Между строк

      Дима может пойти тем же путем, что и Серега когда-то, и выпытать адрес его питерской квартирки у Ромы. Коткова, кстати, даже пытать особенно не придется, он не просто даст адрес, но и карту нарисует. Дима так и поступает, он что, совсем не умный, лишние проблемы себе искать?       Будучи в пути, Дима набирает сообщение своему старому приятелю. Он, хоть в Питер и ненадолго (сейчас возобновившийся рабочий график уже так просто не отпустит в незапланированный отпуск), но надо где-то остановиться на день-другой, а в безликий отель не хочется. Можно было бы и к Сереге в гости напроситься, все же он и есть причина сего путешествия, но это как-то пока перебор. Несмотря на то, что некоторые условные границы между ними теперь стерты, данный факт не повод… Не повод же?

***

      — Ты откуда здесь? — Горошко крайне растерян.       — И тебе привет.       Сережа не ожидал, что они увидятся лицом к лицу так скоро. Очень скоро, твою мать! Они же только ночью по телефону говорили. Ну, как говорили. Сережа не выспался, хоть и валялся до полудня, едва глаза продрал и собирается на деловую встречу, а тут… Дима. Он то ли спит еще, то ли это глюки такие впечатляющие.       Немая сцена затягивается, и гость спрашивает:       — Пустишь?       «Нет!», — хочет заорать Серега или убежать куда-нибудь на Северный полюс. Или и то и другое одновременно.       — Конечно. Заходи.       Это, безусловно, самая неловкая встреча если не во всей жизни, то уже за довольно продолжительное время.       Они проходят на кухню, Сережа что-то спрашивает про чай. Чай, так чай, Дима соглашается и присаживается за маленький столик.       — Так... зачем ты приехал? — Сережа что-то переставляет с места на место и на Диму не смотрит.       «К тебе. Я же обещал», — хочется ответить Диме. Он практически не врет:       — Дело одно есть, — скорее недоговаривает.       — Ясно.       — Слушай, — снова пытается наладить контакт Дима, — ты занят сегодня?       — Да, — выходит как-то слишком однозначно. Резко. Еще и нож роняет. Зачем ему нож-то?       — Понятно.       Очень исчерпывающий вышел разговор, что поделать.       — Я думал, может вечером где-нибудь пересечемся. Посидим?       «И приперся для того, чтобы это сказать, к тебе домой, да».       — Да. Да, хорошо.       — Точно?       — Не вопрос, — Сережа трясет лохматой головой.       — Тогда до вечера.       Диме тоже нужна пауза. Он не рассчитал и подрастерял свою уверенность еще на входе в парадную. Потом пятнадцать минут, как дурак, топтался под дверью. Теперь вот, не знает, что и сказать. Побродит днем там-сям, мысли в порядок приведет. Сережа тем временем привыкнет к мысли, что он где-то здесь. Возможно, станет чуть проще. Возможно.       Нетронутый чай остается на столе. Сережа идет закрывать за Димой дверь, а закрыв — со всей дури прикладывается о нее лбом.

