Подари мне зажигалку

      Кочергин появился на автостоянке без пяти восемь. Вышел из своей серой «Тойоты», остановился у дверцы, замявшись, и Влад подошел первым, гадая, хватит ли у Кости наглости подать ему руку. Не хватило, и это к лучшему, а то пришлось бы осаживать. Напирать же с самого начала Влад не собирался. Поэтому он кивнул, нейтрально поздоровавшись в ответ на такое же сдержанное: «Добрый вечер, Владислав Алексеевич», сел на переднее сиденье рядом с вернувшимся за руль Костей и не без удовольствия откинулся на спинку. Плечи ныли: днем он изрядно потрудился в домашней качалке, выгоняя неожиданную лень и желание валяться в постели с книгой и чашкой чая, встав, самое раннее, к обеду. С настроением творилось что-то не то, и Влад, прекрасно понимая, что просто избегает Марка, решил сегодня остаться на ночь в клубе: проверить документы и заодно показать Анри фотографии.       — Вы без машины? — спросил Костя, выезжая со стоянки.       — Да, — лаконично подтвердил Влад.       — Отдыхаете? В «Дарлинг», наверное, собираетесь?       — Может быть, — безмятежно согласился Влад. — А вы, Константин Георгиевич, как теперь вечера проводите? С семьей? Или все удачу в казино пытаете?       — Один-один, — нервно усмехнулся Костя. — Ладно… Может, поговорим здесь и сейчас? Вряд ли нам обоим доставит удовольствие этот ужин.       — Константин Георгиевич, — поинтересовался Влад, — вы О. Генри читали?       — Нет. А что, рекомендуете?       В голосе Кости за ноткой растерянности явно слышался вызов. Да, удар он сегодня держал плохо: нервничал и плыл от самых невинных слов. И пальцы на руле сжимались — Влад глянул — излишне крепко.       — Безусловно, — подтвердил Влад. — Лучше поздно, чем никогда. У него есть замечательная фраза, что джентльмен не может пить с человеком, которого шантажирует. Потому лично вас я ни к чему не принуждаю. Но у меня еще сегодня вечером дела, так что хотелось бы поужинать: с удовольствием или без.       Расслабившись на удобном сиденье, он лениво глядел на летящую за окном Москву, уже расцветающую вечерними огнями. Днем прошел давно обещанный дождь, и влажный асфальт блестел, словно добрый великан провел по нему мокрой губкой, стирая многодневную пыль и усталость. Из динамиков тихо пел Азнавур, неповторимо грассируя, и если не смотреть на вывески, среди которых, впрочем, русскоязычных наберется не больше половины, легко представить, что где-то за углом можно свернуть к Елисейским полям.       Все великие города мира похожи друг на друга, — подумалось Владу. — Может, и удалось бы прижиться где-то в Америке или Европе? Далась тебе Москва… Но это, конечно, — он сам понимал с ясной тоскливой отчетливостью — самообман. Не в городе-то дело, а в людях, которых ты бросить не захочешь. И в том, что уехать — означает проиграть так, как ты никогда в жизни не проигрывал и не собираешься.       — Ресторан вас устраивает? — вежливо-ядовито поинтересовался Костя. — Не ваш любимый «Азимут», правда…       — Явно не мой, — со вздохом подтвердил Влад, смотря на вычурную вывеску «Яра», к которому подъехала «Тойота». — Константин Георгиевич, пристрастие к пафосу вас погубит. Одно радует: их кухня замечательно соответствует моменту — сплошная ностальгия…       — Это как? — напряженно поинтересовался Костя.       — А, не берите в голову, — лениво махнул рукой Влад, начиная игру и слегка, едва заметно повышая голос: — «Яр», так «Яр».       В ресторане Влад все так же расслабленно взял меню, всем видом демонстрируя, что никуда не торопится. Решив дать кухне «Яра» шанс реабилитироваться в его глазах, выбрал жаркое с грибами по-царски, Костя ткнул в какое-то блюдо, кажется, наугад, зато спросил водки.       В ожидании заказа Влад огляделся. Зал вокруг сверкал претенциозной до пошлости роскошью, разве что цыганский хор сегодня не пел, а может, еще время не пришло. И ничего-то не изменилось с тех времен, когда гулять в «Яре» считалось неимоверно крутым среди братвы. А вот для Кости выбор более чем странный. Почему «Яр»? Ладно, посмотрим…       — Владислав Алексеевич, — не выдержал Костя. — Вам совсем не интересно, о чем будет разговор?       — Нет, — безмятежно ответил Влад, — не слишком. Думаю, о чем он будет, я и так неплохо представляю. Вам кажется, Константин Георгиевич, что я настолько хочу скрыть свои интимные пристрастия, что вы сможете этим на меня надавить и вынудить к чему-то.       — А это не так? — блеснул глазами Костя, чуть наклоняясь к столу и опираясь на него локтем.       — Сами посудите, — усмехнулся Влад. — У меня нет семьи, которую я мог бы шокировать — это раз. Люди, которых я считаю друзьями, прекрасно обо всем осведомлены — это два. Я деловой человек, и моей деловой репутации вы этим не повредите, а клиентам глубоко плевать, с кем спит юрист, который выигрывает для них процессы и снижает налоговые ставки — это три. Да, будет немножко шума. Возможно, я даже подам на кого-нибудь в суд, если найдется средство масс-медиа, у которого хватит глупости и наглости со мной связаться. А может — и не буду подавать, просто пренебрегу. И что у вас остается?       — Выглядит убедительно, — растянул губы в напряженной улыбке Костя. — Очень убедительно. Ну, допустим. Хотя какую-то часть клиентуры вы все равно потеряете. Не любят у нас голубых, Владислав Алексеевич, ой, не любят.       — Вы меня, Константин Георгиевич, кажется, оскорбить хотите? — поднял бровь Влад. — Я кому-то когда-то признавался в нетрадиционной ориентации? Или у вас есть безусловные доказательства этого? Фотографии? Видео? Заверенные свидетельства хотя бы одного человека? Уж простите, но я вас на том же основании зоофилом назвать могу. Лично видел, как вы на корпоративе в прошлом году погладили обезьянку, которая в шоу участвовала. Ай-яй-яй, Константин Георгиевич, к лицу ли вам?       — Шутите? — процедил сквозь зубы Костя, наклоняясь еще ближе. — Ну-ну… А если вашего Резневича спросить? Или еще кого-нибудь?       — Спрашивайте, — безразлично разрешил Влад. — Только тогда готовьтесь к иску о защите чести и достоинства. Ну, или просто получить по морде. Кстати, Резневичу вы еще должны возмещение убытков и моральную компенсацию. Да и «Корсару» есть вам что предъявить, если хорошо подумать. Мне подумать, Константин Георгиевич?       — Подумайте, отчего же нет? — Костя облизнул губы. — Значит, на репутацию вам плевать?       — Моя репутация пока что, как у жены Цезаря, вне подозрений, — скучающе отозвался Влад. — Это не меня поймали на грязной подставе коллег и нанесении убытка деловой репутации фирмы. Впрочем, все это демагогия. Настоящая угроза — где?       Он поймал взгляд удивленно встрепенувшегося Кости, улыбнулся сам, впервые за встречу. Заговорил негромко и на тон ниже, с мягкой утомленной брезгливостью растягивая слова:       — Я, Константин Георгиевич, считая вас редкостным дерьмом, отдаю вам должное, как профессионалу. Не могли же вы всерьез думать, что меня можно взять на такие дешевые понты? Не могли. Иначе зря я вам такую зарплату платил все эти годы. И с ерундой вроде буквы С в каком-то непонятном контракте вы бы ко мне вряд ли пришли. Поужинать в «Яре» можно и не по такому смешному поводу. Так что хотелось бы услышать вашу реальную домашнюю заготовку, а не размазывание соплей по поводу моей якобы неправильной ориентации, моей же замаранной репутации и прочей… доверия девальвации. Уж простите за каламбур.       Тенью возник рядом официант, расставив тарелочки, и испарился, провожаемый злобным взглядом Кости. Да, дружок, вот так соглашаться на встречи в публичном месте. И не выматеришься всласть.       Усмехнувшись, Влад подвинул к себе жаркое, подцепил на вилку первый кусок, прожевал. Достал из кармана телефон, заранее поставленный на виброрежим, глянул на смску от Глеба и положил мобильник на стол. Костя сидел, выпрямившись, будто линейку проглотил, на щеках цвел румянец то ли стыда, то ли злости, то ли смеси их. На свою тарелку он даже не глянул, пытаясь испепелить Влада взглядом, потом разжал плотно стиснутые губы:       — Хотите реального разговора, да? Ладно, будет реально. Как там наш тендер со шведами? То есть, простите, ваш. Успешно?       — Очень! — с чувством подтвердил Влад. — А что?       — Ничего, радуйтесь напоследок. Потому что европейские партнеры, конечно, в некоторых случаях просто образец терпимости. А в некоторых — совсем наоборот. Я вас, Владислав Алексеевич, не просто в грязь окуну. Я вам иск предъявлю в использовании служебного положения и сексуальном домогательстве. Мне, знаете ли, терять нечего. Пленка из этого дурацкого медведя — штука обоюдоострая. Вы еще докажите, что она настоящая. Думаете, кто-то поверит? Давайте предадим общественному мнению, как вы меня пытались принудить к сожительству или даже изнасиловать. А потом во избежание огласки выгнали, чтобы поменять на другого, более покладистого. И вот тут развлекушки ваши клубные совсем по-другому сыграют. Харрасмент вам законопослушные шведы хрен простят, да еще такой грязный. И никто из толерантных европейских партнеров к вам после этого на выстрел не подойдет — чтоб не испачкаться.       Выплюнув последнюю фразу на одном дыхании, Костя нервно стиснул салфетку, едва ли замечая это, ненавидяще глядя на Влада в ожидании реакции.       Вместо ответа Влад наколол еще гриб, томительно медленно отправил в рот, прожевал, прислушиваясь к ощущениям. Сказал отстраненно:       — Кажется, я был несправедлив к «Яру». Готовить здесь определенно стали лучше… Кстати, о шведах. Сюда что ли их сводить? Рашен экзотик и все такое… Блины, икра, балалайки… Нет, правда? Ладно, Константин Георгиевич, удивили вы меня напоследок. Хорошая попытка: оригинально и может сработать. Если бы не пара мелочей…       — Ах, мелочей? — ядовито прошипел Костя. — И каких же?       Он едва не лег на стол, наклонившись, насколько мог, и сверля взглядом невозмутимо жующего Влада.       — Ну?       — Сначала скажите, чего вы хотите? — улыбнулся Влад, смакуя. — Вдруг у меня взыграет привычка к благотворительности? Нищим, правда, я подаю охотнее, их иной раз бывает жалко… Так что вам нужно, Константин Георгиевич?       Протянув руку с явно дрогнувшими пальцами, Костя налил из штофа водки, опрокинул рюмку, не закусив, как воду, мрачно посмотрел на Влада. Весь лоск с него слетел, и теперь перед Владом сидел не успешный молодой менеджер с блестящими перспективами, а человек старше своего возраста, причем на грани срыва.       — Сами знаете, — прошелестел он. — Помогите мне выплатить кредит. Для вас это — тьфу, не деньги. Вы на наших мозгах за год в десять раз больше зарабатывали. И я вас, обещаю, больше не побеспокою.       — Костя, Костя, — снова брезгливо скривил губы Влад, отстраненно чувствуя, как внутри поднимается холодная злость. — Вы же юрист. И даже не дурак, хотя теперь я в этом сомневаюсь. Когда это шантажисты останавливались? Да, грязи вы на меня выльете от души. Отличная идея, кстати, это вы меня позабавили. И кто-то поверит. И с иностранцами будут проблемы. А вам, что же, так все это с рук и сойдет? Вы уверены?       — А что вы мне сделаете? — попытался улыбнуться Костя, явно храбрясь. — У нас нынче не девяностые, когда вы начинали, господин Корсар.       — Это точно, — грустно согласился Влад. — Хотя есть вещи, которые не меняются. Вы дешевый мудак, Костя. Уж простите, по имени-отчеству я вас больше звать не буду — не заслужили. Вы мудак не потому, что неблагодарная скотина — это бывает. Но вы упорно живете так, словно на свете совершенно один. Сделайте одолжение, позвоните жене.       — А… при чем тут… — задохнулся Костя, на глазах белея.       — Водки выпей, — тихо посоветовал Влад, подвигая к нему штоф. — И позвони жене. Просто советую.       Трясущимися пальцами Костя вытащил телефон, нажал на кнопку быстрого вызова.       Влад откинулся на спинку стула, поигрывая вилкой: есть расхотелось, пить он тем более не собирался. Прав замечательный и умнейший автор: нельзя шантажировать того, с кем пьешь, и пить с тем, кого шантажируешь. И пусть Костя пропустил это мимо ушей, Влад смотрел на его раскрасневшееся — мгновенно бросило в жар после бледности — лицо, судорожно сжатые на телефоне пальцы, и понимал, что он-то с Костей пить не станет точно.       — Вера? Верусик, золотко, позови маму. Что? Как ушла гулять? С каким дядей с моей работы? Верусик, она давно ушла? А ты? С хозяйкой? Хорошо… Дай мне хозяйку, солнышко…       — Хватит, Костя, — мягко посоветовал Влад, испытывая странную смесь злости и жалости к недоумку. — Ну что ты, в самом деле. Погуляет жена и вернется. Подумаешь, случайно встретила коллегу мужа, хоть и бывшего, тот попросил помочь что-то купить. Летний отдых — штука такая, никогда не знаешь, на кого нарвешься. Ты молодец, подстраховался… Телефон выключи. Потом позвонишь, убедишься, что все в порядке. Выключи телефон, — надавил он голосом, говоря, как с сабом во время сессии, так, чтоб мысли не возникало ослушаться. — Хорошо, умница. А теперь слушай меня внимательно. Шантаж себе могут позволить только те, кому действительно нечего терять, по-настоящему. А ты думал, что отправишь своих девочек отдыхать — и все? Это их надо было так прятать, что оно того точно не стоит. Вот потому, Костя, я и говорю, что ты только о себе думаешь.       — Владислав Алексеевич, — прошептал Костя, глядя на него совершенно загнанным взглядом. — Я бы не стал… Пожалуйста… Я просто…       — Жидкий ты, Костя, — негромко сказал Влад, — верю, что не стал бы. Но трусливый дурак все равно опасен. Ты бы хоть подумал, в чем меня обвиняешь, и прикинул, на что способен я, если в угол загнать. Тебе статистику дать, сколько людей за год в Москве пропадает? Просто так, для сведения, конечно. Чем не тема разговора двух юристов за ужином?       Он улыбнулся, держа гаденыша взглядом, дожимая всем: ровными мягкими интонациями, спокойным, тяжело давящим взглядом и невинной словесной оболочкой, которую перепуганный Костя читал правильно, как и задумывалось.       — Значит, харрасмент? — задумчиво продолжил Влад. — И попытка изнасилования? А что, интересная идея… Многообещающая… Флэшку — на стол.       — Что?       — Флэшку на стол, — бесстрастно повторил Влад. — И не дай бог мне придется повторять или окажется, что у тебя ее нет. Я ведь могу решить, что ты ее тоже от греха из Москвы отправил. Вместе с женой и дочерью.       Белый кусочек пластика поспешно шмякнулся на стол, блестя в хрустально-разноцветных лучах люстры. Костя снова попытался заглянуть Владу в глаза:       — Вот! Вот…       — Хорошо, — равнодушно уронил Влад, старательно сдерживая плещущееся внутри бешенство. — А теперь слушай. Вот здесь, на мобильнике, у меня запись твоего шантажа. Я и не думал, что ты столько лишнего наговоришь, да и доказательство это не для суда, но если правильно подать твои угрозы насчет харрасмента в коллегии адвокатов, отмываться буду не я. Поэтому чтобы духу твоего в Москве через пару месяцев не было. Чтобы я о тебе больше не слышал. Появишься возле «Корсара» или «Дарлинга» — будет повод подать на меня в суд с чистой душой и взаправду. За что — сам догадайся, раз такая фантазия хорошая. А если отойдешь от испуга и решишь надавить на кого-то рядом со мной… Все равно на кого, Костя… Вот тогда…       Снова взглянув в помутневшие глаза на оплывшем лице, Влад сказал медленно, отмеряя каждое слово:       — Костя, ты не хочешь знать, что будет тогда. Ты не хочешь этого знать, потому что любишь свою жену и дочь. Как умеешь — но любишь. И если я хотя бы задумаюсь, что ты можешь причинить или уже причинил вред моим близким — я тебе очень старательно объясню, что семью надо любить и беречь. Все понятно?       — Да, — прошептал Костя, сглатывая. — Да… Простите… Я никогда…       — Не зарекайся, — сухо сказал Влад, вставая. — Просто подумай в следующий раз, с кем связываешься, и не связывайся. А попытка была неплохая.       Он достал пару крупных купюр, бросил на скатерть. Кивнул подлетевшему официанту, наметанным взглядом определившему, что сумма счета перекрыта даже с учетом неплохих чаевых. Вышел, оставив за столом сгорбившегося Костю, тянущего к себе графин с водкой, и жадно вдохнул прохладный вечерний воздух, нажимая кнопку мобильника.       