрадавшиеся от лишений и болезни, были готовы разорвать любого, кого бы им ни кинули. И под натиском толпы даже правый ничего не сможет поделать.       Старый глава безусловно играл грязно. И Шан знал, что этот мужчина виновен во многих подобных ситуациях, что происходили до этого дня. Возможно, поэтому Самолет поддерживал жажду мести Мобей Цзюня и помогал ему в ослаблении секты. И сейчас, глядя на то, как его товарища пытаются запрятать в водную тюрьму, Шан хотел треснуть этого деда, намотать его седые волосы на кулак и пару раз долбануть его лицом об колено. Шан видел такое в фильмах, выглядело это болезненно. От гневных мыслей его спасло только то, что Лю Цинге вытащил оружие. После и Юэ Цинъюань показал свой нрав.       И все накалилось настолько, что напряжение чувствовалось всем телом. Не только потому, что оружие шисюна Юэ обладало непревзойденной силой. А скорее потому, что вся ситуация выходила из-под контроля главы секты.       Только лишь добровольная сдача Шэнь Цинцю немного разрядила обстановку. Но видя то, с каким презрением неоперившиеся птенцы смотрели на благородного бессмертного, Лю Цинге и Ци Цинци хотели разорвать зарвавшихся учеников на месте. Так, по крайней мере, думалось Шану. И он в целом так разделял их чувства. В какой-то мере, он сам был в таком же раздражении, что и они. И только взгляд Шэнь Цинцю и короткий кивок в его сторону выдернул Самолета из ступора.       Этот жест и долгий взгляд, которым одарил его пленник, значил лишь одно. План Ц вступил в свою силу. Шан Цинхуа теперь должен проследить за растением, пока лорда Цинцзин будут держать в тюрьме.       Что ж, это было то, что могло произойти, и к чему Шэнь и Шан готовились в течение последних лет.       Теперь была очередь Шан Цинхуа действовать.       Он должен проследить за цветком, от которого теперь зависела жизнь заклинателя. Ведь если предположения по поводу оригинальности сюжета все еще верны, то Ло Бинхе просто так не отпустит своего учителя, и тогда водная тюрьма станет в прямом смысле местом казни Шэнь Цинцю. …       Смотря на маленькие плоды таинственного растения, Шан заволновался. Лорд спешил, ведь сколько времени в запасе у Шэнь Юаня он не знал, а в условиях неизвестности нервы заклинателя пошатывало только так. Та сцена была не запланирована, и кто знает, что там эти агрессивные малолетки сделали бы с его шисюном. Вспоминая искаженные лица адептов Хуаньхуа, Шан добавил еще удобрений. Самолет точно не помнил, как он прописывал это растение и знал о его свойствах со слов братца Огурца. В их редкие визиты они обсуждали лор книги, в которой автор плохо, если не совсем, разбирался. Было очень приятно слушать, как этот парень, закрывая лицо веером, рассказывал о том, что было в книге Самолета. Братец Огурец очень внимательно читал то, что писал Шан. Он внимательно следил за сюжетом и за каждым новым артефактом, что появлялся из-под пера писателя. И слушая то, как Шэнь Юань рассказывал Шан Цинхуа о том, что одна ветка по сценарию пересекалась глупо и необоснованно с другой, было немного приятно. Этот человек хоть и не желал этого признавать, но искренне ждал глав от Самолета и читал их все. И вдумчиво рассматривал все то, что придумывал и добавлял Шан по мере продвижения основной линии по канве истории. Шэнь много рассказал Шану о том, что собирался сделать, и просил все запомнить на случай, если что-то пойдет не так.       И сейчас Шан лихорадочно вспоминал о свойствах чудо-травы, которую Шэнь Цинцю выращивал три года в пещере, далеко от людских глаз и ушей. Он продолжал сыпать удобрение, молясь в душе, чтобы это сработало.       