***

      Ближе к вечеру Сережа отправил ему смс: время, место, вопрос. Получил однозначное: «Да, договорились». И сначала все шло своим чередом: барная стойка, соседние стулья, у Сережи пиво, у Димы виски на два пальца. Час. Другой. Одно и то же.       Дима ведет себя как обычно. Много улыбается, шутит. И ничего больше не делает. Удивительное спокойствие и выдержка для человека, который буквально прилетел со скоростью звука в другой город за... Зачем он приехал-то? И что за дела у него такие срочные были?       В этот самый момент Сережа ловит на себе его задумчивый взгляд. Вот же… Все ясно, как белый день. Младший уверен, что и у него в глазах если не мультяшные сердечки пульсируют, то уж точно на лице все написано.       — Что? — спрашивает Дима, лукаво подмигнув?       — У тебя везде так много друзей?       За пару часов, что они здесь, Дима поздоровался уже с пятым приятелем, а это даже не самое популярное заведение на этой конкретной улице. Чеботарёв само дружелюбие и приветливость, ему со всеми надо отойти на минутку, перекинуться еще с кем-то в чужой шумной компании парой-другой слов. А вот Сережа уже неиронично готов что-нибудь поджечь или кого-нибудь. Или себя — может хоть так можно уже будет привлечь чуточку внимания этого открытого ко всем, кроме него, типа. Он же к нему приехал, нет?       — Какой ты сегодня неразговорчивый.       — Зато ты чрезмерно, — Сережа фыркает.       — Чем ты недоволен?       — А чем мне быть довольным? — Сергей поглядывает на свет через запотевший бокал с остатками янтарной жидкости и допивает залпом. — Все как обычно.       На самом-то деле — он смертельно устал. С ним происходят странные вещи, и чем ближе к нему Дима, тем страннее. Сначала — было неловко, потом — будоражаще, сейчас и то, и другое вместе взятое. Еще и озноб этот дикий. Мурашки по хребту и волосы на загривке дыбом, будто кто-то горячо дышит в затылок. Сейчас еще руки трястись начнут и все.       — Выходит, ты не рад мне.       — Почему же?       — Почему тогда так себя ведешь?       «Потому что хочу тебя до одурения». Он очень логичен, да. Однако, чтобы ненароком не озвучить весь тот сумбур, что у него в голове, Сережа, благо на это еще хватает его контроля, прикусывает язык. Вопрос Димы он оставляет без ответа. Да он и так был скорее риторическим.       Как водится, любое мерило спиртных напитков многократно увеличивается, а градус — поднимается пропорционально тому, насколько хреновым становится настроение к концу вечера. Сережа, похоже, пробил дно. Ну, по крайней мере, пол периодически угрожающе начинает на него надвигаться, пугая своей навязчивой близостью. Нет-нет, Сережа не пьян. Ладно, он немного накидался, ну и что? У него был повод. Есть. Вот он — настойчиво трясет его за плечо.       — Эй, ты что, спать тут собрался?       — Я нормальный, — Сережа пытается сесть ровнее, но стул куда-то все время норовит уехать. Что за дела вообще?       — Хватит с тебя.       — Не надо решать за меня, что мне хватит, а что...       — Так, все, — Дима решительно сдергивает его со стула, крайне буднично улыбаясь при этом бармену, и тащит вяло сопротивляющегося Сережу к выходу. Чеботарёву приходится пару раз ткнуть ему локтем под ребра и шикнуть, чтобы угомонился уже.       Ночью на улице свежо. Даже очень: ветер поднялся — пробирает до костей. Пока Дима пытается вызвать такси, Сережа от холода пританцовывает под его хмурым взглядом что-то из ривердэнса. Какого черта он не взял куртку, а?       — Пижон.       — Сам ты, — зубами стучит.       — Я одет нормально, в отличие от тебя.       Одет-то одет: но вот косуху свою зачем-то снимает.       — На, вот, накинь.       — С ума сошел? Я не девица в беде.       — Утром будешь сопли на кулак наматывать, не девица. Не смотри так. Я хоть в свитере, — Дима настаивает. — Бери, а то я сейчас сам ее на тебя натяну.       Нет, ну минут пять он так еще простоит, потом уже окончательно закоченеет, это Сережа даже своим сейчас не слишком трезвым умом понимает, поэтому куртку нехотя берет и накидывает на плечи.       Дима даже не ждет благодарности, оборачивается обратно к проспекту, выглядывая машину. К слову, такси на месте уже через пять минут, они залазят вместе на заднее сиденье теплого салона, и Сережа мог бы обойтись и без куртки. Он поворачивается и уже открывает рот, чтобы озвучить свою мысль, но сразу с громким клацаньем закрывает. У Димы очень многозначительный взгляд. Изучающий, ищущий, испытующий. А еще у него просто охренительные ресницы, и Сережа, чувствуя, как горят скулы, отворачивается к своему окну, кутаясь в пропахшую табачным дымом и чужим парфюмом кожанку. Ехать им не очень долго, улицы пустые, но в неверном отражении бликующего светом ночных фонарей стекла Сережа видит, что все это время Дима не сводит с него глаз.

