Между строк

      Им бы поговорить серьезно после всего этого, но вот так тоже пока хорошо: стоять на освещенной утренним солнцем кухне, близко-близко, в полуобъятии.       Сережа снова навалился на Диму и расслабился в кольце его рук. Тому уже столешница в копчик впивается, но он ни за что не собирается прерывать этот странный момент их единения, только прижимается губами к виску и шепчет какие-то незначительные глупости. Что они со всем разберутся, что все утрясется, что все будет хорошо. Сережа, кажется, верит — Дима чувствует его улыбку на своих ключицах в вырезе домашней футболки. Он мягко гладит сгорбившегося в своих объятиях мальчишку по плечам и чувствует, как того отпускает. Дима не знает, надолго ли: Сережка эмоциональный и порывистый, и хоть в этом его невероятная привлекательность, никогда не знаешь, чего ожидать дальше. Дима успокаивает его, но ему кажется, что и себя тоже: самому хочется верить, что буря миновала, что все образуется.       Сережа крепко сжимает в пальцах плотный хлопок на его спине и шумно выдыхает, обжегши горячим дыханием беззащитное горло.       — Ну, что, Сереж?       Горошко, будто нехотя, отстраняется и делает шаг назад, но глаз на Диму не поднимает.       — Запутался?       Серёжа кивает.       — Сильно?       Еще раз.       — Будем вместе распутываться?       Такими темпами лохматая макушка вообще отвалится, так сильно Серега принимается кивать. Он знает, что Дима тоже что-то там у себя в голове сложное нарешал. Что-то вроде: не трогать, дать время, не давить, оставить в покое.       Если Сережу не трогать и оставить в покое совсем, он сварится в собственном соку приблизительно за пару дней, дойдёт до кипения и отчебучит какой-нибудь номер. Он сам за собой это знает, поэтому решает, что пора начать вести себя, как ответственный взрослый. Сейчас он будет заикаться, прятать глаза и нести чушь.       — Дима.       — Ммм?       — Ты что, совсем не злишься?       — Злюсь.       — Да ты что? — Сережа поднимает скептически бровь.       — Да, — говорит Дима так, будто это само собой разумеющееся, и как вообще Серёжа не догадался? — На себя.       Парень вообще теряется. Смысл беседы начинает от него ускользать.       — Ты вообще при чем?       — Мы же об одном и том же говорим?       — Да обо всем.       — Ну, хорошо, — Дима задумчиво чешет подбородок. — Начнём с того, что однажды я что-то там себе нафантазировал. Придумал то, чего нет.       — Что же ты такое придумал? — Сережа все еще недоверчиво на него поглядывает, прищурив глаза.       Дима молчит какое-то время, собираясь с мыслями.       — Что есть что-то, чего на самом деле не существует. Не стоило тогда...       Серёжа сам сотню раз задавался подобным вопросом: не придумал ли он себе все это? Заинтересованные пристальные взгляды, теплую улыбку, дикое напряжение между ними и взаимное притяжение. Когда человек, который занимает все твои мысли, стоит рядом, только руку протяни, но, вроде как, права не имеешь, внутри сами рвутся тросы и канаты, которыми удерживал себя столько времени. А когда этот человек сам делает шаг навстречу, забываешь о том, что вообще имелись хоть какие-то тормоза. Сейчас Серёжа понимает, что в ту ночь в Диминой отзывчивости, а потом и напористости видел отражение своих собственных чувств.       — Стоило.       — Смотрите, как ты заговорил, — Дима мерит гостя острым взглядом. — Видел бы себя в то утро.       — Знаешь, со мной не каждый день такое происходит.       Сергей собирается с мыслями. Он отходит еще немного, усаживается за стол, сложив на темном деревянном полотне руки, и, уткнувшись в них лбом, будто обессилев, тихо продолжает:       — Сначала думаешь о ком-то. Очень долго, а этот кто-то очень далеко. А потом вдруг близко, и вообще понять не можешь, что происходит и на самом деле это вообще, или ты бредишь.       — А потом реальность обрушивается, — Дима меняет гнев на милость — понимает. Конечно, он понимает.       — Да.       — И часто ты думал... о чем-то таком?       — Порядочно, — Серёжа поднимает голову и прямо смотрит ему в глаза.       — Как интересно. Когда ты приехал кино смотреть — это тоже?       — Так!       Дима прячет хитрую улыбку.       — Чеботарёв, я знаю, что произвожу впечатление безответственного пиздюка, но можно хотя бы не в глаза?       — Прости-прости.       — Стебешься, — снова этот лисий прищур.       — Естественно.       — Тебе смешно?       Серёжа начинает выходить из себя. Он тут душу вывернуть пытается, значит, а над ним смеются?       — Нет, прости. Правда. Просто стараюсь разрядить обстановку. Продолжай.       Серёжа смотрит на Диму снизу вверх, набирает воздуха в грудь и выдыхает:       — Я… Забыл.       Смеются они уже вместе.       Ладно, вернутся еще к этому. Дима знает, что им нужно серьезно поговорить. Тема чувств для них обоих не проста, хоть и крайне актуальна, но теперь это может подождать, благо, Серёжа его хотя бы на порог своей души пустил. Даже свечку выдал, горе луковое, чтобы Дима в потемках не потерялся. Только, вот беда, свеча что-то чадит периодически.       — Давай так. Не будем торопиться, пусть все идет своим чередом, — Дима становится рядом и проводит раскрытой ладонью по ссутуленной спине. — Договорились?       — Да, — тихо отвечает Серёжа, уткнувшись макушкой ему в бок. — Да, хорошо.

***

      Ночь и тишина, данная на век... И ветер какой-то прохладный, и не комильфо сидеть этой самой ночью на жопе посреди улицы в центре Москвы. Даже если уже лето. Даже если просто с приятелем на самокатах решили немного прокатиться, ну и... вот.       Телефон плечом к уху прижимать тоже неудобно, но руки заняты: Сергей пытается ощупать колено на предмет степени пиздеца.       — У меня один вопрос, — тон голоса Димы в трубке охарактеризовать сложно. Он то ли взволнован, то ли очень раздосадован.       — А.       — Вы чем там заняты?       — Гуляем.       — Днем гулять вы не можете, конечно.       — Да так вышло.       — Ты хоть не убейся там, пожалуйста.       — ...       — Сереж?       — Поздно.       — Так, — теперь точно взволнован.       — Да нормально. Ну, дырка новая на джинсах.       Пролетел он, правда, порядочно, да и коленкой приложился тоже нехило. Серёжа морщится, но совсем не от боли — царапина на самом-то деле, он просто вдруг представил, как Дима прикладывает руку к лицу.       — Ты точно в порядке?       — Да. Порядок, мы уже по домам скоро.       — Хорошо.