Черт возьми, если эти чертовы дети что-нибудь сделают Шэнь Цинцю, то он, Шан Цинхуа, будет виновен в смерти своего земляка. И тогда он не только не сможет выбраться из заварушки, до которой уже не ясно, сколько осталось времени, но и на его совесть ляжет тяжкий груз. Если он не сможет вытащить братца Огурца из этой передряги, то останется только гадать, что тому придется пережить.       Даже сам факт того, что бессмертного лорда знаменитого клана заперли в водной тюрьме, где всегда держали самых опасных заклинателей за недоказуемый поклеп, был унизителен. Лю Цинге стал еще более агрессивным. Ци Цинци ругалась чаще обычного, хотя если раньше она скрывала свое недовольство, то теперь открыто его выражала. Послушав один раз то, как эта женщина называла дворец Хуаньхуа и его главу, Шан Цинхуа прыснул и сложился пополам. Его шимей однозначно знала, как описать этих лицемеров. Му Цинфан после произошедшего в Цзиньлане высказал беспокойство за здоровье Шэнь Цинцю:       — Его здоровье ухудшилось в последние дни пребывания в этом городе. Искажение ци может настигнуть его в любой момент, да и общая слабость от неисцелимого яда только усугубит всю ситуацию. Надо его вытащить оттуда как можно раньше или хотя бы получить жетон на посещение.       На все слова Юэ Цинъюань равнодушно кивал. От прежнего дружелюбного тона не осталось и следа. В моменты обсуждения с Му Цинфаном того, что произошло в городе в последние два дня, на лице шисюна Юэ появлялась расстерянность и негодование. Он долго разговаривал с Лю Цинге, обсуждая то, что тот знал. Смотрел на записи шиди Му после того, как тот уходил к себе, проверять состояние трех монахов. Тех пригласили к себе на пик лорды, и одной из причин такого жеста стал захват в заложники их брата. Шан Цинхуа, как и его шисюны, шиди и шимей, прямо не говорили этого, но им и без слов было ясно, что все обвинения были построены на клевете. И их желание освободить Шэнь Цинцю вызывало в душе Шана гордость за его земляка. Чужая радость как своя, он был счастлив видеть, как его дети готовы защищать своего брата до конца, веря без капли сомнения в невиновность Шэня. Это трогало до глубины души.       И он также решил приложить все усилия, чтобы вытащить товарища и шисюна из дворца Хуаньхуа.       Шан запросил разрешение на пропуск, но его обещали выдать не ранее, чем через неделю. Губы невольно сжались. Он не мог столько ждать. Растение было в самом соку, и если пройдет столько времени, то в этом уже не будет никакого толку. Нужно передать послание, чтобы Шэнь Цинцю знал. Может быть, он найдет способ выбраться оттуда и так успеет добраться на пик.       Прибыв на пик Аньдин, Шан отправился прямо в кабинет, закрыл дверь и сел за стол. Вдох, выдох, рука потянулась за чистым листом бумаги. Тушь растиралась так быстро и рвано, что края рукавов сильно запачкались. Но это Шана совсем не волновало. Он пододвинул листок бумаги еще ближе, макнул кисть в тушь и невольно задумался.       То, что он хотел сказать, вопросов не вызывало, но как сделать так, чтобы никто не понял, что там сказано? Письмо к «преступнику» проверят, а учитывая, как старательно старались опорочить имя Шэнь Цинцю, то письмо точно проверят. Прямо писать то, что нужно передать нельзя, а если говорить иносказательно, то есть риск, что сам адресант не поймет то, что ему говорят.       Шан Цинхуа вновь задумался, и отодвинул руку от бумаги.       «А что если написать то, что не поймут другие, но поймет только Шэнь Юань. И использовать для этого ТО письмо, что его земляк поймет без труда» — и рука Шана стала выводить слова, строящиеся в предложения, одним за другим.       