***

      — Зайдешь? — спрашивает Сережа у Димы, едва выйдя наружу. Тот еще сидит внутри.       — А стоит? — Дима интересуется скорее для проформы, уже расплачиваясь с водителем.       — Ты чай не допил.       Чай — это очень важно. Дима идет допивать свой утренний чай. Вообще-то, они так и не поговорили толком, вот что важно. Ну и чай, да, будь он неладен.       В тесном темном коридоре двум немаленьких габаритов мужчинам сложно разойтись. Сталкиваются то спинами, то плечами. Сережа на ощупь ищет крючок на стене за дверью, чтобы повесить Димину куртку. Свет вообще никто почему-то даже не догадался включить. В таких ситуациях, по классике, кто-то обязательно должен что-нибудь отчебучить. Сережа искренне надеется, что это будет не он, но запинается о брошенные в беспорядке на полу кеды и виснет у Димы на руках. Хоть один из них настолько трезв и ловок, чтобы не убиться во тьме коридорчика питерской однушки, еще и руку помощи может товарищу подать. О, это была бы, безусловно, славная и крайне примечательная смерть, но Сереже не смешно. Он поднимает голову, заглядывая Диме в лицо, и видит, как масляно блестят его обыкновенно светлые, почти черные сейчас, глаза. Он волк или змей? Гипноз точно по его части, потому что Сережа уже сам тянется к нему.       Поцелуй, поначалу неловкий и осторожный, в два счета становится жадным и влажным. Дима зажимает его между стеной и собственным телом, прикусывает язык и губы, потянув немного за волосы — лижет подбородок. Сереже основательно рвет крышу прямо с разбегу, поэтому он наощупь подталкивает своего гостя в глубь квартиры.       А дальше... дальше им пришлось на скорость выдирать друг друга из одежды. Не то чтобы хорошо получалось.       Серега как минимум целой рубашки на утро не досчитается: ткань нещадно трещит, а мелкие пуговицы брызжут в разные стороны. Димкин мягкий свитер снимают в четыре руки, мимоходом продвигаясь в темноту и попутно собирая спинами все углы и косяки.       Дима мог бы сейчас остановиться… Нет, не мог бы. И если Сергея уже несет вперед со скоростью и неумолимостью поезда, у которого тормоза отказали, а машинист — сам черт, то он собирается стать мастером спорта по нырянию к тем самым чертям в не очень-то и тихий омут.       Сережа тянет Диму за плечи к единственному диванчику у стены, сам не рассчитывает расстояние и, едва дойдя, бухается со всего размаху, стукаясь затылком о мягкую спинку. Вот раскладывание мебели — последнее, о чем сейчас хочется думать, потому что не думается вообще. Абсолютно. В голове — ничего, кроме гулко бухающей от возбуждения крови, ведь Чеботарёв нависает над ним, устраивает обтянутое джинсой колено аккурат между Сережиных разведенных бедер и медленно склоняется ниже. Недолго думая, Сергей придает ему ускорения, дергая на себя за не до конца расстегнутый ремень.       Да, со штанами как-то не заладилось. Болты джинс еле поддавались, Сережа чуть не выдрал свою молнию с мясом, Дима вовремя пришел на помощь.       Сначала Сергей думал, что тот и теперь будет спокойным и обстоятельным. Но он ошибся: Дима порывистый, напористый и резкий. Но обстоятельный — это да, не отнять. Его руки буквально везде: горячие и настойчивые. Он, очевидно, задался целью прослушать концерт из десятка-другого симфоний Сережиных стонов, еще и соседей с репертуаром ознакомить. Сережа старается не отставать, и так ему порядочную фору выдал: царапает короткими ногтями поясницу, проводит руками выше — по ребрам, снова ниже — вдоль косых мышц, и накрывает ладонью пах. Чеботарёв низко рычит ему в ухо.       Пока они возятся на этом диванчике — полураздетые и взмокшие, никто не произносит ни слова. Хватает отчаянного скрипа пружин и шумных вздохов.       Тесно притершись бедрами, резким собственническим движением Дима подтягивает Сергея за колено ближе, сильнее пластает под собой, продолжая двигаться навстречу. С каждым мгновением движения становятся более резкими и бесконтрольными, а поцелуи — остервенелыми.       Все эти звуки и ощущения чужих жадных касаний рвут крышу напрочь. Сережа теплый, почти горячий на ощупь, влажный от пота, стонущий в ответ на каждое движение. Диминой выдержки едва хватает, чтобы не сорваться и не сделать все так, как надо, как действительно хочется: вытряхнуть его из остатков одежды и… Вместо этого он жадно ловит чужие стоны губами, спускается ниже и зализывает бьющуюся на шее между двух выпуклых родинок жилку, продолжая двигать бедрами, потираясь о Серегу через несколько слоев плотной ткани. Этого мало, чертовски мало им обоим.       Хочется не так, хочется больше, снять с себя и с него опостылевшие мешающиеся тряпки, чтобы кожа к коже. Сережа смелеет и на ощупь лезет к застежке Диминых джинс. Он едва справляется, путаясь в собственных пальцах, но побеждает и запускает проворную ладонь внутрь, и дальше — под резинку белья, касаясь раскаленной кожи. Опыта в подобных делах — ни хрена, себе — не считается, зато энтузиазма — выше крыши, и по чужому восторженному вздоху Сережа понимает, что все делает самым правильным образом.       Тем временем Дима, чуть отстранившись и желая скорее вернуть удовольствие, тянет Сережу на себя, чуть приподняв, и одним слитным движением сдирает ему до колен полурасстегнутые джинсы прямо так — вместе с боксерами. А потом — широко лижет ладонь и уверенно обхватывает оба напряженных члена.       Ощущения настолько яркие, что Сережа, чтобы не заорать в голос, прикусывает губу.       Дима одними губами аккуратно засасывает солоноватую кожу за ухом, при этом не переставая двигать рукой в абсолютно неизвестном никому, кроме него, ритме. Сережа хочет помочь, ответить как-то, а сил хватает только на то, чтобы подаваться навстречу Диминым движениям и гладить его ладонями везде, где возможно дотянуться. Когда перед глазами начинают плыть разноцветные пятна, он крепче сжимает веки и глушит беспомощный стон где-то у Димы в плече, неаккуратно прикусывая кожу. В отместку его кусают за ухо, и тут, наконец, их накрывает.