***

      Сережа хромает к дому и все не может выкинуть из головы одну вещь. Она, голова его дурная, вообще скоро лопнет от натуги: столько в ней мыслей одна другой путаней.       У них с Димой как-то до странного долго слишком все по-нормальному. Ну, для них долго, с этими вечными недомолвками и экивоками. При этом ровно так, тепло. Но, все же, странно. И вот интересно: до каких пор это будет продолжаться? Когда они начнут бесить друг друга? Ладно, когда Дима уже задолбется с ним?       У него есть прошлое, настоящее, есть люди, которых он знает долгие годы, Сережа не имеет право его у них отбирать, но не перестает думать, что неприлично мало обо всем этом знает.       Хотя, какие вообще у него права? Он и сам-то не сильно много о другой стороне своей жизни рассказывает. Да и как?       Не приведёт же его Серёжа завтра с друзьями и родителями знакомиться, в самом деле? Ага. В каком качестве? Они вообще кто друг другу? Эти странные недоотношения выбивают его из колеи. Тот неоконченный разговор тоже не выходит из головы. Каждый раз, когда кажется, что нашлись силы поднять снова эту тему... оказывается, что язык прирос к небу и: «Сережа? Что?» — «Нет-нет, ничего». А потом он срывается и вытворяет очередную хренотень: пропадает неизвестно где и с кем, ни слова при этом ни говоря. А должен? Диме это надо вообще? Он же не спрашивает.       «Какой же ты, Серёжа, тупенький. Еще пара вывертов, и тебя на хуй пошлют». Так-то он, вроде бы, откровенно говоря, и не против, но это будет явно не приглашением продвинуться на новый уровень отношений, а самый натуральный посыл в дорогу дальнюю.       Иногда Серёжа думает: «Когда-нибудь я обо всем расскажу, сам расспрошу, и не нужно будет ничего придумывать и строить домыслы», а иногда: «Никакого когда-нибудь не будет», «Как долго это продлится? Зачем я ему?», «Что между нами?».       И об этом спрашивать он тоже не хочет, что за херня вообще? «Дима, я тебе кто?» А Дима ему? Дима своих чувств не скрывает, но понимает ли, как непросто ему придется? Что до Сережи...       Так. Так. Дима... Дима ему... Нравится? Нет, не так. Это все по-другому. Уже по-другому. А еще, иногда Серёже бывает очень стремно. Ему кажется, что только им с Димой выдадут совместный эфир, как станет вообще все и всем понятно. Если уже не. Он тот еще гений конспирации: иногда такую херню несёт — тушите свет, самому неловко.       Еще Серёжа сам себя боится. Раньше, у него и мысли даже никогда подобной не возникало что-то такое себе позволить. Ну, по отношению к другому мужчине. Более того, за один неудачный намек и сальную шуточку со стороны незадачливый юморист скорее всего получил бы по роже. А теперь... Он представляет перспективу развития этих отношений и дуреет от яркости всплывающей перед глазами картинки. И того, какой отклик все это вызывает в его душе. Это не интрижка, не на один раз и разбежались, не с Димой. Именно от того, что Сережа может себе представить, как это — быть с ним по-настоящему, хочется выть. Представлять — это все, что он когда-то мог себе позволить, и лучше бы так и было. А теперь — хоть в петлю лезь, ну еб твою мать! Нет, это все бред, ему надо взять себя в руки. Честно говоря, он уже порядком заебался. Отключить бы мозг и перестать думать эти думы хоть на какое-то время, но неуемные шестерёнки все вертятся и вертятся. Уже голова кругом. Вот так доковылял до родительского дома, даже не заметил.       Голова действительно разболелась, а он ей даже не ударялся. Сережа проскальзывает в квартиру, и так и не включает свет, чтобы не разбудить домашних. Ему нужно хорошо выспаться и о многом подумать. Он пробирается в комнату, отключает телефон и отключается сам. А когда все же разлепляет глаза — солнце уже высоко.

***

      Два гудка и обычное бодрое:       — Да?       — Рома... — начинает Дима.       — И тебе привет. Кстати, у меня почасовая оплата.       — А?       — Я говорю, на сеанс психотерапии записывайтесь заблаговременно, в порядке очереди. Оплата почасовая.       — Ааааа. Понял, — смеётся Дима.       — Так что случилось?       — Ты не знаешь, куда он запропастился?       В последнее время, общих тем для разговора у них две. И если речь не о работе, то, конечно, где-то наследил Сережка.       — Нет, а что? У вас что-то случилось?       — Слушай. Вы же близко общаетесь, вот он что тебе говорит? Ну...       — О вас?       Это «о вас» звучит так просто и так... правильно. Диме нравится.       — Ну...Да.       — Да ничего толком. Только у него на лбу все написано.       — Я вижу там только одну надпись, мигающую неоновой вывеской.       Теперь смеётся Рома.       — И тебе нормально.       — Да вполне. Он явно то же самое иногда хочет спросить, хоть и сдерживается, а мне — нормально. Проблем, конечно, дико не хватало в жизни, теперь и этот вот, волшебный на всю голову, но мне нормально, Ром. Более чем.       — Но он не понимает.       — Привыкнет.       — Совет.       — Воооот. За этим и звоню.       — Само собой, — Дима очень живо себе представляет, как Рома привычным жестом поправляет очки. — Так вот. Не давай ему думать, у него хреново получается.       — Решил, что только мне так кажется.       — Серьезно, Дима. Он не подаёт вида, а потом загоняется.       — Я разберусь. Спасибо, друг.       — И тебе.       — А мне-то за что?       — Что еще не придушил его.       Дима снова смеётся в трубку.       — Знаешь, Ром, я, конечно, люблю классиков, но Отелло — как-то не мое. Только в крайнем случае.       — Однако, Дездемона нарывается.       — Есть такое, — признается Дима. — Ладно, если что, я в долгу.       — Ну, что ты. Вы ведь не чужие мне, и я действительно благодарен. За то, что теперь хоть можно не думать, не наворотил ли он очередной хрени, в которой самостоятельно не сможет разобраться.       Диме все чаще кажется, что это какая-то подстава. Самба белого мотылька у открытого огонька... К черту! У него такими темпами тоже с Меладзе странные ассоциации будут.