Решение пришло само собой. На сайте, на котором писал и выкладывал свои произведения Самолет часто выходили иностранные новости. Ну-у, иными словами, они выходили на английском. И вышло все так, что среди людей, что обсуждали их, оказался его главный хейтер. А после Самолет нашел кое-какие статьи, переведенные неким Огурцом. Так что, если Самолет напишет послание на английском, хоть как-то, но Шэнь Цинцю поймет, что ему хотели сказать. Шан напряг свои мозги, вспоминая все те правила грамматики и весь словарный запас, что у него был.       В итоге, послание вышло комканным, и Шан, глядя на него отметил, что если товарищ поймет его правильно, то это будет чудом, не иначе.       Сложив листок бумаги, Шан Цинхуа столкнулся с еще одной проблемой. Как передать послание? Если письмо прочтет недоброжелатель, то есть шанс того, что он попытается расшифровать. А так как в этом мире никто не говорит на языке, даже отдаленно похожим на латынь, то никто и никогда не поймет, как его прочесть. В этом случае могут и выкинуть послание, желая насолить пленнику. Ученики Хуаньхуа в тот день выглядели так, что об их благоразумии не могло идти речи. Нужно найти доверенное лицо, которое передаст послание.       И так Шан Цинхуа обратился к единственному человеку из секты, кто уважал горного лорда.       — Это очень срочное письмо, — передавая сложенный лист Гунъи Сяо, сказал Шан Цинхуа, — Передай его лорду Цинцзин как можно скорее, это очень важно.       — Но вам ведь скоро выдадут жетон на посещение, — произнес Гунъи Сяо, неуверенно глядя на сложенный в несколько частей листок, — И потом, вы можете попросить передать кого-нибудь еще.       — Прошу, больше никто этого не сделает, а ждать недели до того, как мне выдадут пропуск, я не могу. Сделай это для мастера Шэня, — сказал Шан, стараясь говорить твердо, в то время как внутри него все качало из стороны в сторону будто при ветренной погоде.       Гунъи Сяо еще некоторое время помялся, но все же взял письмо и спрятал в рукаве.       — Хорошо, лорд Шан, я передам, — сказал адепт, сложив руки в почтительном жесте.       После он пошел к себе. Глядя в спину юноши, Шан нервно теребил испачканные рукава.       «Лишь бы все прошло гладко», — подумал Шан, доставая меч. Путь до Цан Цюн был не близкий, а полет занимал меньше времени. …       Мобей Цзюнь осел на заснеженную землю. С уголков рта текла тонкими струйками кровь, а костяшки пальцев были в ссадинах. По внешнему виду нельзя было сказать, что это последствия от свирепой схватки с другим демоном.       Ну-у, ладно. Полудемоном.       Ло Бинхе заявился в Северные пустоши, как того и требовал сюжет. Согласно сценарию, Мобей Цзюнь и Ло Бинхе сразились. И, как и было написано по канону, Северный король проиграл. Мобей Цзюнь был вынужден признать поражение, что он и сделал.       Мобей стал подчиненным Ло Бинхе.       Шан Цинхуа видел всю схватку от и до, но боялся высунуться из своего места. Не потому, что боялся косого взгляда своего господина. А потому, что бывший ученик его шисюна мог запросто прибить перебежчика.       Мог.       И сделал бы это.       Особенно, после того, что произошло.       Шан Цинхуа был уверен в этом своем предположении.       Шэнь Цинцю упал с огромной высоты, и, несмотря на то, что его поймали, он погиб. Шан не видел этого, но слышал то, что рассказывал Лю Цинге. Весь его вид словно говорил о том, в какую бурю угодил шисюн Лю.       Конечно, с того дня прошло много времени.       И еще больше — с момента раскрытия шпионажа лорда Аньдин.       