***

      Ни один, ни другой не осознают, который сейчас час и сколько проходит времени, прежде чем они отодвигаются друг от друга. За окном уже светает.       Осознание случившегося медленно, но верно достигает Сережиного, едва начавшего отходить от эйфории, мозга. Е.Б.А.Т.Ь. То есть, не совсем, но практически. Что это было? Нет, было, безусловно, охренительно хорошо, но как теперь Диме в глаза смотреть. Серега перестает пялиться в разгорающийся за окном рассвет и скашивает взгляд влево. Ничего необычного, да, просто Дима с выражением абсолютного блаженства на лице. Нет, ну ебтвоюмать. Ему как, нормально вообще? У Сережи сейчас тут миры рушатся, а он вот такой вот довольный и расслабленный тут развалился. Или он заснул?       Сережа аккуратно встает, подтягивает болтающиеся где-то на коленях джинсы прямо так - толком не обтеревшись, и идет к окну. То ли покурить хочется, то ли вниз сигануть.       — Сереж?       Он вздрагивает от неожиданности и оступается. Так и не застегнутые джинсы сползли с задницы, и Сергей едва не наступает себе на штанину. Блять. Эти штаны после их приключения закинуть бы в стиралку, потому что он практически чувствует, что еще минут пять, и потом все придется отдирать буквально с кожей. Но сейчас ему самому куда больше хочется смыться.       — А?       Сережа не поворачивается. Ищет потерянную часом ранее рубашку, находит, изумляется отсутствию половины пуговиц, но накидывает и пытается привести себя в относительно приемлемый вид.       — Все в порядке? — Диме сейчас хорошо. Очень. В душ бы, а потом вот это чудо под бок, и спать до полудня. Но настроение Сережи он чувствует каким-то шестым чувством.       — В полном.       — Не похоже, — Дима не отстает. — Я чем-то тебя обидел?       — Нет, с чего ты взял? — Сережа тщетно пытается вдеть только что найденный ремень в шлевки джинс, хер с ними, потом вместе с бельем к чертям выкинет, и заправить уже рубашку нормально. — Все в норме.       — Да, — Дима скептически его осматривает с ног до головы, — я вижу. У тебя руки трясутся.       — Ничего не трясется, — взъяряется Сережа. — Просто... действительно, похоже, пить надо меньше.       Вот оно как… И с досадой-то какой сказал, а?! Настроение резко начинает катиться к чертям собачьим. Да и он тоже, очевидно. Дима, чай, не дурак, понял непрозрачный намек: «ничего не было».       — Послушай... — начинает Сергей.       — Не суетись ты так. Я тебя понял.       Вот чем он думал, а? У пацана в голове хмель, а он обалдел от вседозволенности.       — Да?       — Более чем.       Дима тоже на него смотреть сейчас не хочет. Трудно очень, но приходится. У Сережи то ли облегчение в глазах, что выяснения отношений не последует, то ли еще что-то — Диме резко становится все равно. Сейчас актуальнее другая проблема: где его свитер? А, вот, на столике в углу. Хочется побыстрее свалить, пока не увидел, как давешний «случайный» любовник не начал заламывать руки от отчаяния. Ясно же, ему здесь больше не рады. Были ли? Так. Куртка, ботинки — в коридоре. Вроде все.       Быстро собравшись, Дима уходит, больше так ничего и не сказав. Минут через двадцать, как доберется, он поднимет ни свет ни заря человека, которому через пару часов на работу, вот это неудобно.       Хорошо, когда есть друзья, которые по одному твоему виду понимают, что лучше пока ничего не спрашивать. Дима быстро забегает в душ, переодевается, извиняется за такую спешку и, забрав сумку, едет на вокзал.       Да, Диме пора. Его ждут четыре часа самокопания по пути домой. Досадно, обидно, горько? Ха! Да глупо вышло, вот и все. Как будто он здесь вчерашний мальчишка с горячей головой, а не взрослый мужик, видавший жизнь. В любом случае, лезть в бутылку он не собирается. Кому это нужно, что-то там доказывать. В конце концов, никто никому ничего не обещал, и уж, тем более, не должен. Всё.