***

      Когда встал, тогда и утро. Ну и какая разница, что уже полдень. Теплый прогретый летним солнцем ветер из окна ерошит волосы, а дотлевшая сигарета обжигает пальцы, и Сергей вздрагивает. Боль даже не сразу ощущается, хрен с ней — с опаленной кожей, его волнует другое. На самом деле, он слукавил, все не так уж ровно и гладко. Пару дней назад он психанул. Снова вспомнил неоконченный разговор и снова не смог довести все до ума. Ни слов не хватило, ни решимости, нести начал несусветную околесицу: собирался одно сказать, вышло совсем другое. Взглянул тогда на Диму, который, в их общие вечера, как по обыкновению, садился у себя дома в гостиной на диване с книгой, такого умиротворенного... и решил, вдруг, что после всех его «добрых дел» Чеботарёву на хрен не сдался и тот его просто жалеет, добрая душа. Сережа сам ему только лучшего желал и желает и вывалил тогда все эти мысли разом. Просто вслух сказал. Дима разозлился не на шутку.       — То есть вот так вот, да? Все сам решил, значит? — сузив глаза и сжав губы в тонкую бескровную полосу, низким голосом спросил он.       Первый раз Сережа видел его таким, даже испугался. Но у страха глаза велики, он это тоже знал, поэтому на своем упрямо настаивал.       — Да. Так.       — Ты сейчас меня обмануть пытаешься или себя?       — Не думай, что все понимаешь лучше всех! — Сережа повысил голос ровно настолько, насколько было необходимо, чтобы Дима понял: «да, он все решил». — Это никому из нас ничего хорошего не принесет.       — Мне принесло. Уже. — Сергей никак не ожидал, что Дима мягко ему улыбнется. Едва заметно, так печально, хоть на стену лезь. — Тебя. И мне достаточно.       — И на кой черт я тебе такой сдался?!       — Какой такой? Любой, Сереж, всякий. Это же ты.       А потом взял, притянул к себе и крепко обнял. Вот так просто.       «Любым», говорил тогда Дима, ласково улыбался и целовал в губы.       «Как можно?» — Думает Сережа. Как можно таким быть? Что бы он, Сережа, ни делал? Совсем?       Хочется рвать на себе волосы, хочется, чтобы кто-то уже объяснил, наконец, как это возможно? Так просто? Просто взять и… Что, быть вдвоем? С Димой? Тогда, под напором чужой трепетной ласки он сдался и сдулся, как воздушный шарик. Сейчас эти мысли вернулись, и ему бы наедине с собой поразмыслить здраво и рационально, без лишних эмоций.       Телефон до вечера он так и не включает.

***

      Дима Чеботарёв давно приучил себя ничего не ждать. Если судьба не благосклонна, бери и добивайся сам. В данном конкретном случае — не ждать ничего конкретного, кроме дикого сюра и бесконечных выебонов. Все остальное по ситуации. Судьба, она, конечно, та еще… Но вообще-то, он как раз не лукавил. Его все устраивает, но, в случае чего, готовность взять дело в свои руки имеется тоже. «Не мы такие, жизнь такая, да».       А вот Серёжа будто бы пытается соответствовать: «Все считают меня долбоебом, ну, окей». Никто не считает, хочет сказать Дима. Тебя любят так, как могут. Странно, непонятно, кто-то — очень гипертрофированно. Некоторые — так сильно любят, что себя не помнят. Об этом он уже молчит. Пока так надо.       Бесконечные сторис с чужих прогулок постоянно держат Диму в состоянии готовности к любому самому лютому пиздецу. От необходимости вытаскивать его с какой-нибудь вписки у черта на рогах до содранной кожи на коленях. Ничего такого, просто эти ролики-самокаты-велики... он как будто дорвался. Ну, о переломах и прочем членовредительстве Дима задумываться не хочет.       Когда он не рядом, то отправляет сообщения. Вот и сейчас. Сначала не мог дозвониться (Дима отчаянно пытается не накручивать себя: «Он взрослый, а не малолетка, мало ли что случилось»), потом решает написать.       «Ты как? Еще целый?»       Не доставлено. Ладно, надо подождать, когда-нибудь же включит телефон?       Ответ приходит уже вечером. А, ну, да: теперь ролики, все ясно.       «Ждёшь-не дождёшься, чтобы поиграть в больничку и облепить меня цветными пластырями со зверятами? :P »       Дима не ждет, не дай Бог, но пластырей накупил, да. А ведь этот король бензоколонки запросто еще раз где-то шваркнется и вообще расквасит свой шикарный нос.       «Не сверни себе шею, пожалуйста».       «Все в порядке», — Серёжа прикуривает, сидя на бордюрчике, выпускает дым и набирает следующее сообщение. «Не переживай».       Дима не уверен. Не уверен, что его очередное «Все в порядке» это не мазанное-перемазанное замазкой «Мне сложно и хреново». Ирония и сарказм — это и его оружие тоже. В этом мире, их мире, без этого никак, но за Сережу, еще юного и иногда абсолютно не догоняющего, что происходит в его жизни, очень боязно. За маской разбитного гуляки — тонкая чувствительная натура, за жесткими шутками — море сомнений в себе и окружающих... непостижимая боль, которую уже так сложно скрыть в ярких глазах. От Димы точно не скрыть. Слои штукатурки идут пузырями, стоит заглянуть в зеленые омуты, и все как на ладони.       Серёжа тоже понимает, что Дима видит. Понимает, и ему от этого не по себе. От того, что в кои-то веки рассмотрели, заметили, почувствовали то, что роится у него в душе. От того, что рядом и поддерживают. Делят минуты слабости. «За что?» В который раз он задаётся вопросом: «Чем заслужил?»       Серёжа не знает, что может дать взамен.       Может только, наконец, быть искренним и сказать прямо о том, что наболело. Сережа знает, Дима ждет и будет ждать, сколько потребуется. Его терпеливый волк.