Глеб подрулил к бровке через пару минут. Влад молча сел рядом, откинулся на сиденье и закрыл глаза, слушая, как ровно идет машина. Через пару минут, морщась, как от зубной боли, спросил:       — Все слышал?       — И слышал, и записал, — бесстрастно отозвался Воронцов. — Круто ты с ним…       — Не трави душу. Будто в дерьме искупался. Хорошо, что этот говнюк семью так любит. И плохо, что больше его взять было не на чем.       — Ну, ты хочешь и надежно, и не испачкавшись? — хмыкнул Воронцов. — Да ладно, жена вообще ничего не поняла, Юрик чисто сработал. Покрутился вокруг, дитям мороженое, бабе — цветы… Сплошной позитив!       — Глеб, закинь меня к «Дарлингу», а? — попросил Влад. — Поеду, покажу фотографии.       — Как скажешь, — бросил Воронцов, перестраиваясь в другой поток. — А что это за шутка была с ностальгией и «Яром»?       — Да так, — неохотно ответил Влад. — Старые времена вспомнились. Очень любил тогда блатной народ в этом ресторане за жизнь перетирать. Прямо как сегодня…       — Ностальгия, понимаю, — хохотнул Воронцов. — Кто-то тёрки перетирал, а кто-то потом по весне «подснежники» из леса в морг вывозил. Что жизнь делает… А прикинь, он и правда в суд бы подал? За домогательство. Что б ты тогда делал, а?       — Тогда пришлось бы домогаться, — рассеянно буркнул Влад. — Чтоб не зря подавал…

***

      Утром Марк, расслабленно потягиваясь, пару минут вспоминал, где он и как тут оказался. Потом память подсунула картинку, и еще, и еще. Его первый день рождения, отмеченный здесь в Москве. Как-то все не получалось с нормальным празднованием. Друзей не было, с однокурсниками он так и не сошелся, а Наташа… Единственный раз, когда был шанс отметить с ней день рождения, не сложился. Они поссорились из-за какой-то ерунды. И все…       Сокольский же устроил как-то так, что Марк оказался и в центре внимания, и не под прожектором чужой назойливости. Словно праздник — вот он, сам по себе, а что Марку при этом улыбаются и радуются, как родному, просто сложилось так, почти случайно. Алевтина испекла торт в виде огромной книги, на обложке которой было выведено «Свод законов». Какие именно законы она имела в виду — непонятно, но не придираться же? Тем более, торт был офигенный, вишнево-шоколадный.       Сокольский вообще вел себя, как добрый дядюшка, не позволяя себе ничего лишнего, и лишь однажды Марк, сидя на расстеленном на газоне во дворе пледе, поймал на себе горячий, откровенно бесстыдный взгляд. Похоже, сдержанность давалась Корсару нелегко. Но это ощущение, заставившее Марка поежиться, быстро смылось улыбками Алевтины и насмешливой ласковостью самого Сокольского, который умел быть неправдоподобно обаятельным, когда хотел. Одни его юридические анекдоты, которые понимали и Марк, и Алевтина, хоть и по-разному, чего стоили.       Да, все было чудесно. До самого конца, когда Корсар все-таки оказался рядом, когда Марк поднимался по лестнице. Шагнув навстречу, он улыбнулся, уже совсем не так легко и просто, как во дворе, провел рукой по волосам замершего Марка и почти шепнул, хотя рядом никого не было:       — Доброй ночи, мальчик. Сегодня ложись у себя…       И ушел, оставив Марка на лестнице разжимать на перилах ладонь, которую свело судорогой, стоило представить, что вот, сейчас…       Но обошлось. А поздним утром, когда Марк настороженно выполз из комнаты, оказалось, что Корсар и вовсе куда-то уехал. И был завтрак с Алевтиной: кофе и куча вчерашних вкусностей, и Марк, наконец-то, дорвался до библиотеки Корсара, в которой было столько всего, что глаза разбегались, руки тянулись ко всему сразу, а запахом страниц и переплетов хотелось дышать вечно, благоговейно листая тяжелые тома, пахнущие волшебно и так вкусно - куда там любому торту.       Потом он сибаритствовал в джакузи, обедал — снова на кухне, и даже посмотрел телевизор, чего не делал сто лет. Проверил почту, спустился в маленький спортзал, пользоваться которым Корсар ему разрешил еще в первый день, но все времени не было. А тут вроде и время оказалось свободным, но утреннее расслабление никак не хотело уходить, и Марк вернулся к телевизору, решив, что завтра начнется трудовая жизнь, так что можно и отдохнуть.       Стемнело уже поздно, как и положено летом. Марк блаженствовал на диване в гостиной, одним глазом поглядывая в телевизор, где шел фильм о природе, другим — в новенький «Вестник адвоката» и совершенно не пытаясь, как обычно, усваивать максимум информации. Мобильник тренькнул сначала разок, потом залился всерьез.       Марк лениво дотянулся до телефона.       — Марик? — донесся задыхающийся голос Ваньки. — Слушай, ты же в Заречье? Можешь меня с трассы забрать?       — Откуда? — растерянно поразился Марк.       — С трассы. Рядом с вами. Тут такое… дело, — голос Ваньки странно сбивался. — Я тут в гостях был неподалеку. Ну, набил одному морду. Он мне тоже, да хрен… с этим… Я ушел, короче. Марик, ты только трубку не бросай!       Такое отчаяние зазвенело в голосе никогда не унывающего рыжего, что Марк, и правда хотевший отключиться, прислушался.       — У меня с телефоном… что-то… Дозвониться домой не могу, зарядка щаз кончится. Марик, приезжай, а? Блин, мне в больницу… надо. Чертова… астма…       Астма? У Ваньки, пышущего здоровьем? Ох, черт, а ведь точно, у рыжего освобождение от физкультуры, только он всегда ржал, как конь, не признаваясь, по какому поводу.       — В "скорую" звони! — перебил его Марк, прислушиваясь к хриплому дыханию. — Быстро!       — Какая "скорая"? У меня рука распахана. Они же… ментов. Марик, пожалуйста… Меня все нахрен посылают, я тебе пятому звоню! Я на трассе, километров пять от Заречья к горо…       В трубке мобильника послышалось короткое пиликанье, и механический голос сообщил, что абонент…       Марк стиснул зубы от отчаяния. Астма — это плохо, от нее, наверное, даже умереть можно. Позвонить в Скорую самому? И что сказать? Неизвестно где на трассе между Москвой и Заречьем стоит парень? Блин… Пока он дозвонится, пока Скорая приедет, да и поедет ли… И что там у Ваньки с рукой? Может, он кровью истекает?       Марк скатился с дивана, не зная, что делать. Попросить Алевтину вызвать такси? Но тут же вспомнилось: Алевтины нет! Она ушла к какой-то знакомой здесь, в Заречье. У нее сегодня выходной. И что делать? Звонить Корсару? Ему-то с чего помогать незнакомому парню? Да и что он сделает?       Вылетев на лужайку перед домом, Марк остановился. Двор заливали лучи света от фонаря, но и за его границами было светло: полная луна. Темным пятном выделялась открытая дверь гаража. Бросалась в глаза, манила… Кто уж оставил ее открытой? Марк, как завороженный, подошел. Вот пульт управления воротами, вот, на специальной дощечке под стеклом, ключи от «Лексуса». Корсар уехал на такси. И Алевтина говорила, вроде, что до утра…       Решение напрашивалось простое и жуткое. Марк даже зажмурился, дыхание перехватило от сладкого ужаса. Взять «Лексус», подобрать этого долбодятла на трассе и подкинуть до Москвы. Посадить там на такси и пусть валит, куда ему надо: хоть в больницу, хоть к родным. А самому — быстро домой. То есть сюда. Сокольский даже не узнает ничего! И вообще, он сам говорил, что людям помогать надо!       Марк уговаривал себя, понимая, что причина не в якобы нравоучениях Корсара о дружбе. Просто это был такой случай сделать что-то запретное, настоящее, неправильное, но нужное! Всего-то часа полтора! Ну, два — максимум!       Трясущимися руками он отключил сигнализацию, вставил ключ зажигания, открыл ворота, каждую минуту ожидая то ли грома небесного за такое святотатство, то ли сразу разверзшейся под колесами земли. «Лексус» слушался руля радостно, ворота за спиной мягко чавкнули, и Марк выехал уже знакомой дорогой так легко, словно ее выдергивали из-под машины.       Ночь била в открытое окно запахами, звуками, холодком и сыростью на коже. Мокрый асфальт чувствовался совсем иначе: Марк всегда ездил посуху. Время то летело, то плыло медленно и вальяжно, он сам бы не смог сказать, сколько его прошло, когда на трассе лучи фар обрисовали знакомую фигуру с поднятым вверх пальцем — Ванька пытался голосовать. Шансов у здоровенного парняги с самодельной повязкой из оторванного рукава рубашки, перемазанного кровью и всклокоченного, было немного.       Марк притормозил рядом, распахнул дверцу, окликнул рыжего.       — Ни хрена себе, — восторженно охнул тот, осторожно садясь рядом. — Это откуда такая машинка…       — Кровью не испачкай, — предупредил Марк, — не моя, сам понимаешь.       — Да уж могу представить, — расплылся в улыбке Ванька, оглядываясь. — Не боись, даже не капну. Марик, слышь… Спасибо… Ты человек…       — Да ладно тебе, — смущенно буркнул Марк, присматриваясь: вдали замаячил поворот на главную дорогу. — Пристегнись лучше.       — Ремень испачкаю…       — Пристегнись, — упрямо сказал Марк. — Я без прав, нам только дпсников не хватало.       Ванька щелкнул ремнем, поерзал на сиденье.       Дальше случилось все быстро — и непонятно, как во сне. Фура вылетела сзади, идя на обгон совершенно не по правилам, через сплошную. Марк дернулся, «Лексус» шел ровно, но прицеп вильнул, и Марк вывернул руль, пытаясь избежать столкновения. Неправильно! «Лексус» пошел совершенно не так, жутким косым юзом! Мокрый асфальт скользил под колесами, Марк стиснул зубы, рядом что-то кричал Ванька, но Марк его не слышал, оглушенный сигналом фуры и собственным страхом.       Он как в замедленной съемке видел, как прицеп фуры цепляет его сзади по касательной, как машину разворачивает посреди дороги и кидает под колеса фуры, как та, с перекрывающим все скрежетом, проезжает задними колесами по переду…       — …ать твою… — кричал рядом Ванька.       Что-то щелкнуло — резкий звук на фоне непрекращающегося грохота, Марка вдавило в сиденье подушкой безопасности, рядом, задыхаясь, матерился Ванька. И вдруг все стихло. Зашипели, опадая, подушки, Марк закашлялся, скинул плотную резину. «Лексус» стоял, упирась в столб ограждения напрочь изуродованным передом.       — Ёёёё… — беспомощно протянул Ванька, выбираясь рядом из-под своей подушки и распахивая дверцу. — Марик… Прости…       Марк не ответил. Он вышел, глянул на искореженную машину, из-под капота которой поднимался едкий дымок. Глянул зачем-то в ясное звездное небо, запрокинув голову. Плакать не хотелось. Не хотелось говорить с топтавшимся рядом Ванькой, который жалким голосом повторял, что обязательно придумает что-то…       Жизнь была кончена. Теперь уже — окончательно. Марк полез в карман, достал мобильник, следя за собой отстраненно, будто со стороны. Набрал номер Сокольского, дождался удивленного: «Да?» и сказал безразлично, пытаясь только удержаться на ногах и выговорить все верно:       — Владислав Алексеевич? Я разбил ваш «Лексус».