***

      — Ты совсем, что ли, придурок?       — Ну, Ром.       — Нет, — Рома угрожающе тычет в Сережу пальцем. — Скажи мне, ты идиот?       — Ром.       — Не ромкай!       Сережа вздыхает. Тяжко так, мученически. Вломить бы ему, ух!       — Я тебе что, мамочка? Молчи, ради Бога! Знать не хочу, что там такого у вас случилось!       Рома предусмотрительно не дает ему вставить и слова. Все равно никакого толку. Сидит, вон, напротив: брови заломил, глазами хлопает, заладил свое: «Ну, Ром!». То, что его снова в Москву принесло ни с того ни сего, хотя было «дел невпроворот», о многом сказало сразу. Еще и вырядился, как на свадьбу, пиджак вдруг напялил.       — Ты слышишь вообще, о чем я тебе толкую?       — Ага. Да.       Рома не уверен. У Сережи общая видуха потерявшегося щеночка, а судя по абсолютно не переменившемуся выражению лица — он либо ничего не слышал, либо ничего не понял. Как вот ему объяснить, что «Нет, Сережа, это ваше личное дело», «Нет, Сережа, не втягивай меня в это», и «Нет, Сережа, блять! Тебе надо, ты и звони ему. И прекрати ногти грызть, тебе что, пять лет?!». Рома постоянно задается вопросом: ему когда вообще начнут ставку семейного психолога оплачивать, а? Не испытывай он к вот этому засранцу абсолютно искренних теплых дружеских чувств, уже давно бы послал нахрен со всеми высосанными из пальца проблемами. Сам наворотил — сам расхлебывай.       — Так. Давай сам набирай его.       — Ну, Ром!       — Быстро давай сюда свою трубку.       — Да не возьмет он, можешь не трудиться. Я пробовал.       — Что?       — Что?       — Что ты сделал?       — Что я сделал?       — Не прикидывайся идиотом, Сережа.       — Да что вы меня все обзываете, а? Ты вот раз пять уже!       — А ты нет?       — Нет, — возмущается Сережа. — Ну, может, чуть-чуть?       Что с ним сделаешь вот с таким? Рома клянется себе: это последний раз. Он не психотерапевт и не сваха с Первого канала. И вообще, с Сережей и его вывертами единственная передача, которую получится снять — это, как в том меме, Давай повесимся. Причем, повеситься захочется всем еще в процессе: от общего идиотизма ситуации.       Рома берет свой телефон и принимается искать в контактах номер Чеботарёва, предварительно бросив на Серегу испепеляющий взгляд: тот сидит, как ни в чем не бывало: сложив ладони в молитвенном жесте и состроив умильные глазки.       Сначала Коткову кажется, что «деловая встреча», на которую он так экстренно выдергивает Диму, буквально отдает какой-то засадой и тот не согласится, но нет, обещает, что будет в течение часа. За это время Серега успевает выкурить на улице с полпачки сигарет и уговорить Рому заказать по пиву.       Когда Дима появляется в дверях кафе, Роман, сидящий лицом ко входу, практически видит, скольких ему усилий стоит не развернуться на сто восемьдесят градусов и уйти туда, откуда он, собственно, только явился, потому что Рома тут совсем не один. Но это Дима, он не станет.       — Привет, — подойдя ближе, бросает Дима, ни к кому конкретно не обращаясь. — Зачем звал? — это уже Роме.       — Да вот... Тебе тут Сережа не может дозвониться, — Рома кивает на визави.       Сережа тем временем премило улыбается и машет ручкой, мол, вот он я, обратите внимание.       — А ты его поверенный в делах? — никакого внимания от Димы Сережа не добивается, да и Роме такого пристального не хотелось бы.       — Я вообще не при делах, — Рома поднимает ладони в примирительном жесте. — Считайте, я АТС. Или вообще, как там? «Ищу тебя».       — «Жди меня», — Дима поправляет.       — Точно. Ты садись, не стой. А я пойду. Рабочий день окончен, — и Рома-кот на мягких лапах ретируется.       