***

      Когда Сергей не устраивает очередной ночной променад по Москве со старыми приятелями, он снова, по уже сложившемуся обычаю, у Димы, и заняты они абсолютно ничем. Вернее, Дима пытается разобраться с правками к сценарию своих досъемок и суетится между делом у плиты, а Сережа думает свои странные путаные мысли и залипает в окно, сидя за кухонным столом. Теперь вот старший заинтересовался его отсутствующим выражением лица.       — Молодой человек, простите, конечно, но разрешите поинтересоваться?       Серёжа смотрит на Диму так, будто у того вторая голова выросла.       Чеботарёв, тем временем, невозмутимо продолжает:       — Ваши родители случайно не повара?       — Ты сдурел?       — Уж больно интересен рецепт ваших сложных щей!       Горошко закатывает глаза.       — Серёга, прекрати, а? Пей свой чай, я, между прочим для тебя заваривал.       Дима ставит перед ним небольшую чашку, перед этим немного отхлебнув. Неплохо. От кофе на ночь глядя они хотя бы отошли, уже маленькая победа.       — Спасибо.       — Так ты скажешь, о чем задумался?       Серёжа снова хочет спросить что-то вроде: «Тебе как, нормально вообще, что девяносто процентов времени я веду себя как не слишком адекватный переросток?». Дима смотрит на него и улыбается. Снова. Серёже иногда кажется, что тот, как минимум, святой. «Сказать ему, что надумал?» Сначала надо бы побыть немного откровенным с самим собой, сложить картинку из разрозненных кусочков пазлов-мыслей, и признать, наконец, что у него к Диме то самое, о чем все песни, фильмы и романы. Что так сложно принять и в чем так непросто открыться. Сложить-то сложил, вот только что со всем этим делать теперь?       — У тебя какая-то нездоровая тяга к печальным сюжетам, трагичный ты мой.       — Что? Нет.       — Да. Откуда это выражение лица? Ты такая девчонка иногда.       Сережа молчит, насупившись. Дима делает глубокий вдох.       — Серёж, в чем дело? — серьезно и устало спрашивает он. — Нет, я, может быть, просто чего-то не понимаю. Что-то не так?       Сергей снова не реагирует.       — Просто скажи уже, чего ты хочешь? Потому что я правда не понимаю. Хочешь разойтись или что?       Серёжа хочет побиться головой о стену, может быть, мозги на место встанут, и он прекратит уже вести себя, как мудак, и делать дорогому человеку больно, и себе заодно. Может быть, но не факт. Надо сказать, да. Чего он хочет? Уйти и не вернуться? Нет, он уверен, что Дима отпустит, пожелай он уйти. Скрепя сердце, проглотив обиду и сжав чувства в кулак, но отпустит, лишь бы он, Сережа, был счастлив. Такой он человек — хороший. Его Дима. Его.       — Нет.       — Хорошо.       В тихом с хрипотцой голосе такое облегчение, что Сережка снова чувствует себя полным козлом. Быть искренним, это то единственное, что он может сейчас сделать, чтобы хоть как-то отплатить ему.       — Мне просто страшно.       — Слава Богу.       — Что?       — Что ты это сказал. Плюс один в сторону равновесия и взаимопонимания. Я не хочу ничего из тебя клещами тянуть, мы оба так заебемся.       — Уже, по-моему.       — Не скажи. Серёга, это нормально. Думаешь, я не боюсь? Мне все это тоже в новинку, но вот он ты и вот я. Вместе постепенно разберемся, как и собирались.       Дима смотрит на него внимательно, убедившись, что Сережа слушает и понимает.       — Я думал, что выучил все твои выверты и загоны, но ты не перестаёшь меня удивлять.       — Стабильность — признак постоянства, — парирует Сережа. Невпопад, ну и ладно.       Дима морщится.       — Вообще не одно и то же.       — Дим, скажи мне. Что между нами происходит?       — Вот и я думаю.       — В смысле?       — Да в прямом смысле. Я не хочу на тебя давить, торопить и куда-то гнать. Это непросто.       — И ты так спокоен.       — А что, мне кругами бегать и посыпать голову пеплом? У меня все нормально. А у тебя?       — Нет.       — Ну, вот, мы выяснили еще что-то. А теперь расскажи, что за проблему ты себе придумал.       — Почему ты..?       — Что?       — Ты меня развел.       — Прости?       — Все ты понял. Ничего не спрашивал тогда. Хотел, чтобы я сам пришел и все выложил, — Дима все отвлекал и зацеловывал, не давал говниться и скандалить, и вот, на тебе: сварился как раз в собственном соку и до полной готовности, прямо как в рецепте.       — И ты пришел. Разве нет? Нужно было время. И подумать, но недолго.       — Хорошо, предположим. Тебя все это не бесит? Неопределенность.       — В смысле не бесит? Бесит. Как любого человека, наверное. Но это такое, знаешь. Не слишком обоснованное и подсознательное. Глупости.       — Терпеливый какой.       — До поры до времени.       — Неужели? Знаешь, когда ты так говоришь, сразу безумно хочется проверить.       — Составьте мне подробный список, чего вам хочется, молодой человек. И я подумаю, что с этим можно будет сделать.       — Хочу тебя поцеловать, — вот у Сережи с терпением всегда были сложные отношения.       — Вперед.       Дима кажется весьма удивленным, но крайне заинтересованным: первый раз за долгое время хоть какая-то инициатива, будто Сергей вдруг что-то в себе отпустил. Младший встает со своего стула и решительно надвигается на него, застывшего в предвкушении.       Такого уверенного и напористого Серегу Дима видит впервые, и единственное, что еще успевает промелькнуть на подкорке мозга, прежде чем тот сделает последний шаг и его прижмут к дверце холодильника, это «бедные магнитики».       У Сергея очень жадные губы, смелый, горячий язык, и он явно старается произвести впечатление: ведет в поцелуе, не давая перехватить инициативу. Ну и черт с ней, какая разница, если так хорошо. Отрываются они друг от друга, только когда их стараниями злополучные магнитики, черт бы их побрал, таки сыплются с холодильника.       Взгляд у Серого ошарашенный, зрачки по десять копеек. Он с пару секунд не моргая ошалело смотрит Диме в глаза, пытаясь осмыслить произошедшее, потом оглядывается неуверенно, будто соображает, куда себя деть, а потом цапает со столешницы пачку сигарет и отходит к окну. Сейчас опять будет о высоком думать.       Дима залипает с минуту на его красивый профиль, подсвеченный закатными лучами и подходит вплотную. Когда он касается бледного пятнышка на шее под линией челюсти, Сережа едва заметно вздрагивает, кривится и передёргивает плечами, как в ознобе, знает, что Чеботарёв там такое интересное углядел, и его нездорового интереса не понимает.       Дима все никак не может взять в толк: это он стесняется, что ли?       — Серёж, ты чего?       — Ничего, — нервно ведет головой, — не обращай внимание.       — Скажи мне, ну...       — Как олень пятнистый. Задолбался уже.       — Дурак, — Дима накручивает на палец его отросшие русые волосы, пока Серёжа курит. — Или олень, да. Олененок Бэмби, — вздыхает в шею.       — Ты прикалываешься? — Горошко сверкает глазами исподлобья. — Спасибо, блять, — и ужом из объятий выворачивается.       — Эй! Ну, хватит! Все же хорошо было, куда тебя понесло?       Вот же бедовый мальчишка, не понимает, что Диме нравится. Весь он нравится. Какой угодно. Дима просто любит.       Он так и говорит ему вслед, вот только совсем не ожидает, что тот, застыв на мгновение как вкопанный на пороге кухни, мотнет головой и, ничего в ответ так и не сказав, уйдёт в сад, тихо притворив входную дверь.       «Вещи не взял, вон и телефон на комоде остался, значит, просто бродить пошел. Ладно, хорошо. Если надо, пусть побудет один, но недолго».       Дима садится с книгой в кухне, чтобы самому отвлечься, включает негромко телевизор, только для фона, и прикуривает. Полчаса, и он пойдет его искать: в прятки давно не играли, ёлки-палки. Получаса не проходит, Сережка появляется сам, и это уже прогресс.       — Слушай, извини, — начинает он.       — Я не злюсь, — отвечает в тон ему Дима. — И ты не злись.       — Просто все это... Я не понимаю.       — Чего не понимаешь? Что ты красивый?       О, видеть, как он цветёт скулами и нервно заправляет длинную прядь челки за ухо — это отдельный вид удовольствия. — Дима… — в зеленых глазах загораются угли.       В нем действительно что-то изменилось. Неужели, наконец, понял, что реальность — твердь земная, а не трясина или песок зыбучий, и не собирается уходить у него из-под ног?       — Иди сюда, — зовет его Дима, отложив позабытую уже книгу.       Серега какой-то чересчур уж развязной походкой приближается, перекидывает ногу через Димины колени и усаживается сверху лицом к лицу. Еще и вторую, едва прикуренную за тридцать минут, сигарету, из вмиг ослабевших пальцев забрав, с наслаждением затягивается. Наглеж.       — Много курить вредно для здоровья, — а потом наклоняется и выпускает дым практически в Димины губы. — И прекращай меня мариновать, я давно уже готов.       — О чем ты?       — Ты знаешь.       — Нет, — на самом деле, Дима лукавит. Он лицом прижимается к усыпанной родинками шее и шепчет куда-то в ключицы, едва касаясь чувствительной кожи губами.       — Диииимаааа, — низко тянет Серёжа и тушит сигарету в пепельнице — не до нее. Пальцы сейчас хочется путать в Диминых волосах, что он и делает. Вот бы снова отпустил гриву, а то Сережа только на фото видел.       Что же касается вопроса... Он точно знает, что Дима все понял. Дальше поцелуев и осторожных ласк они больше не заходили, старались не нарушать негласный договор не бежать впереди паровоза.       — И ты так ставишь вопрос? — Чеботарёв заглядывает ему в лицо. Какого черта он отвлекся, было же так хорошо. — Позволишь мне?       — Это разве соревнование?       — Никаких соревнований. Я должен знать, что ты не наступаешь в очередной раз себе на горло.       — Так сложно поверить, что я этого хочу?       Дима только открывает рот, чтобы ответить ему, как Серега перебивает:       — Тем более, что-то мне подсказывает, что и ты мне как-нибудь позволишь. Разве нет?       Дима не отвечает, это не нужно, только наклоняет его за затылок ближе и целует в губы, медленно и мягко. Позволит ли он когда-нибудь? О, еще как.       Сережа принимает его согласие и ласку, стараясь не нервничать от осознания того, что сейчас случится. И да, так будет лучше. Дима старше, опытнее, и у него с контролем все в порядке, в конце концов. Вручи он Сереже бразды — есть шанс, что тот банально перепсихует. А так — так хорошо. Дима абсолютно точно осознает, что и как, хоть и рассказывал, что подобного опыта с ним не случалось. Ничего, не страшно — он же талантливый, справится.       Сережа так бы дальше и ерзал по чужим коленям, постанывая в ставший жадным и влажным поцелуй, но Димка привстает, сгоняя его и подталкивая вон из кухни.       Гостиную преодолевают без потерь, лавируя между диваном и креслами, а вот в косяк дверей спальни Серега не вписывается, влетев в нее плечом. Нечего отвлекаться, оглядываясь. Никуда Дима не денется — идет след в след, в затылок дышит, в шею сбоку под волосами в распахнутом вороте узорчатой рубашки целует и мягко подталкивает дальше. Впрочем, ненамного — Сережа застывает у широкой кровати, не зная, куда себя деть.       Дима помогает. Разворачивает его к себе и пытается отвлечь. Дорожка поцелуев ложится вдоль линии челюсти и ниже, к ключицам. Он чуть прихватывает кадык: губами медленно втягивает кожу, на пробу касается языком, а у Сережи сердце стучит в ушах — он совсем ничего не слышит, кроме этих гулких ударов и собственного тяжелого дыхания. Мучительное предвкушение заставляет пальцы мелко подрагивать, но он решается и касается пряжки чужого ремня.       Пока он пытается справиться с пока плохо поддающейся его манипуляциям полоской выделанной кожи, Чеботарёв обхватывает его затылок ладонью, притягивает к себе и целует. Сережа отвечает, немедля раскрывая губы навстречу чужим и позволяя чужому горячему языку скользнуть вдоль собственного. Дима, огладив руками его спину и чуть отстранившись, прихватывает губами мочку покрасневшего уха, спускается губами ниже и прикусывает кожу под подбородком. И стоит только Сереже зажмурить плотно веки, сразу слышится взволнованное:       — Эй, ну, что ты? Все точно хорошо?       — Да, — на выдохе, — очень хорошо. Просто все слишком…       — Слишком? — Дима пытается заглянуть ему в лицо, но все еще обнимает за талию и невесомо касается поясницы теплой ладонью. — Слишком быстро?       — Слишком ярко.       Что же, тогда понятно. Дима удовлетворенно хмыкает и продолжает ласки.       Сережа отзывается на каждое его действие нетерпеливыми, но чувственными движениями: он жмется ближе бедрами, втираясь даже через несколько слоев одежды. К черту ее.       Дима разбирается с его рубашкой, медленно вынимая из петель мелкие пуговицы, выправляет полы из-за пояса, дергает их в разные стороны и тянет сорочку с широких плеч. Сережа, наконец, отмирает, и старается не отставать, наверстывая упущенное. Получается так себе, его не очень хорошо слушаются пальцы, но быстро приходит помощь. В четыре руки они избавляют Чеботарёва от футболки и справляются с ремнем Сережкиных брюк.       Как же удачно, что у них нет разницы в росте. Никому не приходится ни наклоняться, ни задирать голову, чтобы поцеловать чужие губы. Нет, это могло бы быть весьма романтично, но так — просто замечательно. Сереже достаточно просто податься чуть вперед, чтобы позволить ласкать свой рот. Затем — еще немного, и они уже прижимаются друг к другу обнаженной грудью и втираются пахом таким правильным образом, будто их тела совпадают идеально. Сережа вдруг смелеет и широко гладит без пяти минут любовника раскрытой ладонью по груди, воодушевляется, когда задевает пальцем напряженный сосок и слышит неудовлетворенный вздох. В ответ на такую провокацию Дима опускает ладони на его ягодицы и крепко сжимает упругую плоть сквозь брючную ткань, и Сережа бы несдержанно застонал, но поцелуй превращает его стон в задушенный всхлип. Внутри у него словно бы закрутилась жаркая пружина, и было не ясно, сколько еще он сможет продержаться, если от одних только касаний разгоралось такое дикое пламя. Сережа, огладив Диму по бокам, принимается за его джинсы, но получает по рукам. Чеботарёв разрывает поцелуй, с огромным усилием отлипнув от него и толкает еще ближе к кровати. Сережа пятится, пока ему под колени не упирается матрас, — он садится на край светлого покрывала вдруг прямой, как палка. Как кол проглотил.       Дима поднимает бровь:       — Ну, что? — он смотрит развязно, вытягивает свой ремень из брюк и бросает в сторону — на пол. — Иногда я тебе поражаюсь. Только что ты собирался забраться руками мне в штаны, а теперь смотришь так, будто я тебя сейчас на эшафот поведу. Боишься?       — Боюсь. Что кончу в штаны прямо сейчас, — признается Сережа.       Оказавшись буквально в чужой постели и в этих обстоятельствах, он ясно осознал, что будет дальше. Это сбивает с толку, хоть он и раньше ведь представлял, как бы все могло быть, пару раз просыпался, как дурак, один на влажных перекрученных простынях и долго не мог прийти в себя и осознать, что то был только сон. А когда жаркая фантазия вдруг становится реальностью, приходит осознание... И сейчас реальность в лице, собственно, Димы Чеботарёва неумолимо на него надвигается с маниакальным блеском в потемневших синих глазах.       Дима медленно подходит ближе. Совсем близко. Так близко, что Сереже приходится развести колени широко в стороны, чтобы его подпустить. Взгляд упирается в чужой пупок. Пару мгновений парень глазами изучает дорожку темных жестких волос, уходящую за пояс, кидает взор на Диму, который очень сосредоточенно смотрит на него и тяжело дышит, приоткрыв губы, а затем наклоняется и касается губами кожи живота аккурат над кромкой черной джинсы. Оставшиеся на теле ноты парфюма уже не могут перебить пока едва уловимый, но уже ощутимый мускусный запах возбуждения.       