Дворец Хуаньхуа был в ярости. Если говорить еще точнее — в ярости был старый глава. Адепты, сторожившие преступника, погибли, а предполагаемый виновник умер. Конечно, секта пыталась обвинить мертвого в убийстве невиновных, тем более — Шэнь Цинцю уже не мог сказать ничего в свое оправдание. Накануне его оклеветали, и решили пойти по накатанной схеме еще раз. И все было бы идеально, если бы им кое-что не помешало. Или кое-кто.       Но это уже никак не касалось Шана.       По началу.       А после Шан Цинхуа разоблачили в шпионаже.       И он сбежал.       В это время единственное место, куда мог податься заклинатель, были северные земли. И Шан был несказанно удивлен, когда даже после раскрытия игры на стороне, Мобей оставил его в ряду своих слуг. Хотя, он это называл «подчиненный», но по факту, Шана колотили за каждую провинность, как рядового служку. Иногда, когда он не совершал никаких промахов, ему все равно прилетало. И как бы он не лебезил и не выслуживался перед другими, но это не помогало надолго. Максимум, на день-два. А после все начиналось по-новой.       И теперь Шан наблюдал, как его господин оказался потрепан протагонистом истории. Это вызывало внутри человека смешанные чувства. Смотреть на то, как сражаются твои «дети», было необычно и странно в некоторой мере. Он не знал, как ему быть и что делать. И все, что ему пришло в голову, после того, как Ло Бинхе ушел обратно, так это подойти к демону, сесть рядом и осторожно просмотреть места ударов. Часть одежды порвалась, а на вечно открытой груди, на которой демон никогда не запахивал одежду до конца, как полагается, было несколько царапин. И Шан, доселе руководствующийся лишь моделью угодливого слуги, рьяно выполняющий любой приказ, и даже не смотря на то, как с ним обращался его господин, со вздохом потащился за аптечкой. Оставил он Мобея в его покоях, а сам потопал в свои. Там человек хранил мази и снадобья. На черный день. Но по факту, после такого финта от главного героя, этот день мог и правда стать последним. Мобей Цзюну навалял главный герой, что было неслыханно для доселе непобедимого демона. Кто знает, может в приступах ярости его король позаморозит всех, кого увидит. А может и нет. Но смириться с поражением для него будет тяжело. И он не захочет самостоятельно лечить свои раны, уповая на силу регенерации. Его гордость оказалась убита, и идти в свою нору зализывать раны Мобей Цзюнь не стал бы просто из упрямства и принципа. Ему нужно было время, чтобы принять новый порядок вещей. А судя потому, что видел Шан, это займет много времени. И все же, в таком случае лучше не пускать дела на самотек.       И поэтому, который раз уже, Шан наплевал на свои слова о том, что он не будет лезть в жизнь своих персонажей, в особенности — в жизнь Мобей Цзюня. Опять все сложилось не так, как он рассчитывал. Опять он, как мать Тереза, шел помогать всем, кто сильнее его.       Сначала Шэнь Цзю, которому Шан Цинхуа пытался дать совет, касаемый искажения ци.       Потом Шэнь Цинцю, для которого он бегал каждый раз присматривать за самодельным садом.       Теперь Мобей Цзюнь.       Шан всегда привык заботиться о себе самостоятельно, проблемы других его не должны были трогать. Но что-то стало меняться внутри этого человека, и теперь он не мог равнодушно смотреть на героев своей книги.       «Это всего лишь персонажи книги, воссозданные СИСТЕМОЙ. Они не живые люди», — каждый день в течение многих лет говорил он себе. И каждый раз не мог не видеть в них людей. Живых людей, личностей со своим особенным характером, мечтами и надеждами, привычками и заморочками.       Перемены, меняющие всю историю от начала и до конца, не обошли и Шан Цинхуа. Хотя он не хотел верить в то, что сам менялся на протяжении многих лет. Самолет придумывал сто тысяч объяснений для всего, что видел и слышал, искал оправдания для всех своих поступков, когда совесть грызла его изнутри. И убеждал себя раз за разом, что если он оказался в теле предателя, то должен им быть до конца, пока не станет совсем горячо.       «Шан Цинхуа будет делать все, что нужно, лишь бы угодить Мобей Цзюню».       Так он убеждал себя, когда сидел перед Мобей Цзюном и перебинтовывал его руку. Несколько минут назад демон долго и яростно смотрел на него, ругался и прогонял. Но все же Шан остался, чем взбесил Мобея еще сильнее. Но несмотря ни на крики, ни на попытки отпихнуть его, заклинатель схватил демона, усадив его на кровать, давя всем своим весом. И, в конце концов, вся перепалка сошла на нет. Вроде как. По крайней мере, теперь, после промывки ран, когда Шан наносил мазь на кисть демона, тот не брыкался, молча снося все махинации, проводимые с его телом. Его синие глаза смотрели на то, как узкие ладони человека брали баночку, собирали немного мази, наносили на ссадины и растирали, распространяя ее на все поврежденные участки кожи человеческое тепло. Про себя Шан отмечал, что ладони его господина были приятными и прохладными на ощупь. Их хотелось трогать снова и снова, но он не решился бы дать волю своим желаниям. Тем более таким. Ему еле-еле удалось усадить лорд-демона и заставить того принять помощь. Если бы Шан Цинхуа стал просто залипать на каждой мелочи, то Мобей бы тут же его убил. Даже то, что человек забинтовывал кисти, делало лицо холодной скульптуры хмурым с каждой оборотом ткани вокруг кожи рук. Когда Шан закончил с одной кистью, он перешел ко второй.       Молчание тянулось плавно и медленно и закончилось после того, как Шан завязал бинт и, взяв полотенце, потянулся к ранам на груди демона. Тут Мобей решил выйти из оцепенения. И перехватив руку гневно произнес:       — Что ты делаешь?!       Глаза Шана округлились от острой боли, когда демон сжал его руку. Он попытался ее выдернуть из захвата, но добился лишь того, что его сжали еще сильнее.       — Ваше Величество, — произнес Шан Цинхуа, стараясь перетерпеть боль и не выдать ее на своем лице (что выходило не очень хорошо), — Ваш слуга должен позаботиться о господине. После такой серьезной битвы на вас живого места нет.       — В этом больше нет необходимости, — бросил Мобей, и уже собирался встать и уйти, но не смог.       Шан Цинхуа опять не дал ему это сделать, схватив его плечо. Мужчины так и застыли в такой вот глупой позе, где один держал за руку другого, не давая второму шанс на ответные действия. Мобей потемневшим взглядом окинул тонкую кисть, схватившую его, и перевел его на лицо заклинателя. Шан всем своим видом старался показать, что никуда он демона не отпустит, пока не закончит то, что начал, а демон бросал холодные взгляды, в который читалось что-то среднее между раздражением и гневом.       Возможно, что они бы так и стояли, если бы Шан все же не сдался. Он отпустил руку, державшую его короля на месте, а второй отбросил полотенце.       — Хорошо, этот слуга понял вас, ваше величество. Простите его за дерзость, — сказал лорд, склонив голову и подняв свободную руку в том же почтительном жесте, что и всегда, — Слуга хотел лишь сделать, как лучше. Он не желал разозлить вас. Прошу прощения.       От этих слов на лице Мобея застыло тупое выражение полного непонимания. Шан воспользовался этой секундной заминкой и освободил свою руку, на которой теперь расцветали фиолетовые пятна. Шан быстро поднял полотенце, схватил все баночки и оставшиеся бинты, быстро поклонился и вышел из покоев, оставляя демона одного. Мобей перевел на спину заклинателя взгляд, но так ничего и не сказал.       А Шан Цинхуа, не оглядываясь, закрыл за собой дверь. Последующие дни Мобей Цзюнь не звал к себе человеческого слугу.