Этот кот настолько же хитрый, насколько и вот этот лис, продолжающий кивать болванчиком, абсолютно раздражающим образом улыбаться и махать ручкой вслед уходящему приятелю. Стоят друг друга.       Дима садится. Отсвечивать вот так, привлекая к ним и без того излишнее внимание не хочется. Единственное, чего хочется — что-нибудь сломать. Или кому-нибудь вломить. Развели, как дитя. Хотя, он ведь подозревал, что дело не чисто. Сам виноват.       — Что ты от меня хочешь?       — О! А... ну, поговорить?       — Мы обо всем уже поговорили.       — В смысле?       — В коромысле. Сереж, не строй дурачка, тебе не идет.       — А по-моему...       — Так, все. Я не намерен играть в эти игры.       Дима уже поднимается, но Горошко успевает ухватить его за предплечье.       — Слушай, ты же сам тогда приехал, — лучшая защита, как говорится, нападение. Сережа сам не может понять, от чего и от кого защищается, но очень старается держать лицо.       — Что, прости? — Дима ушам своим поверить не может. — Не надо всех собак на меня вешать.       — А почему это я во всем виноват?       — Знаешь, в чем твоя проблема? — Дима наклоняется к нему ближе. — Ты всюду ищешь виноватых. И создаешь проблемы на пустом месте.       — Пока что, ты — единственная моя проблема.       — Ты бы поменьше трепал языком, он тебе еще пригодится для более нужных вещей, — парирует Дима и, видя, как расширяются в удивлении Сережины глаза, добавляет: — Мне от тебя ничего такого не надо, не впечатляйся.       — Ты очень деликатен.       — Стараюсь, — отрезает Дима. Он вообще очень категоричен, когда дело пахнет керосином. А сейчас уже пол под ногами дымится. Играть в гляделки он больше не собирается — скоро искры от напряжения из глаз посыплются. Все, хватит: они это проходили. — Так в чем теперь вопрос?       — Нужно поговорить.       — Мы говорим.       — Не так.       — Как же? Скажи мне как, Сереж? Мы с тобой не умеем разговаривать, так, может, пора прекратить?       — Ты не хочешь слушать.       — Я тебя прекрасно услышал, — Дима повышает голос ровно настолько, насколько это возможно в помещении, где они, хоть и в относительном уединении, но все же не одни, — еще тогда. И сейчас вот еще раз. Ничего не было, Сереж.       — Я… Я такого не говорил.       — Не собирался ли сказать? А? Думаешь, я дурак?       Сергей не знает, что ответить на этот выпад. Он отпускает Диму и опускает взгляд. По сути — все верно. Он струсил тогда. Не знал, куда себя деть и что сказать. И сейчас вот тоже не знает, пургу какую-то несет, только все усугубляя. Черт возьми, с ним не каждый день такое приключается!       Дима тем временем продолжает раскладывать все по полочкам.       — Есть ты, я, а между нами — работа. Все. Благо, хоть это мы умеем делать хорошо.       Сережа удивительно покладисто кивает, Дима даже подвисает на мгновение. Он согласен? Понял? Неужто?       Сережа понял. Понял, что… А зачем он, собственно, Диме? Приехал тут такой весь из себя что-то доказывать, искать правду и открывать Америку. Ой, да нахрен все! О чем он думал? Когда у него получалось нормально с людьми взаимодействовать? Либо войнушки, либо цирк с конями. Пока в его голове мечутся беспокойные мысли, Дима подводит черту:       — Давай договоримся: больше эту тему не поднимаем. Да?       — Да, — отвечает Сережа на автомате и прикладывается к горлышку своей початой бутылки. Какая к черту разница, что он спросил. Все, значит все.       — И, знаешь что, — говорит Дима перед уходом, укоризненно на него глянув, — завязывай вот с этим.       А вот это он зря.