Сергей осторожно выдавливает металлический болт из петлицы, берется пальцами за язычок молнии и тянет вниз: плотный деним в паху уже прилично натянут, и, спасенный от лишнего стеснения, Дима облегченно вздыхает. Сережа медленно приспускает брюки ниже на его бедра, медлит секунду, что-то для себя решая, и оттягивает плотную резинку белья и освобождает крупный, горячий и уже влажный член. Что ж, видно их тисканье не только его завело по самое не балуйся. Впрочем, Дима не собирается ждать, пока Серега продолжит подвисать. Он, дав немного себя рассмотреть под этим новым углом, толкает его в плечо, и Сережа покорно валится на спину.       — Потом поиграешься, — тоном, не терпящим возражений, заявляет Чеботарёв. Он кивает на постель: — Забирайся нормально.       Стоит Сереже повиноваться и устроиться на постели по-человечески, как Дима, окончательно расправившись с остатками своей одежды, оставшись полностью обнаженным, забирается к нему и подается вперед одним слитным тягучим движением. Подтянувшись на руках, он нависает над Сережей неумолимым роком. Впрочем, все давно обдумано, решение принято и, если у него такая судьба, — то он готов ей покориться не раздумывая.       Дима же наклоняется ниже и ловит у самых ключиц волнующий запах. Он как колдовской дурман — его Сережка, рассудок уже не слушается. Мужчина покусывает раскрытые в ожидании и так опухшие и растрескавшиеся губы и тут же зализывает лопнувшую тонкую кожицу. Он зарывается пальцами в русые волосы, ласково массируя затылок, пропуская сквозь пальцы пряди — Сережа откидывает голову, отдаваясь на милость чужих рук и губ, и больше ни о чем не думает.       А вот Дима разводит бурную деятельность: вытаскивает из-под Сережи собравшееся складками покрывало, с самого Сережи стягивает брюки, тот лишь участливо помогает, приподнимаясь. Белье? К черту его, какое теперь стеснение? Дима его и так почти везде трогал уже. Это «почти» немного коротит сознание и бьет разрядами тока по оголенным нервам, однако, не пугает, скорее будоражит и заставляет что-то внутри мелко подрагивать от предвкушения.       Когда Дима прижимается еще теснее, окончательно накрывая его собой, Сереже кажется, что они срастаются, вплавляются друг в друга в тех местах, где прикасаются кожа к коже, так это ощущается — правильно и хорошо. Он раздвигает бедра чуть шире, пуская Диму ближе, и, потираясь о его живот, низко стонет. Этого мало, так мало сейчас. Дима подтягивает его на себя за плечо, целует смазано в скулу и просит тихо:       — Перевернись. Так надо.       Надо, так надо. Сережа как в тумане сейчас и подчиняется, не задумываясь, он доверяет этому человеку полностью. Себе так не доверяет, как ему.       Когда Сережа устраивается на животе, Дима немедля приникает губами там, где давно хотелось. Он прикусывает легонько солоноватую кожу под лопаткой, а потом широко лижет. В этом местечке угнездилось целое созвездие родинок. Он весь ими усыпан, этот космический мальчик. Дима чувствует себя первопроходцем, астронавтом-первооткрывателем, ему хочется прикоснуться к каждой из них, этих звёздочек, везде и сразу, пальцами и языком. Трудно отказать себе, еще труднее отказать ему, когда он так откровенно просит еще, выгибаясь под прикосновениями. Дима отмечает своими губами каждую тёмную точку, каждое пятнышко.       Здесь, чуть выше, над лопаткой, на пути к мириадам звезд — кляксы бледной кожи, млечный путь, не иначе. Эту карту незвездного неба Дима выучит наизусть и по памяти сможет нарисовать, он чувствует, как все это великолепие у него на изнанке век отпечатывается. Он снова целует его, теперь в плечо, колет жесткой щетиной, потираясь лицом о заласканную спину, и Серёжа нетерпеливо стонет. Такой несдержанный и откровенный, он, наконец, становится самим собой, отпускает себя.       Диме хочется показать ему, что быть вместе — это понимать и принимать друг друга настолько, насколько это возможно. Помочь ему, быть рядом, не навязывая слишком свою заботу, не выставляя границ. Он забирает каждым касанием пальцев сомнения, каждым новым поцелуем — все дальше гонит страхи. В каждом прикосновении кожи к коже: «Ты не прихоть и не эксперимент», «Ты мне нужен», «Я хочу быть рядом, если ты позволишь», «Сделаю, что ты захочешь».       Он бы ласкал его вечность, но Сережка уже извелся, да и сам Дима не железный — соскакивает с кровати и пытается нашарить в тумбочке все, что им сейчас явно пригодится.       Да, он запасся заблаговременно, хоть и, положа руку на сердце, не слишком рассчитывал, что такая откровенная, сводящая с ума близость с ними случится так скоро. Но, когда у тебя дома систематически зависает юный красивый парень, с которым ты, вроде как, в очень хрупких, но все же отношениях, грешным делом нет-нет, да и подумаешь о чем-то таком... предвкушающе сладком. Что Серега однажды возьмет и останется до утра, а не вызовет, как обычно, такси и унесется в неизвестность. Сейчас вот он сам к рукам льнет, отзываясь на каждую ласку. Ну и отлично, вот и пригодилось: Дима мысленно отбивает себе пять.       Когда он возвращается к Сереже, тот, повернув на миг голову и рассмотрев Димин улов, только бросает на него нечитаемый взгляд из-под ресниц. А потом швыряет в Диму второй подушкой и призывно прогибается в пояснице. Вот это пиздец. Дима впадает в ступор и разглядывает все это великолепие до тех пор, пока с Серегиной стороны не доносится:       — Ну, что, спокойной ночи?       Маленький паршивец. Видел бы он себя. Ну, ладно. Сейчас будет ему «спокойная ночь».       Смутьян укладывается назад и тут же резко втягивает воздух сквозь плотно сжатые зубы, стоит ему только почувствовать льющийся на копчик прохладный лубрикант. Дима честно немного погрел его в ладони, но так просто температуру не проверишь. Впрочем, гель быстро нагревается, перенимая жар тела.       — Расслабься, — просит Дима и подпихивает под напряженные бедра подушку. — Готов?       «Легко сказать», — думает Сергей, но старается. Он кивает, надеясь, что Дима увидел.       Не напрягаться, когда тебя ласкают обнаженная кожа к обнаженной коже — это одно, а отдаться на милость ловких проворных пальцев, которые оказываются там, где их в принципе быть не должно — это другое. Сережа закусывает край подушки, что осталась под головой, практически до скрипа и старается не зажиматься.       С первого же осторожного касания он понимает, что к такому в принципе невозможно быть готовым. Это... непросто. Неподготовленное тело, для которого подобное в новинку, слушаться не желает, но у осторожного и внимательного Димы, очевидно, с ним свои какие-то договоренности, потому что тянущий болезненный дискомфорт хоть не скоро, но все же отпускает. Теперь все это действо уже не ощущается столь чужеродным, скорее...очень интимным и личным. Правильным. Он прислушивается к себе и чувствует, как с каждым осторожным движением уверенных пальцев неумолимо разрастается жар в груди. Хочется больше. Боже, как же хочется.       — Дим, — зовет он и силится оторвать тяжелую голову от подушки, чтобы повернуть шею под неудобным углом и рассмотреть Димку, сосредоточенного закусившего губу.       — Что? — тот спохватывается и прекращает свои манипуляции. — Плохо, да?       Сережа закатил бы глаза, будь у него на это силы.       — Нет, — отвечает он, — верни, где было.       А потом добавляет чуть тише:       — И давай быстрее, а то рискуешь не догнать.       — Уверен?       — Да. Да, давай.       — Точно?       — Просто сделай уже это, — парень ерзает по сбившейся простыни и свернутой в ком подушке под бедрами, — я сейчас с ума сойду.       Сергей даже не понимает, откуда вообще взял силы на какое-никакое удобоваримое предложение, потому что в голове пусто, а язык прилип к небу, и ему хочется только стонать и звать Диму по имени.       