***

      Мобильник зазвенел, когда «Фольксваген» Воронцова уже подъезжал к «Дарлингу». Влад нажал кнопку, недоумевая, что могло понадобиться Марку, который не звонил почти никогда, машинально заметил время — двадцать пять минут одиннадцатого — и, услышав голос мальчишки, замер с телефоном в руках.       — Так, — медленно сказал он в трубку, осознавая услышанное. — Так, погоди… Ты кого-нибудь сбил? Пострадавшие есть?       — Нет, — прошелестел далекий и какой-то неживой голос Марка. — Никого. Я под фуру, потом в столб…       — Где?       — На… напротив поворота… к Заречью… там фура была, она у-уехала…       — Не раскисать, — рыкнул в трубку Влад. — Включи фары, выйди из машины и жди меня. Сейчас приеду.       — Глеб, — отстраненно сказал он, отключая мобильник. — Извини, планы меняются.       До поворота к Заречью проникшийся Глеб довез его так быстро, как только мог в принципе. В ночной темноте движение несколько притихло, и стоило Воронцову покинуть зону контроля полицейских радаров, как он вдавил педаль, выжимая скорость на грани безопасного — на мокром-то асфальте. Впрочем, водителем Глеб был отменным и с большим опытом — не то что Марк. Марк… Какого хрена он позволил себе взять машину без спроса, тайком? Какого хрена вообще рванул куда-то на угнанном, по сути, «Лексусе»? Идиот! Пацан! Покататься захотел? Ну, будет ему покататься… В висках молоточками стучала злость, Влад молча глядел в темноту, порезанную на ломтики яркими лучами чужих и их собственных фар, и Глеб, умница, молчал, выворачивая и перестраиваясь, выжимая каждую возможную минуту выигрыша во времени.       К повороту они подлетели минут через двадцать-двадцать пять, которые Владу показались растянувшимися часа на два. Расстояния — бич Москвы. И то еще быстро… Издалека углядели фару — одну, а за щитом света спрятавшийся, как от стыда, «Лексус». Глеб остановил машину метрах в трех, съехав с обочины, вышел вслед за Владом, длинно присвистнул.       У Влада захолонуло внутри, стоило взглянуть на смятый перед. Это у «Лексуса»-то! Одного из лучших по краш-тестам внедорожников! Мать твою, что ж ты натворил, щенок! Влад шагнул навстречу испуганно поднимающемуся прямо с земли Марку — бледному, перепачканному, со стынущим ужасом взглядом — и остановился. Там, на втором плане, маялся какой-то рыжий парень с перевязанной рукой — глаза машинально ловили подробности, откидывая ненужное. Марк — вот он. Живой, насмерть перепуганный, какой-то обмерший, только губы дрожат, пытается что-то сказать… Идиот… Водила недоделанный, глупый щенок…       — Это кто? — сухо сказал Влад вслух, кивая на рыжего.       Марк так и смотрел на него, как на привидение, потом закусил губу, пытаясь прийти в себя, вдохнул…       — Здрасте! — громко сказал рыжий. — Я Иван. Иван Шереметьев. Это из-за меня все. Марик не виноват, это я его попросил приехать.       — Вы? — убийственно вежливо поинтересовался Влад. — Хорошо, учту. С рукой у вас что, господин Шереметьев?       — Это так, — буркнул рыжий, подходя ближе и явно пытаясь оттереть Марка от него, Влада. — Я поранился… А Марик меня в город вез. Вы это… не думайте… Я не отказываюсь… И отцу скажу, что виноват.       — Отец будет счастлив, — согласился Влад и обернулся к тенью бродящему вокруг несчастного «Лексуса» Воронцову. — Так, Глеб, забирай этого героя и давай в город. Я сейчас «Каско» вызову, чем меньше будет народа — тем лучше. Высади его там где-нибудь… поближе к «скорой». А я тут разберусь…       — Езжай, Вань, — вдруг неожиданно звонко и ясно сказал Марк, не сводя глаз с Влада. — Правда, езжай. Все нормально…       — Точно? Может, я… — еще пытался уточнить рыжий Иван, но Воронцов что-то негромко сказал ему, взял за плечи и быстро увел, пока Марк все еще смотрел на Влада совершенно пустым загнанным взглядом.       Сверху, над головой, тоскливо крикнула, пролетая, какая-то ночная птица, и словно это было сигналом, Марк очнулся, шагнул вперед…       — Погоди минуту, — сухо сказал Влад, доставая мобильник.       Так, телефон страховки должен быть в машине… А, нет, и в мобильнике нашелся. Хорошо, что страховку только оформил. Руль протереть на всякий случай…       Обойдя слепо качнувшегося к нему Марка, он дозвонился до страховой компании, коротко объяснил ситуацию, попросил вызвать агента и эвакуатор. Не переставая говорить, влез в салон, с трудом открыв дверь, протер руль — мало ли, страховщики люди недоверчивые — и оставил свои отпечатки. Следующим звонком вызвал ДПС. Третьим — такси. И только тогда вернулся к так и уставившемуся перед собой, глядя в темноту, Марку.       — Ну? — поинтересовался очень ровно, почти мягко. — Рассказывай.       — Иван ни при чем, — с трудом шевельнул губами мальчишка. — Он подрался с кем-то, попросил его забрать. У него телефон… Ладно, неважно. Он ни при чем. Это я…       — Восхищен вашим взаимным благородством, — не удержался Влад. — Обычно друг на друга валят… Дальше.       — Что — дальше? — прошептал Марк. — Я думал: отвезу — и назад. У него астма, нельзя без лекарств… А тут фура. Машину… машину занесло…       Он зажмурился на мгновение и тут же снова открыл глаза, глядя куда-то мимо Влада, продолжил с уже пугающей монотонностью:       — Это я… виноват… Я отвернул — а машину занесло. Занесло…       Хлоп! Очнувшийся Марк удивленно посмотрел на Влада, медленно поднес ладонь к щеке, по которой тот с размаха влепил пощечину.       — Это чтобы истерики не было, — любезно пояснил Влад. — Значит, занесло под колеса, а потом ты влепился в столб? А водитель фуры рванул отсюда, само собой. Так?       Марк молча кивнул. Взгляд у него был теперь не такой потерянный, но все равно — очень нехороший.       — За рулем был не ты, — тихо и очень уверенно сказал Влад. — Понимаешь, мальчик? Не ты. Сейчас из Заречья придет такси, и ты поедешь домой. Я приеду, как только закончу свои дела здесь. Не вздумай куда-нибудь деться или натворить каких-нибудь глупостей. Ты меня слышишь?       Марк отстраненно кивнул, и Влад вздохнул, понимая: слышит, но… не слышит. Ладно…       Из-за поворота показались огни такси. Водитель, увидев «Лексус», охнул и тихонько матернулся. Влад его понимал. Ему самому несказанно хотелось высказаться вслух и погромче, тряхнуть за плечи эту бестолочь, что едва не погиб сам и не угробил рыжего, а уж о машине и речи нет… Болван! Как жив остался? Главное — жив… Дать бы ему еще оплеуху.       Вместо этого Влад запихнул с трудом двигающегося, заторможенного Марка в машину, попросил побыстрее, а затем вернуться за ним. Посмотрев вслед машине, вернулся к сиротливо темнеющему у обочины «Лексусу», ласково и виновато провел рукой по искореженному металлу. В груди защемило, так было жаль…       ДПС, страховщики, протокол… Влад отвечал скупо, что легко было списать на шок, но точно и подробно. Да, дальнобойная фура. Зацепила по касательной, переехала задними, машину понесло… Нет, не остановился. Да… Нет… Нет, не пил, конечно. Права? Вот они, в машине, в бардачке. Да, согласен. Да, понимает. Да, где подписать? Когда эвакуатор погрузил исковерканный «Лексус», Влад почти силой заставил себя не отворачиваться, злясь на себя за глупую сентиментальность и волнами накатывающий непонятный страх, будто он действительно сидел в машине.       Дома встретила испуганная Алевтина, которой на последних остатках самообладания пришлось объяснять, что нет, не все в порядке, но обошлось. Благодарю, помощь не требуется. Экономка, поджав губы, удалилась. Ничего, оттает. Марк все так же молчал, и Влад втолкнул его в спальню, заставил сесть на постель, где мальчишка сгорбился, уткнувшись взглядом в колени, опустив плечи.       — Марк, — тихо сказал Влад, подвигая пуфик и садясь напротив. — Мальчик, послушай меня. Марк?       Мальчишка поднял голову, глядя куда-то мимо Влада.       А у него ведь возврат, — с пугающей ясностью понял Влад. — К тому, первому разу. Опять авария, только теперь он водитель. И никто — слава богу — не погиб. Ох, твою же… Неужели шок?       — Марк, — сказал он устало, — успокойся. Все не так страшно, как ты думаешь. Главное — вы оба целы. Это главное, слышишь?       — Ма… ши… на, — шевельнулись губы Марка.       — Машину жаль, — согласился Влад, беря руки Марка в свои и растирая холодные, прямо ледяные ладони. — Но есть страховка, так что ничего критичного. Марк, мальчик мой, приходи в себя. Ты жив. Твой приятель или кто он там — тоже жив и здоров. Машина — дело наживное.       Марк зажмурился, помотал головой, и вправду пытаясь очнуться, вынырнуть. Прошептал, кривя побелевшие губы:       — Я же не смогу… возместить… страховка все не покроет… и я… я…       — Ты ничего не должен возмещать, — терпеливо сказал Влад. — Марк… Марк, ты меня слышишь? Ты ничего мне не должен.       — Должен, — отчаянно выдохнул Марк. — Я не могу! Не… могу! Я сам… виноват! А денег у меня нет… И я… И вы…       — Марк, — тихо сказал Влад, продолжая держать его руки, уже слегка потеплевшие. — Ты дурак. Маленький дурак. Ты правда думаешь, что если бы ты погиб или попал в больницу, я бы думал о машине? Что я жалел бы о машине? Ты так думаешь? Ну, говори!       — Нет, — растерянно сказал Марк, поднимая на него удивленные и в самом деле щенячье-беспомощные глаза. — Не думаю, но…       — Никаких но, — вздохнул Влад, чувствуя горечь и щемящее чувство где-то внутри, в горле. — Ты мне ничего не должен. Как говорит старый мудрый Шнеерзон, спасибо, господи, что взял деньгами. Да, мне жалко машину. Да, ты дурак, что не решил проблему иначе. Об этом мы еще поговорим. Но ты выручал друга — и это правильно. Правильно, понимаешь? Я не могу и не хочу тебя за это осуждать или наказывать. Все, мальчик. Все хорошо.       Не переставая говорить, он стянул с Марка рубашку и ботинки, расстегнул ремень на испачканных в земле и траве джинсах, помог снять и их. Мягко надавил на плечи, укладывая парня в постель. По-хорошему, стоило бы в душ засунуть, чтоб согрелся, или в ванну, но мальчишка совсем никакой, рук поднять не может, а идти в ванну с ним — лишний раз травмировать психику.       — Все равно, я виноват, — прошептал Марк, покорно укладываясь в постель. — Это неправильно, что я вам не должен. Неправильно…       — Мальчик, — отозвался Влад, придвигаясь ровно настолько, чтобы мальчишка чувствовал его тепло, но не запаниковал, — давай уж я сам буду это решать? У нас и так все очень сложно, не будем приплетать еще и эти деньги. Это просто машина. Не последний кусок хлеба, знаешь ли. Да и тот надо делить с друзьями, если приходится. Ты поступил так, как должен был поступить. Я просто испугался за тебя. За тебя, не за машину. Понимаешь?       — Да, — сказал Марк после долгого молчания. — Но я так не могу. Не могу…       — Тогда что-нибудь придумаем, — мягко проговорил Влад. — Вместе. И потом. Но это совсем не срочно. Главное, вы оба в порядке. Хочешь, я тебе чаю принесу? Или лучше коньяка?       Марк замотал головой. Повернувшись, уткнулся лицом в подушку, замер. Влад молча лежал рядом, понимая, что надо ждать. Интроверт, замкнутый до патологии. Не может он выплеснуться сразу. Надо подождать…       И дождался. Через кучу долгих-предолгих минут, за которые измотанному Владу не позволило уснуть только напряжение взведенного спускового крючка, Марк тихонько всхлипнул. Потом еще раз, и еще. Проговорил что-то, приглушенное подушкой, и Влад осторожно придвинулся, едва дыша, положил руку на горячий влажный затылок, будто на шерсть испуганного загнанного в угол зверька, прошептал:       — Все хорошо. Все обошлось…       — Я не хотел, — давясь всхлипами, повернулся к нему Марк. — Я не хоте-ел… Опять! И машина! Уже было так… Только она погибла. Почему она? Почему не ее вытащили? А в этот раз я… и Ванька… Если бы… если бы о-о-он…       — Все обошлось, Марк, — ласково повторил Влад, гладя взъерошенные волосы, придвигаясь ближе с напряженной осторожностью. — Обошлось же. Ты не виноват, мальчик мой, так бывает. Мокрая дорога, понимаешь? Ты же тренировался на сухом асфальте — вот и не рассчитал. И фура эта… Все хорошо, Марк. Все обошлось. Обошлось, понимаешь…       Мальчишка потянулся к нему сам, рывком поворачиваясь и вжимаясь в раскрытые навстречу объятья. Простонав что-то, вдавился собой в грудь и живот Влада, закинул руки ему на плечи, спрятав лицо в выемке между плечом и шеей. Лежал молча, всхлипывая, и крупная дрожь колотила его тело от головы до ступней.       — Все хорошо, — прошептал Влад, утыкаясь лицом в мокрую макушку. — Все. Хорошо…       Нутро выворачивало от тяжелого запоздалого страха за этого маленького болвана, рванувшего в ночь по мокрой дороге на послушном, но тяжелом «Лексусе». Господи, если ты есть, спасибо! Да, злился, хотел дать ему по морде, но не за машину, клянусь, а за этот вот страх. Два юных идиота. Как хорошо, что это был «Лексус», надежный, замечательно прочный, великолепно проходящий краш-тесты «Лексус», стоящий каждой копеечки не только за скорость, но и за систему безопасности.       — Все хорошо, — шептал он, изнывая предательски и мерзко от этого горячего, почти раскаленного влажного тела, прижавшегося так тесно, что все изгибы, ямки и выпуклости сошлись, как в точнейшем сложном паззле. С трудом сглатывая, заставлял себя думать о чем угодно: о Налоговом кодексе и шведском тендере, о взрыве в клубе, о последнем разговоре с Кедриным, только не о том, что Марк себя не помнит, если так откровенно трется об него, притискивается, обвивает руками и ногами, дрожа в отчаянной попытке спрятаться от страха. И Влад терпел, еще находя силы мрачно поиздеваться над собой. Ну не дурак ли он сам? Потерять машину и быть откровенно, непристойно счастливым лишь оттого, что на этом паршивце, что не доверяет ему ни на грош и боится, как людоеда, нет ни царапины. Хорошо-то как, что нет!       А ведь попал ты, Владик, — пришла безупречно ясная и горькая мысль, когда Марк затих, провалившись в сон мгновенно, вырубившись в обнявших его руках. — Попал… Вот, значит, как оно бывает? Да нет, быть не может… Это же смешно. В таком возрасте, зная все заранее, всю безнадежность и неправильность? Лебединая песня, мать ее. Нельзя нам этого, мальчик. Я же не умею любить. Я тебя просто искалечу, порву тебе душу куда хуже, чем тело рвут кнутом — непоправимее. И отказаться от тебя — сил нет. Что угодно сделаю, лишь бы ты еще раз ко мне вот так — всем телом. Чтоб сам, по своей воле, да не от страха, а… ну, хотя бы от желания. Если уж по-другому — никак. Что же я творю, мальчик мой?       Марк сопел рядом, изредка вздрагивая во сне, распластавшись на Владе и бесстыдно просунув колено между ног. Боясь шевельнуться, Влад обнимал его, грея дыханием мочку уха, и шею, и плечо.       Что же я творю? — повторил он себе. — Я же чистую правду говорил Косте: близкие — это слабость, это уязвимое место, в которое обязательно кто-то ударит. Непременно! Зачем же мне это сейчас? За что мне это? И если бы сегодня эта фура прошлась иначе… Ничего бы не было? Никогда? Не было бы… его? Хватит. Хватит истерики, Корсар. Ты хуже этого мальчишки, честное слово. Все ведь обошлось? Обошлось. Пока что.