***

      Проще сказать, чем сделать, да? Как вообще можно забыть? Запах, вкус, ощущения? Как не хотеть повторить, как заставить себя перестать прокручивать эти мгновения, будто зацикленную клееную-переклеенную кинопленку? Дима с ужасом понимает, что не избавится от этого никогда.       Он долго добирается до дома, собрав все пробки. Ставит чайник. Потом еще раз, и еще — задумался, и вода безнадежно остыла. Заваривает травы. Греет ладони о теплые керамические стенки и думает о том, как же проштрафился. Он непроизвольно трет плечо как раз в том месте, где под плотным хлопком футболки скрывается едва начавший сходить след от чужих зубов.       Сколько Дима так сидит, не ясно, но кружка совсем уже ледяная, когда мобильный вдруг начинает заходиться входящим вызовом. На дисплее светятся три буквы. "Надо его переименовать, придумать что-нибудь максимально официальное". За последние два часа он и так обнаружил от Сереги два пропущенных — не слышал, и перезванивать не собирается. И вот — опять. Нет, Дима отвечать не будет. Они поговорили.       Хрен там.       — Чего ты еще от меня хочешь?       — Это Дима? — голос в трубке не Серегин. Чеботарёв за секунду успевает прокрутить в голове тысячу и одну передрягу, в которую мог бы влипнуть этот обалдуй, и чувствует, как по спине противно сползает капля липкого пота.       — Дима. Это кто?       — Тут ваш... эммм... Друг? Я по последнему набранному номеру звоню, вот. В общем, мы закрываемся, а парень в отключке. Не могли бы вы приехать?       Господи, какое облегчение: он всего лишь упился и отрубился — живем. Дима прикрывает глаза.       — Диктуйте адрес.       Добирается он быстро, середина ночи и машин на улицах не много. Вежливый бармен, вроде, неплохой мужик, обещал, что это чудо там его дождется и никуда его не выставят. Так и есть.       Сережа смотрит на Диму, и глаза его — мутные бутылочные стеклышки, влажно поблескивают. Он что-то пытается лепетать, признал, гаденыш, но выходит из ряда вон. Дима не знает, что и делать. С одной стороны — его вдруг разбирает злость, и оставить бы пацана тут — пусть сам разбирается, а с другой — он уже приехал и… Бросать вот это чудовище космическое на произвол судьбы — чревато. Дима же сам себе потом не простит.       Вместе с барменом они упаковывают подарочек судьбы на заднее, тот даже пытался сесть ровненько. Ага, сейчас. Пока Дима благодарит помощника и устраивается за рулем, Сережа, уже уплывший в страну разноцветных медуз и голографических единорогов, мирно сопит, между делом используя в качестве слюнявчика обивку сиденья. Дима вспоминает, что учился медитировать. Он же типа еще и йог иногда. Ага. Господи Боже, помоги.       Полоскать его начинает еще в пути. Диме Серегу становится даже жалко, и он участливо стоит рядом и гладит вздрагивающую спину, пока того выворачивает в кусты у лесополосы. Потом бедняга снова отключается — уже до самого пункта назначения.       Тащить на себе семьдесят с лишним килограммов живого веса та еще задачка. Дима пытается растолкать Сережу, но выходит из ряда вон. Краткий проблеск сознания он тратит на то, чтобы выползти из машины и организовать новое свидание остаткам содержимого своего желудка с местной клумбой, аккурат перед воротами. В итоге, Дима, не дожидаясь, пока пьяненький гуляка снова отрубится, перекидывает его руку себе через шею и аккуратненько буксирует к дому, предвкушая веселенькую ночку.       Так и выходит. Он долго стоит рядом в туалете, пока Серегу в который раз нещадно выворачивает наизнанку. Помогает подняться, умывает над раковиной ледяной водой. Его бы в душ засунуть, но Дима боится, что один не справится. Или поддастся искушению и притопит к едрене матери, чтобы не мучился. Поэтому обходится умыванием и промакивает полотенцем намокшие потемневшие пряди волос, с которых холодная вода стекает прямо Сереге за шиворот. Тот даже не морщится, вообще никак не реагирует: смотрит сквозь Диму и медленно хлопает мокрыми ресницами. Потом он ведет этого пропойцу в свою спальню и, сняв с него грязные шмотки с горем пополам, укладывает в постель.       — Дима…       Дима вздрагивает и наклоняется над ним, всматриваясь в спокойное сейчас лицо. Сергей спит. Снится что-то?       «Ты еще одеяльце ему подоткни, Мать Тереза», — думает Дима и одергивает руку, потому что вот именно так и собирался сделать. Даже возмущаться особенно не хочется, Дима так устал.

