stay

            ho-ya: "хочешь пойти?"             nini: "без понятия, хëн".             ho-ya: "иди, развеешься хоть".             ho-ya: "я тебя прикрою".       Чонин задумчиво губу жует, глядя в экран телефона, и его так смущает, что его брат (чёрт знает сколько -юродный, слишком дальний родственник по отцовской линии) уже так много знает, а ещё и прикрывает теперь. Ян никогда проблем не вызывал, было дело, подрался в младшей школе, потому что девчонка сказала ему, что у него стрёмный рюкзак, а тот был с Железным человеком. Победил, кстати, не он, но это дело десятое. Чонин не то чтобы примерный ученик, просто проблем не вызывал никогда. Да и откуда в милом старшекласснике с брекетами и лисьими глазами проблемы? А проблемы были.       Нини растрепывает отросшую челку. После примерки нескольких школьных рубашек он понимает, что идёт не на утренник в детский сад, чтобы напяливать костюмчик, поэтому приходится признать, что из его гардероба под свободный стиль подходят только его оверсайз худи и серые джинсы, порванные на коленках. Чонин не уверен. Он хочет выглядеть круче своего, он хочет, чтобы на него люди оборачивались с восхищенными вздохами, но сейчас он видит только брекеты и лисьи глаза, такие несчастные, будто бы сбежал он из той французской сказки. А он сбежал.       Маленький принц, приручивший грустные лисьи глаза Чонина, то ли бесил, то ли нравился, и оба чувства приводили к тому, что с самого первого дня, с самой первой встречи, из которой он запомнил только крашеные рыжие пряди ("стоп, а разве в старшей школе можно красить волосы?") и бас, срывающийся с губ, растянутых в улыбку, волосы эти и низкий голос являлись во всех снах Яна.       Он понимает. Вроде как краш, причëм полный.       Он знает. Вроде как первая влюбленность, такая, что бывает только в старшей школе и только с теми, у кого сердце такое же наивное, как у Чонина.       Феликс, эта первая любовь, школьная и невинная, как бывает только в фильмах, удивлённо подскакивает со скамейки, когда Ян покашливает рядом, и Чонину кажется, что его сердце сходит с ума от одного вида старшего: бьётся так гулко, так бешено, что он не слышит тихих слов приветствия. И не спасает даже то, что он пялится всё это время на губы парня, потому что мысли только о том, как они мерцают в свете фонаря.       – Что?       – Я думал, ты не придёшь, – говорит Ликс, и губы, с которых Ян глаз не сводит, дёргаются в неловкой улыбке. Видеть, что не только Чонин думает, какая же это всё глупая затея – встретиться непонятно зачем в парке под гудящий осенний ветер, приятно. – То есть я рад конечно, что ты пришёл. Прости, ляпнул, не подумав.       С Феликсом солнечно даже глубокой ночью, и знали бы родители Чонина, что идёт он не к тёте и дяде Ли (Минхо-хëн всё же отпросил) на ночëвку, а к парню (кстати, тоже Ли, так что почти), сверкающему блёстками на щеках, рыжими сухими волосами и своей широкой улыбкой, то возможно бы всё равно одобрили. Не одобрили бы только записку, из-за которой Ян оказался тут, но её он спрятал глубоко в кармане своего синего рюкзака со значками Железного человека, чтобы навсегда запомнить каждую ровную букву почерка Ликса.       "я вижу, как ты пялишься на меня. гоу сегодня ночью пересечёмся".       Чонину жаль, что этот кусок бумаги, пропахший чужим сладким парфюмом, он не спрятал сразу за музейным стеклом, а испоганил своими едва различимыми словами: "драться будем?"       Записка вернулась почти сразу же: "или целоваться, как уж пойдёт".       Ян запомнит этот день навсегда, наверное, потому что впервые его грустные лисьи глаза привлекли кого-то такого недостижимого, несмотря на то, что в столовой они постоянно сидели буквально за соседними столами.       Но Чонину непонятно только, будет ли всё же Феликс его бить, хотя даже получить кулаком по скуле от такого человека – это предел мечтаний.       – Ты блестящий.       Ликс вздрагивает, ведь за те полчаса, что они шатались по ночному городу, Чонин впервые перебил нетерпеливые порывы ветра и шелест опадающих листьев. На мосту красиво, город светится своими огнями, прямо как Ликс с веснушками из янтарных блёсток. Ян и не знал, что тот любит красить губы сладко пахнущим тинтом (на вкус, наверное, тоже сладкий?) и сыпать себе на щёки глиттер, потому что в школе хоть ему и прощают мандариновые волосы, но вот за косметику выгонят сидеть дома стопроцентно.       – Просто захотелось, – пожимает он плечами, и Чонину это нравится (до бабочек в животе, хочется добавить, любовь ведь первая и приторная), потому что Феликс – тот, на кого уж точно обернутся с восхищённым вздохом. А Ян так и делал. Оборачивался и вздыхал восхищённо. – Я тебе нравлюсь?       – Нет.       Чонин врёт безбожно, отчего Ли заливается звонким смехом, собирая искорки-блестяшки в морщинках у глаз.       – А чего тогда постоянно пялишься на меня? Грустно пялишься, так только влюблённые смотрят.       Феликс глядит прямо в глаза, а Чонину нечего ответить, кроме как смотреть своими грустными лисьими глазами.       – Потому что ты меня приручил, – улыбается он, обнажая брекеты в смущении, – и ты должен понести ответственность за меня.       – Чего? – низкий голос звучит озадаченно, и Яну всё не даёт покоя вопрос, а так ли сладок тинт на губах Ликса, как он пахнет. Это глупо, отвратительно, да и вообще опрометчиво, Чонин знает. Он не примерный мальчик, да что там говорить, но проблем никогда не доставляет, и кто он такой, чтобы доставить проблемы? Мальчик с лисьей усмешкой на тонких губах, который склоняется к чужому лицу, оставляя лёгкий поцелуй на чужих губах. Тинт оказывается и правда сладким – Ян неловко слизывает со своих уже губ, потому что непривычно чувствовать на них что-то помимо простой гигиенички. И сразу же отворачивается, краснея ушами и щеками.       – Ты бесишь меня, – говорит Чонин Феликсу, который уже минуту загруженно пялится на свои жёлтые кеды. А под искусственными веснушками из глиттера горит румянец. – Столько проблем у меня из-за тебя. С дыханием, с головой. С сердцем. Вот и пялюсь.       – Так мне ещё в любви не признавались, – говорит тихо, но так низко и красиво, что Ян в который раз за день теряет привычный ритм сердца.       – А кто-то уже признавался? – Чонин хмурит брови, потому что теперь оно ещё и болело. А вдруг опоздал? Вдруг всё это, чтобы прекратить их неловкие улыбки друг другу в школьных коридорах и сообщить, что кое-кто опоздал со своими грустными глазами и влюблёнными вздохами. Ликс поднимает взгляд, моргает, смешно корчит рожицы в задумчивости и расплывается в улыбке – кошачьей и донельзя довольной.       – Нет.       – Тогда чего ты…       – Так не признавались же, – говорит парень, и яркий, как его глиттер, смех разносится по мосту, сотрясая воду под ногами, потому что та волнами расходится – и пусть дело в ветре, Чонин искренне верит, что дело в великом смехе Феликса. – Это неловко и тупо. То есть я тебя позвал, я думал, но не думал одновременно. Ты такой красивый и грустный всегда. И брекеты у тебя классные. Всегда было любопытно, а они мешают, если целоваться?       – Не проверял, – пожимает плечами Чонин. – Давай проверим.       – Чего? Так сразу? Давай, что ли, хотя бы на пару свиданий сходим, – говорит Феликс, и снова его лицо загорается смущением. – Успеем. Я думаю.       Успевают они встретить рассвет, гуляя по бесконечным улочкам Сеула, и замёрзнуть до красных костяшек пальцев, что приходится их греть дыханием друг друга. Рассказать друг другу от и до – про жизнь свою и чужую, про вкусный кофе из закрытой кофейни, про сны и листопад, и Чонину к утру кажется, что более близкого друга у него нет, но и в то же время, что более сладких губ он не пробовал. Яну странно, что все их неловкие улыбки в школьных коридорах заканчиваются мягким поцелуем и перетекают в те же неловкие улыбки, но чуточку счастливее – так он думает. Чонину не казалось, что его лисьим взглядом и брекетами можно кого-то, как Феликса, приручить.       Когда глубоким утром под глумление Минхо-хёна (“ну чего, целовался со своим парнем?”) Чонин заворачивается в одеяло, телефон непрерывно вибрирует, и оба – хён и Ян – тут же заглядывают в экран.       “я всё смотрел на тебя в школе и думал”.       “ты такой красивый, со своим взглядом лисьим и милой улыбкой”.       “вздыхал каждый раз, думая, что ты заметишь и сам пригласишь”.       “а пригласил я”.       “и брекеты, кстати, не мешаются”.       – Фу, позови его в следующий раз, Нини, – ржёт Минхо, – а то жаль парня, заставляешь его ждать. И что, правда не мешают?       – Отвянь, – бурчит Чонин, красный весь, потому что любовь – первая и школьная.