Дима же вытирает предплечьем бусины пота со лба. Что же, если так, тогда ладно. Справившись с резинкой, он накрывает любовника своим телом, оглаживает раскрытой ладонью напрягшуюся было снова спину, чуть приподнимает чужие бедра, показывая, как удобнее устроиться и направляет себя.       Теперь Сереже кажется, что от натуги зубы, к чертовой матери, раскрошатся — так крепко он сжал челюсти, а простыня — разойдется под жесткой хваткой пальцев. Это, блять, больно. Он, как ни силится, не может удержать надрывный болезненный стон. Возбуждение отхлынуло, будто отливом унесло.       — Сережа, — Дима замирает.       — Не останавливайся, — сипит он в ответ. Знает, что если сейчас они до конца не дойдут, потом нихрена к этому не вернутся.       — Ты…       — Я потерплю.       Упертый мальчишка. Существует куча других способов двум мужчинам доставить друг другу удовольствие, но это чудо, если вбило себе что-то в голову, то это оттуда так просто не достать. Ладно. Ладно, просто осторожнее. Дима притягивает Сережу к себе за плечо, заставляя приподняться на локтях и коленях, чуть меняет угол и да... кажется, так легче. Он прислоняется грудью к мокрой от пота спине, поворачивает красивое скуластое лицо к себе за подбородок, Сережа безропотно слушается, и мажет губами по губам и где достает.       Сережа, мокрый, как мышь, волосы просто все лицо облепили, скорее по наитию чувствует, что Дима от него хочет, даже лица его не видит, слепо тычется губами в ответ, пытаясь отвлечься. В какой-то момент правда стало легче. То ли неподатливое тело сообразило, что пытать его никто не собирается, то ли Димка снова что-то нашаманил, но ласковые руки успокаивали заходящиеся в агонии нервы, а поцелуи вновь разжигали огонь улетучившегося было возбуждения.       — Двигайся, ну, — шепчет Сережа губами в губы.       В этот раз Дима слушается сразу, и это действительно уже не так. Все не так. Все еще распирает, и тянет, и жжет, но по-другому. Какое-то мазохистское удовольствие, которого Сергей в себе никогда не замечал.       А еще через пару минут смелых ласк и порывистых движений Чеботарёв снова что-то там изобретает, и становится так, как нужно. Так, что хочется снова вцепиться в подушку зубами и низко протяжно подвывать на одной ноте и двигаться навстречу мощным движениям. Сережа бы так и сделал, если бы Дима вдруг не повалил его и не перевернул на спину.       Убирав влажные налипшие пряди с Сережиного лица, Дима перетекает куда-то ниже и целует около сердца и дальше — по рёбрам, касаясь губами и языком канта татуировок: одной, другой. Оглаживает правый бок, перебирает длинными пальцами выпирающие на свободном вдохе реберные дуги и массирует натянутые жгуты мышц пресса.       Сережа такой напряжённый и распаленный, Дима вскидывет голову, чтобы заглянуть ему в глаза, и то пламя, что он видит в них, поджигает горючую его кровь, хотя пару секунд назад он бы сам сказал, что еще сильнее жаждать другого человека невозможно.       Дима с нажимом проводит по внутренней стороне сильного бедра, чуть подталкивая, будто направляя. Сережа разводит ноги шире, позволяя удобнее устроиться сверху. Он очень живо откликается на каждое чужое прикосновение, позволяя так откровенно себя ласкать, покоряется, но побежденным себя не чувствует. Чувствует себя нужным. Важным и желанным.       И в этот раз Дима осторожен, сдерживается настолько, насколько это возможно, пытаясь прежде изнежить его всего. Он скользит взглядом по всегда такому живому лицу, выхватывая заломленные брови и прикушенную губу, и... метку на шее, которую, очевидно, оставил в порыве страсти. Этот яркий бутон до конца недели не сойдет с толком не тронутой солнцем кожи, и ему абсолютно все равно, что там будет придумывать Серега, объясняя любопытным друзьям этиологию следов страсти. Предвкушает только, как будет наблюдать алеющие скулы и кончики ушей, когда Сережка обнаружит находку. Но то будет потом, а сейчас он, возбужденный и готовый на все, выгибается в Диминых руках.       Видит Бог, Дима наяву грезил, как будет вбивать этого несносного в постель дикими толчками, доводя до исступления яростными ласками, но он же не несдержанный подросток, в самом деле, чтобы бросаться в омут с головой, не задумываясь о том, кто рядом. Здесь и сейчас дело вовсе не в его собственном удовольствии. Он добавляет больше смазки, растягивает его снова, хоть упрямый мальчишка силится вдруг опротестовать его решение, мол, нет нужды, уже же пройденный этап, но у Чеботарёва тут свои доводы. Два пальца, три, — сейчас идет легче, как бы там ни было, а когда Дима чуть выворачивает кисть и сгибает пальцы внутри чужого тела под иным углом, этот демон издаёт совсем какой-то нереальный звук (то ли стон, то ли вскрик) и встаёт на лопатки. На миг становится боязно за его спину — так можно что-то и сломать себе.       Дальше дело за малым, главное не торопиться, но Сережа всем своим видом выражает одно лишь желание, разведя колени сильнее и пуская Диму ближе к себе. В себя. Кажется, теперь даже угол удачнее, потому что Сережа не то, что не напрягается, а вовсе ему помогает: скрещивает ноги у него на пояснице, пятками подталкивая под ягодицы, раскрывается, и они преодолевают оставшиеся сантиметры, двигаясь навстречу друг другу, облегчённо выдыхая. Все еще непросто, но уже гораздо лучше.       Сережа течет патокой в руках и плавится, то силится взглянуть на Диму из-под влажных ресниц, то выгибает шею и упирается затылком в измочаленную подушку. Медленно и обстоятельно долго не выходит. Пот течет градом по распаленным страстью телами, и Дима, почувствовав отсутствие былого сопротивления мышц, поддает бёдрами жёстче, выбивая каждым сильным, мощным движением хриплые вздохи. Выгнувшийся под ним в совершенно немыслимую дугу мальчишка казалось ничего не замечает: запрокинул голову, подставляя сильную шею под жалящие поцелуи, и мелко вздрагивает.       Дима целует его везде, где дотягивается. Дуреет от вседозволенности и смотрит до самого конца в широко распахнутые зеленые глаза с влажными стрелками ресниц. Не дает отвернуться.       Все просит:       — Смотри на меня. Смотри, Сережа...       Сережа мало что понимает в тот момент, но повинуется каким-то шестым чувством. Заласканное тело хочет разрядки, которая уже так близко. Подхватив под колено и потянув его, податливого, на себя ближе, Дима снова меняет угол и берет какой-то сумасшедший темп. Ему кажется, Сережа вот-вот попросит пощады, но тот упрямо толкается навстречу и, вероятно, всем доволен. Что-то шепчет только. Дима боится, что не расслышит, поэтому смотрит во все глаза — хоть по губам прочитает. Всего ожидал, но не того, что видит-слышит. Сережа шепчет «люблю», и Диму неведомой силой волочет еще ближе к краю, переступить который не дает только желание утащить виновника этого всплеска за собой.       Оказывается, выдержки у обоих практически не осталось, и спустя еще несколько резких, судорожных уже, движений, оцарапанную короткими ногтями вдоль позвоночника спину и мокрый, бесконечно долгий поцелуй — их срывает в пропасть под фейерверки из разноцветных пятен перед глазами.       Каких-то крох оставшихся сил Диме хватает только, чтобы отжаться на кулаках и откатиться в сторону из опасения не придавить окончательно и так тяжело дышащего Сережу. Он весь взмокший, с блестящей, покрытой испариной кожей — Дима не может насмотреться сейчас. Почувствовав его взгляд, Сергей глядит в ответ. Такой невыносимой нежности Дима никогда в нем не видел, а сейчас от осознания щемит в груди. Он приподнимается на локте, чтобы в который раз отвести со взмокшего лба и глаз налипшие волосы и поцеловать приоткрытые опухшие губы.       Когда Дима, продышавшись и чуть сбросив с себя негу, встает и шлепает босиком за полотенцем, чтобы хоть немного обтереть его и себя, Сережа уже блаженно сопит. Вот теперь — натянуть на них покрывало, и спокойной ночи, да.