***

      Сказать, что его самочувствие при пробуждении было премерзким — ничего не сказать. Благо, хоть солнце не лупит в глаза, как обычно: Сережа вечно забывает зашторивать окно, а тут — блаженный полумрак. А он где вообще? Теперь к пульсирующей головной боли и гадкому привкусу во рту прибавляется еще и потеря ориентации в пространстве. Хоть пол и потолок не путает, и на том спасибо, но все же… Так. Раздетый — в одном белье и в чужой кровати, это не его диван. Черт, он же в Москве. А где вообще вчера его вечер закончился? Сначала был Рома и его «идиот», потом Дима и его «всё». Ну и на том, собственно, всё как раз и заканчивалось. Сережа пустился во все тяжкие: обстановка бара смутно всплывает в памяти, и... Что дальше?       Удивительно, но паники Сережа не ощущает, наоборот. Скорее — чувствует себя в безопасности, будто... О! О, Боже. Он никогда еще так не ошибался: ему крышка. Хана. Кранты. ВСЁ.       Дима Чеботарёв, собственной персоной, тоже только что разлепивший глаза, поглядывает на него из глубокого кресла с той стороны кровати с видом, буквально говорящим: «Ну, и что с тобой теперь делать? И прибить хочется, да и жалко, вроде». Сереже самому себя прибить хочется, он и про головную боль забывает. Сейчас Дима как откроет рот, как пошлет его…       — Ты как? — интересуется Дима хриплым со сна голосом.       Сережа по привычке присматривает ближайшее окно, чтобы выйти. Он где-то такое уже видел. Где-то... Вот же черт. Ладно, не совсем такое.       — Ты почему здесь? — скрипит Сережа сиплым голосом.       — Я здесь живу вообще-то.       — Нет, я имею в виду... Почему нормально не лег?       — Ты гастролировал всю ночь, — Дима потягивается и разминает шею. Задравшаяся футболка обнажает полоску кожи над резинкой мягких домашних штанов. — Еще бы шею себе свернул, что бы я тогда делал?       Немая сцена продолжалась бы еще какое-то время, если бы Дима не решил сжалиться. Он поднимается и говорит смущенному Сереге:       — Там на тумбочке стакан с аспирином. Пей, одевайся, умывайся и давай на кухню. Может, что-то и удастся запихнуть в твой желудок, а то он сам себя переварит.       Сережа очень ему благодарен. Правда. Что маялся с ним ночью и что не пытается пристыдить сейчас, подкидывая поленьев в кострище его угрызений совести.       Когда Дима уходит, он еще раз оглядывается вокруг и замечает рядом на постели стопку чужой одежды: светлую футболку, черную рубашку и джинсы (его — явно в стирке, стыдоба-то какая, мама дорогая), послушно одевается, выпивает стакан горькой жижи. Дальше — задача посложнее: по стеночке пробраться сначала в ванную, а потом в кухню.       Дима, что-то тихо напевая себе под нос, споласкивает в мойке овощи, видимо, для салата. Сережа ничего не может с собой сделать: поддается внезапному порыву и прижимается к нему, обняв со спины. Дима весь словно застывает — от неожиданности. Сережа — следом от подкрадывающегося страха: его или пошлют сейчас, или еще банальнее — втащат, за то, что руки распустил. Он хочет сказать, что не собирался снова напиваться и создавать проблемы, просто думал, что таким идиотским способом сможет набраться смелости и сказать Диме уже хоть что-то о том, что действительно чувствует, но как всегда перепутал берега.       И пока Сережа еще не напугался окончательно, он сбивчиво шепчет куда-то Диме в шею:       — Прости меня за все, я придурок.       — Абсолютно феерический, — соглашается Дима. — Знаешь, что я подумал, когда совершенно неизвестный человек позвонил глубоко за полночь с твоего номера?       — Спасибо, что не бросил.       — Я бы никого не бросил, Сереж, — ну, конечно, это же их Дима. Сережа не может сам себя понять, он то ли гордится, то ли ревнует его ко всем. Что толку, впрочем? Остается только вымученно улыбнуться развернувшемуся в его несмелых объятиях Диме, который мысль свою не закончил, — тем более тебя. Особенно тебя, Сереж.       Сережа не знает, за что ему это. Он. Такой вот.       Несмело коснувшись лбом Диминого лба и сгорбив плечи, Сережа вдруг весь становится меньше, и это при том, что они практически одного роста.       — Эй, ну, ты чего? — Дима пропускает сквозь пальцы отросшую русую челку, завесившую Сережино лицо, обхватывает ладонью за затылок, большим пальцем гладит родинку, что у линии челюсти. И давно этот хулиган стал таким покорным, что сам в руки просится? — Сереж. Всё хорошо уже. Всё.