***

      Дима не горазд вставать рано без надобности, но иногда как-то само собой получается. Ладно, вообще-то, его наглым образом выгнали из кровати. Серега, явно не привыкший спать в чьей-то компании, неосторожно перевернулся и отвесил ему такого смачного тумака, что весь сон как рукой сняло. Пришлось даже лед на всякий случай приложить, а тот даже не проснулся. Это уже какая-то традиция у них, ознаменовывать побоями новый этап отношений.       Что-то приблизительно такое Дима себе и думает, когда сидит спозаранку за кухонным столом и ждет чайник. Мысль о том, что надо бы и завтрак приготовить, не успевает окончательно сформироваться, потому что на пороге появляется Серёжа во всем своем великолепии. Завернутый в плед, на щеке след от подушки, на голове вороны гнездо свили. Прекрасен, что сказать.       — Ты как? — спрашивает Дима первое, что пришло в голову.       — Не задавайте мне вопросов, вполне возможно, вам не понравятся мои ответы, — делает вид, что отвечает Сережа. Диме не ясно, как он с утра пораньше вообще все это смог сформулировать.       «Неужели все так плохо?»       — Я шучу. Видел бы ты свое лицо.       Голос его после этой их первой по-настоящему совместной ночи — севший, охрипший. Дима слушал бы и слушал.       Сережа, тем временем, наливает стакан воды, осушает залпом, стоит столбом минуту, а потом, что-то для себя, видимо, решив, разворачивается и медленно шуршит покрывалом в обратном направлении. Очевидно, валяться дальше.       Дима, пытаясь двигаться неслышно, осторожно поднимается и, в пару широких шагов настигнув Сережу, обхватывает его со спины поперек завернутого в ткань торса и приподнимает над полом. Серёжа дрыгает ногами и верещит практически на ультразвуке, так, что уши закладывает. Ого, и так может, ну, дает.       Таким нехитрым способом Дима оттаскивает этого шутника обратно в комнату и обрушивает на кровать. Серега заливается смехом. Они так и возятся, щекоча друг друга и искренне хохоча, и успокаиваются, только окончательно выбившись из сил. Пока Дима пытается отдышаться и согнать с лица абсолютно счастливую дебильноватую ухмылочку, Серёжа снова засыпает.       Еще очень рано, на самом деле, Дима решает, что если он присоединится на часок, то везде еще успеет. Он придвигается ближе к уже мирно сопящему на боку Сереге и обнимает со спины, устраиваясь удобнее. Серёжа, почувствовав дополнительное тепло, льнет еще ближе, окончательно расслабившись во сне. Дима слушает его размеренное дыхание и чувствует, что сам засыпает. Давно не было так спокойно. Так хорошо.